Резьба по живому

Подъезд легко найти. Одно время Франко строил далеко идущие планы о том, чтобы подбросить зажигательную бомбу в соседний дом, где обитал Ча Моррисон, его давний враг. Теперь Фрэнка удивляет, что этот чувак так сильно его волновал, что сам он вообще задумывался о подобных вещах. Какое великое преступление совершил Моррисон против него или он против Моррисона? Ничего такого не приходит на ум. Одни разговоры, которые набирали обороты, становясь диковинной чередой угроз и ответок. В остальном же у них было ноль оснований для конкуренции. Они взаимно подогревали этот конфликт, чтобы придать своей жизни драматизма, силой воображения превращая вражду в жестокую реальность.

Он заходит в соседний подъезд и понимает, что не может вспомнить, в которой из шести квартир живет Джун. Он без понятия, какой фамилией она пользуется. Не видно ни таблички с ее девичьей фамилией Чизем, ни, слава богу, таблички с фамилией Бегби, которой она стала пользоваться и под которой зарегистрировала Шона и Майкла, хотя они с Франко никогда не были расписаны. Ни одна из дверей не наводит на мысль о большом богатстве, поэтому он останавливает выбор на той, что сильнее всего вопиет о нищете. Она выкрашена черной краской, немного пролившейся на дверную раму, и выглядит раздолбанной. Скотчем приклеен желтеющий клочок бумаги, где написано, что здесь проживает ДЖ. МАКНОТОН. Франко стучит в дверь – и точно, открывает Джун.

С тех пор как он мельком видел ее на материных похоронах, на удивление жирную, Джун еще сильнее раздалась. Невозможно подогнать эту ее версию к той худой и дерганой из воспоминаний. Она смотрит на него, и на одну мучительную секунду кажется, будто она собирается его обнять. Губы у нее дрожат, а глаза умоляют. Но потом она резко разворачивается и скрывается внутри. Атакуемый запахом кошачьей мочи и старого, застывшего фритюрного жира, но в первую очередь – застоявшегося табака, Франко заходит в квартиру вслед за ней.

Ему трудно поверить, что он видит ее перед собой. Она садится напротив в выгоревшее цветастое кресло из гарнитура, великоватого для тесной муниципальной халупы. Уму непостижимо, какое маленькое здесь жилье. Комната как бы выставляет все свое убожество напоказ.

– Так нечестно, – говорит Джун, явно накачанная антидепрессантами. Глаза у нее мутные и ввалившиеся, а голова напоминает луковицу, хотя когда-то была черепушкой, обтянутой кожей.

– Угу, – соглашается он, и тут в комнату настороженно входит пацан лет четырнадцати. Он с вызывающей воинственностью ухмыляется Джун, подбирает с журнального столика пачку сигарет и быстро уходит.

– Твой? – спрашивает Франко.

– ЭТО МОИ СИГИ! – орет она вслед ушедшему пацану, снова закуривая.

– Не сиги, а парень.

– Угу, Джерард. – Джун затягивается, всасывая щеки. – Еще у меня Андреа и Хлоя… Кроме наших с тобой Майкла и Шона…

Взгляд у нее стекленеет, и она подносит к глазам салфетку, вырванную из коробки на журнальном столике. Пока Джун хрипло кашляет, Франко наблюдает за ее трясущимся телом: груда жира колышется под бесформенной, застиранной повседневной одежонкой. Первая беременность и рождение Шона угробили ее тело, но оно не раздулось, а, наоборот, превратилось в скелет из Бухенвальда, и после этого Фрэнк практически потерял к ней интерес. Буркнул что-то типа «ебаный в рот», когда она сказала, что ждет Майкла. С одной стороны была тюряга, а с другой – их домашняя совместная жизнь, и он помнил Джун в голубом свете от телика, за пеленой сигаретного дыма. Так и оставшись спецом по потреблению табака, теперь она раскабанела, а кожа у нее стала такого же землистого цвета, как у него после самой долгой отсидки. Джун снова затягивается, и ее пухлые щеки так глубоко проваливаются, будто ей повыдергивали все зубы.

– Так ты, значит, наново женился?

– Угу, офицально, – сообщает он, невозмутимо глядя на нее и взмахивая кольцами, – не просто гражданским браком. Так было надо из-за моего иммигрантского статуса. Хотя мы и сами хотели. Если любишь, почему не признаться?

Джун слегка ощетинивается:

– Угу, говорят, это та американочка, с которой ты познакомился в тюряге.

– Угу, она была арт-терапевтом. – («Она ждет, что я скажу: я в курсах, как это выглядит. Нахуй».) – Молодая, красивая, умная, из богатой семьи. У нас две прекрасные дочери. А ты как? Крутишь с кем-то шуры-муры?

Джун поднимает на него глаза и, успев покачать головой, закашливается до слез.

– Это курево сведет тебя в гроб, – замечает он.

Она втягивает немного воздуха и пыхтит:

– А ты типа как завязал?

– Угу. И с бухлом то же самое. Обрыдло все это.

– А как остальное? Мордобой там?

– Угу, в печенках уже эта тюряга. Художеством нехило можно заработать, и мне это по приколу.

Джун немного наклоняет голову набок, и та словно утопает в туловище, потому что шею не разглядеть.

– Ты всегда классно рисовал. Еще в школе.

– Точно, – смеется Франко.

– Энджи Найт, как услышала, что ты приехал, приходит ко мне и такая… – Джун кокетливо гримасничает, и это выглядит несуразно. – «Вот что я тебе скажу, Джун, не удивлюсь, если вы с Франко снова вместе сойдетесь».

– А я удивлюсь, – безжалостно говорит Франко и думает: «Какая же, блядь, дурища! И почему я раньше не замечал? Наверно, и сам был не лучше».

Лицо Джун резко багровеет. Преображение настолько внезапное, что на секунду Франко чудится, что у нее припадок. Потом она начинает причитать:

– Наш сыночек, Фрэнк, Шончик, что ты собираешься делать? Кто-то убил нашего мальчика, а ты ничего не делаешь!

– Ну ладно, пока, – говорит он, вставая.

До боли знакомый расклад. Они шепотом, со злобой и неприязнью осуждали его за рукоприкладство, пока им не надо было разобраться с каким-нибудь говнюком, и тогда Франко вдруг становился супергероем. Манипуляторы. Он обсуждал все это с Мелани и своим наставником – Джоном Диком, тюремным надзирателем. Он устраивал их всех таким, каким был. И до сих пор устраивает. Он оставит их здесь, в Эдинбурге. Пусть захлопывают перед ним дверь, пусть заключают его в лицемерные объятья – это не играет никакой роли: он свалит от них всех подальше.

– Найди тех, кто это сделал, и накажи их, Фрэнк, у тебя классно выходит! – кричит она ему вдогонку.

Тут он уже останавливается. Поворачивается, чтобы посмотреть на нее.

– Я жалею, что отмудохал тебя пару раз. Один раз, когда ты еще носила его, – говорит Фрэнк. – Это было херово.

– Боже, поздновато как-то извиняться!

– А кто извиняется? Это было херово, – признает он, – но я не жалею, что ударил тебя. Мне просто пофиг. И всегда так было. У меня с тобой никакой эмоциональной связи. Так с какого мне жалеть?

– Я – мать нашего… ты… – Джун захлебывается, а потом вдруг взрывается: – Ни с кем у тебя нету эмоциональной связи!

– Гнев – это эмоция, – говорит Франко, открывает дверь и уходит.

Он спускается на первый этаж, выходит на улицу и направляется к автобусной остановке. Вспоминает ночи с Джун. По молодости она была аппетитная, с упругим и крепким телом, таким же возбуждающим, как и дерзкая взбитая челка, и еще она так блядовито жевала жвачку, заводя его и раздражая в одинаковой степени. Но он не помнит, чтобы когда-нибудь ласкал ее. Только жестко трахал.

У него в кармане два телефона: труба из «Теско» такая холодная, грубая и мертвая; ее он отодвигает и ласково сжимает стильный американский айфон. Вспоминает Мелани: как они лежали ночью в обнимку, ее запах, когда ее светлые волосы щекотали ему ноздри. Серповидное родимое пятнышко у нее на запястье. Любовь проступала сквозь их кожу, точно кровь. Мелани становилась его самым нежным и уязвимым местом. Так что, если бы кто-то захотел пырнуть его ножом, лезвие прошло бы вначале сквозь нее. И вонзилось бы в ту часть его тела, что размякла от любви.

13

Партнер по танцу 2

Наконец-то я увидел эту американскую блондиночку, за которую все кругом трындели. Новость разлетелась по тюряге, как вирус. Народ валом валил на ее уроки рисования: все ловили улыбку, вдыхали запах духов. В общем, накапливали дрочильный материал. Когда тебя закрывают на киче, открывается творческий простор для буйной сексуальности. Последний глоток свободы.

А я просто подумал: зачем? Вот зачем она этим занимается? Она же обеспеченная. Какого вообще работать с отбросами общества? Но она меня удивила. Мало того что человек хороший, так еще сильная и справедливая, а не рохля какая ни то. Да, у нее были все козыри на руках, но она решила изменить жизнь самых подорванных и конченых.

Помню, на том первом уроке она была в облегающем зеленом свитере и черных лосинах, с зеленой лентой в волосах. Я думал о том, как буду потом всю ночь гонять елду, вспоминая ее. Но я и секунды не дрочил. Просто лежал и перебирал в памяти ее слова, голос, лепил романтические фантазии. Из-за них я стал жалким и слабым. Зато воображал, как разговариваю с ней наедине. Без смешков и комментариев всех этих козлов из группы. Но как с ней заговорить? Я даже не пытался. Я работал.

Как раз тогда начал «Партнера по танцу» – портрет Крейга Лиддела, погоняло Охотник. За убийство этого чувака мне впаяли нехилый срок – моя вторая судимость за неумышленное убийство (суд признал это самообороной, и правильно сделал). Это была наша третья стычка: первый раз – в тюрьме, когда верх взял он, второй – на старом мукомольном заводе в Нортумберленде, где победа осталась за мной. Махач на парковке стал решающим. На картине лицо Лиддела не ухмылялось и не морщилось от ледяного презрения или кровожадного бешенства, как при нашей встрече, а открыто улыбалось. Вокруг него роились призраки мужчин, женщин и детей. И вот ко мне подходит заинтригованная Мелани Фрэнсис. Расспрашивает о моей работе. Так она это назвала: не картина, а «работа».

Я сказал, что это чувак, которого я убил. И окружающие его люди, жизнь которых я изменил. Его семья и друзья. Были и другие: женщины, которых он никогда не узнает, дети, которых у него никогда не будет, и места – Эйфелева башня, статуя Свободы, – которых он никогда не увидит.

– Вы мечтаете увидеть эти места? – спросила она.

Я заглянул в ее темно-синие глаза и впервые, с потрясением и ужасом, врубился, что мечтал.

– Да, – сказал я.

Я запал на нее с самого первого дня. Бред какой-то. Я набрался наглости и фантазировал о нашем совместном будущем, когда еще не сказал ей почти ни слова. Я представлял нас вдвоем в Америке, в большом кабриолете, как мы едем в Биг-Сур и в парк «Джошуа-три». Я искал и не находил слабины в ее теплом миссионерском свете, даже не мог определить его источник: политика, религия, философия или просто бунт против ее привилегированного класса? Мне было начхать. У меня появилась мотивация, и я старался как можно больше читать, продираясь сквозь свою дислексию, пока мозги не закипят. Слушая аудиокниги, я наконец научился разбирать все эти кракозябры. Она была, конечно, мощным катализатором, но эта перемена произошла не только из-за нее.

Мне надоел ширпотреб из серии «Настоящее преступление» – книжки, по которым я учился читать: в основном это была убогая меркантильная хренотень, написанная всратыми журналюгами, чтобы поразить детвору, и дебилами, у которых никогда яйца не расправятся. Я читал литературку посерьезнее. Философию и историю искусства. Биографии великих художников. Для общего развития, понятно, но и чтобы ее поразить.

Но кто она была такая? Она была хорошая и сильная, а я плохой и слабый. Это-то меня и убило. То, что я слабый. Мысль дурацкая: она шла вразрез со всеми моими представлениями о собственной персоне, вразрез с тем, каким я себя сознательно долгие годы лепил. Но разве сильный человек стал бы полжизни терпеть, чтоб его сажали под замок, как скотину?

Я был одним из самых слабых людей на планете. Мой контроль над чернушными импульсами стоял на нуле. Потому-то по мне тюряга всегда и плакала. Если какой-нибудь пиздливый говнюк раскрывал варежку, надо было угондошить его на месте, и я тут же вертался на нары. Выходит, все эти утырки полностью управляли моей судьбой. Это стало для меня первым большим прозрением: я был слабым, потому что не мог собой управлять. Мелани собой управляла. Чтобы находиться рядом с таким человеком, жить свободной жизнью, и не на съемной хате или по программе для тех, кто за чертой бедности, и даже не в пригороде, связанным по рукам и ногам пожизненными долгами, мне надо было освободить свой разум. Научиться управлять собой.

Так я ей и сказал.

14

Наставник

Вчера вечером Франко вернулся к Элспет довольно рано и позвонил Мелани по американскому телефону. Батарея наконец разрядилась прямо посреди разговора. Он расстроился, потому что чувствовал: она как раз собиралась взять быка за рога. Труба из «Теско» – как будто родом из эпохи до трех крайних отсидок. Лежала у него на ладони, словно последний представитель вымирающего вида. Он включил зарядку в сеть и стал накачивать этот труп электричеством, проверяя, можно ли его реанимировать. По совету продавщицы Франко кинул на счет десять фунтов.

– Двадцати многовато будет, – серьезно сказала она.

Тогда он недоверчиво покачал головой. Но теперь понял, что она имела в виду: эта хрень вообще должна была развалиться на части, как только он выйдет из дверей супермаркета. Теперь надо не забыть купить переходник для штатовской зарядки. Он думал, что справился с джетлагом, но тот вдруг долбанул кувалдой по башке, так что Франко лег пораньше и заснул без задних ног.

Встав унылым утром, он готовит свой обычный завтрак – из продуктов, за которыми заскочил в «Уэйтроуз»: заменяет швейцарский сыр фетой, и на этот раз удается уломать сестру. Когда они рассаживаются вокруг кухонного стола – все, кроме Грега, который рано ушел на работу, – Элспет спрашивает:

– Ну и как Джун?

– Так же само. Тока еще жирнее, – отвечает он.

Джордж и Томас лыбятся, но под строгим взглядом Элспет серьезнеют.

– Она тебе говорила за приготовления к похоронам?

– Угу, но там ниче такого, кроме того, что мы и так не знаем: в пятницу, в два часа в Уорристоне, и оплачиваю все я.

– Ну это ж твой сын, – Элспет зыркает на него, – и у тебя есть бабло, а у нее нет.

– А я разве жалуюсь?

Элспет с сомнением смотрит на него, но видит, что мальчишки заинтересовались, и потому идет на попятный:

– Грег сказал, отпросится после обеда.

– Я ж ему сказал: не надо.

– Мы же родня, – заявляет она, с вызовом глядя на него. Никакой реакции: он просто уставился в тарелку.

– От интересно, а что бывает после смерти? – говорит Джордж.

«Нихуя, – думает Франко. – Просто перестаешь существовать, и всё». Открывает было рот, но, подумав, решает, что не ему об этом говорить.

– Поменьше болтай, – рявкает Элспет, – доедай лучше.

– Ну просто странно: прикиньте, мы никогда уже не увидим Шона, – говорит Джордж. – Никогда в жизни.

– Никто не знает, – вставляет Франко.

– Как думаешь, ты попадешь в ад или в рай? – спрашивает его Томас.

– Может, и туда и туда сразу, – говорит Франко. – Может, между ними есть типа такой переход и, когда тебе обрыднет в одном, можно для разнообразия сгонять в другой.

– Типа как на каникулы? – спрашивает Томас.

– Типа как автобус между терминалами аэропорта, – подсказывает Джордж.

– Угу. – Франко задумывается. – А чё такого? Если никто не знает, что происходит потом, может быть все, что мы себе представим, ну или, может, ничего вообще.

Томас еще в режиме каникул.

– Каникулы в аду, – мечтательно говорит он.

– Плавали – знаем. – Фрэнк Бегби смотрит на сестру: – Помнишь, как мы ездили в «Батлинс» в Эре? – Поворачивается к мальчишкам: – Та не, ваша мамка не помнит, она была еще лялькой.

Мальчишки смотрят на мать в каком-то мистическом восторге, пытаясь это переварить.

– Маманя была пеленашкой? – говорит Джордж, прикрывая глаза и словно пытаясь вызвать мысленный образ.

Элспет поворачивается к сыновьям:

– Так, а ну оба, шнеля!

– Сто лет этого слова не слыхал, – говорит Франко.

– А что оно значит? – спрашивает Джордж.

– Оно значит «в темпе», – резко говорит Элспет, – так что меньше разговора, больше хардкора.

Когда племяши уходят, Франко откидывается на спинку стула.

– А кто так говорил? Старый дедуля Джок?

– Как и «Батлинс» в Эре, это было еще до меня, – раздраженно говорит Элспет. – Какие планы на сегодня?

– Встречаюсь со старым другом.

– Видать, еще один урел одной ногой на нарах. – Элспет хрустит тостом.

– Угу. – Франко берет чайник и доливает себе в кружку. – Причем отмотал поболе моего.

Элспет презрительно качает головой:

– Какой же ты слабак, Фрэнк. Не можешь сам с собой справиться…

Франко поднимает руку, перебивая ее: