Помоги проекту - поделись книгой:
При Ермолове Вельяминов был начальником штаба Отдельного Грузинского корпуса. Он знал Кавказ и горцев. Даже сотрудничал с Академией наук, но довольно жутким образом. Когда офицеры ехали докладывать Вельяминову, то везли с собой отрубленные головы горцев. Командующий их покупал, а затем отправлял черепа петербургским академикам для антропологических исследований.
В тот день с докладом к нему пожаловал офицер с толстым портфелем. Увидев поклажу, подготовленную к докладу, Вельяминов зло покосился на посетителя и вышел в другую комнату со словами: «Ныне не твой день, дражайший». Через некоторое время генерал вернулся и начал нервно прохаживаться взад-вперед, косясь временами на портфель. Затем с кислой миной спросил: «Да что это у тебя, дражайший, сегодня так много к докладу?» Офицер спохватился и поспешно ответил: «Это, ваше превосходительство, проект покорения Кавказа флигель-адъютанта полковника Хан-Гирея, присланный военным министром на ваше заключение». Облегченно выдохнув, Вельяминов произнес равнодушно: «А, пустоболтанье! Положи, дражайший, на стол, я рассмотрю».
Долго проект нетронутым лежал на столе командующего, покрываясь пылью. Через несколько месяцев Вельяминов умер, так и не рассмотрев его.
Черкесский аристократ Султан Хан-Гирей выполнял в 1837 году роль царского эмиссара. Он должен был подготовить горцев к изъявлению покорности российскому императору, который посещал Кавказ. Из этой затеи ничего не вышло. Но почему именно Хан-Гирею доверили столь важную миссию? Кем он был? И как оказался столь близко к Николаю I?
Хан-Гирей был черкесским аристократом крымско-татарского происхождения. Его полное имя звучит очень торжественно — Крым-Гирей Махмет (Мамат) Гиреев Хан-Гирей. Его отец бжедугский князь Махмет Крым-Гирей еще в 1815 году выбрал сторону России, отказавшись от заманчивого предложения турецкого правительства. Поступив на службу в Черноморское казачье войско, он получил чин войскового старшины (соответствовал майору). К этому времени Хан-Гирей достиг уже семилетнего возраста. «Русская» служба отца стала не только смутным воспоминанием детства, но и примером. Махмет Крым-Гирей служил «белому царю» верой и правдой: сражался с непокорными горцами, участвовал в переговорах, давал дельные советы командованию. В 1821 году в одной из бесчисленных стычек Крым-Гирей получает сразу несколько ранений и вскоре умирает.
Хан-Гирея и других сыновей верного Крым-Гирея не оставляют без попечения и заботы. Хан-Гирей отправляется в Тифлис, где сам Ермолов определяет его на обучение в Тифлисское благородное училище. Юный черкес учился превосходно, быстро схватывая те скромные познания, которые ему могли предоставить в кавказской столице. Заметив и оценив таланты Хан-Гирея, Ермолов способствует его переводу в Петербургский кадетский корпус.
Петербург. Какое впечатление на горца могла произвести помпезная имперская столица? В 1834 году в город на Неве прибыл шапсугский князь и русский офицер Бесльний Абат, на услуги которого в деле «умиротворения» Кавказа очень рассчитывал Николай I. Переводчиком при нем назначили Хан-Гирея. Осматривая Зимний дворец, прогуливаясь по широким петербургским проспектам, наблюдая за гвардейскими парадами, Бесльний Абат с трудом скрывал свой восторг. Но со своим соотечественником-толмачом он был откровенен: «Я удивляюсь всему, что мы видим, потому что ничего подобного мне не случалось встречать, но стараюсь это скрыть от русских, а то они, пожалуй, подумают, что мы вышли из пещеры и ничего не знаем». Давно привыкший к масштабам столицы империи, Хан-Гирей снисходительно улыбался, вспоминая похожие чувства, овладевшие им во время первого знакомства с городом Петра.
Обучение в кадетском корпусе стало водоразделом в жизни Хан-Гирея. Теперь его настоящее и будущее оказалось связано только с Российской империей и с царской службой. Вероятно, именно в это время Хан-Гирей мог почувствовать, как рвется его связь с традиционной черкесской жизнью, как он становится все более чужим и далеким для своих соотечественников.
В этой трагической двойственности мировоззрения заключался парадокс жизни кавказского горца на русской службе. Он словно приобретал второе тело, которое теперь принадлежит императору, повинуется долгу службы. Но первое оставалось телом горца, продолжавшим ощущать узы крови и дух солидарности в борьбе за свободу.
Эти нравственные терзания горца описаны другим черкесом, также обучавшимся в одном из столичных кадетских корпусов, Адыль-Гиреем Кешевым: «…я окончил свое образование точно так, как сотни моих соотечественников, т. е. вступил в жизнь с весьма скудными, поверхностными сведениями. Если я вынес из корпуса стремление к добру и надежды на широкое поприще, то мое полуобразование не обошлось мне даром: оно легло нерушимой стеной между соотечественниками и мною, сделало меня чужим между своими. На меня смотрели не иначе, как на пришельца; даже в родной семье я был скорее гостем, чем необходимым членом. Стоит ли таких огромных жертв мое жалкое полуобразование? Зачем я не отверг его, как чуждый нашей почве плод, как источник постоянных огорчений? Какую пользу оно принесло мне? Какую пользу принес я своим соотечественникам? Не получа никакого образования, я жил бы как и все черкесы, т. е. наслаждался бы вполне счастливым неведением, не заботясь о том, что будет с моими соотечественниками, скоро ли они выйдут из мрака заблужденья, словом, не думал бы ни о чем больше, как о статном коне и красивой винтовке. Все это я сознавал очень хорошо, но отстать от своих привычек, своротить с прямого пути не мог. Да есть ли какая возможность переиначить себя, насильственно уничтожить то, что составляет единственное наше утешение в жизни, наше нравственное бытие? Разве один ханжа способен действовать наперекор своему внутреннему убеждению?»
Судьба горца на русской службе вынуждала его или умертвлять свое природное «кавказское» тело, или отказаться от другого, которое было собственностью империи. При любом раскладе жизнь оказывалась предательством, в первом случае своего народа, а во втором — царя. Хан-Гирей выбрал службу. Он искренне надеялся, что с помощью имперской власти сможет способствовать благоденствию всех горцев.
Хан-Гирей в составе русской армии воевал с персами в 1826–1828 годах, а затем с турками в 1828–1829 годах. В чине поручика он возвратился в Петербург. Здесь служил в Лейб-гвардии Черноморском эскадроне, а затем перешел в Лейб-гвардии Кавказско-горский полуэскадрон, о котором нужно сказать хотя бы вкратце.
Этот полуэскадрон состоял из представителей горской аристократии или горцев, особенно отличившихся на российской службе. Сформирован он был в 1828 году для несения конвойной службы при императорском дворе. Избранные горцы должны были охранять Николая I. Полуэскадрон находился в ведении шефа жандармов и царского любимца Александра Бенкендорфа, который так описывал цели его создания: «Напитанный дикостью и раздражительностью горский народ, враждующий с русскими, не может познать истинной причины беспрестанной вражды и удостовериться в желании Российского государя не уничтожать свободу горцев, а напротив того, даровать благоденствие, каким пользуются и другие его подданные. Чтобы внушить предварительно хотя некоторым из них эти благотворные виды, должно стараться приготовить их в положении, в котором спокойствие души дает возможность человеку выслушать и вникнуть в то, что ему объясняют. На этом основании сформирован был Лейб-гвардии Кавказско-горский эскадрон и, чтобы более доказать горцам желание государя императора прекратить вражду, назначен в Собственный Его Императорского Величества Конвой». Историк Владимир Лапин обратил внимание на ритуальный характер организации горского полуэскадрона, «кумыки, лезгины и чеченцы в царском конвое были зримым и понятным символом присоединения Дагестана и Чечни».
Но здесь можно выделить и другие мотивы. Бенкендорф признавал, что невозможно сразу перевоспитать на нужный империи лад весь Кавказ. Полуэскадрон замышлялся как школа подготовки авангарда по-новому образованных и воспитанных горцев. Выпускники этой школы служили для своих «диких» соотечественников, продолжавших отчаянную и «вредную» борьбу, примером благополучной жизни верноподданных «белого царя». В 1836 году главнокомандующий на Кавказе барон Розен в рапорте военному министру Чернышеву отмечал, что «цель правительства в приглашении на службу горцев состоит в том, чтобы скорее сблизить их с нами, смягчить их нравы, и вместе с тем дать им понятие о силе и могуществе России».
Идея была не нова. Еще австрийская императрица Мария Терезия (1740–1780) «окружила себя лейб-гвардией из венгерских дворян», которых учили почитать династию и быть преданными империи. Таким путем венгерское дворянство превращалось из оппозиции в опору престола Габсбургов.
Хан-Гирей и другие горцы учили русский язык, общались с сослуживцами из других гвардейских частей. Начальство строго следило за тем, чтобы их не обижали. Бенкендорф прописал свод правил обращения с горцами. Вот некоторые из них: «Не давать свинины и ветчины. Строго запретить насмешки дворян и стараться подружить горцев с ними. ‹…› Телесным наказаниям не подвергать… Не заставлять самих чистить свое платье. ‹…› Не препятствовать свиданию с единоплеменниками».
Но случались и скандалы. Некоторые горцы, очутившись вдали от дома, пускались во все тяжкие: драки, дуэли, дебоши и прочие «прелести» молодой разгульной жизни. Начальство было обеспокоено растущим числом подобных случаев. В рапорте военному министру Чернышеву Бенкендорф называл причиной неприятностей то, что во вверенное ему подразделение присылаются «люди низкого происхождения». Шеф жандармов настаивал на «строгой разборчивости» в выборе горцев для службы в гвардейском полуэскадроне, поэтому было решено отправлять на службу в Петербург только представителей тех народов, которые имеют аристократию — князей и дворян. Первых делали юнкерами, а вторых оруженосцами. Так социальная иерархия сохранялась и в императорской гвардии. В этом николаевское правительство видело залог дисциплины и спокойствия. Но неприятности все равно случались.
Хан-Гирей выделялся среди всадников полуэскадрона знатностью происхождения, уже имевшимися заслугами и проявленными способностями. Он приобретает доверие Бенкендорфа, а через царского фаворита становится известным и Николаю I. Хан-Гирей делал успешную карьеру, завоевывал уважение начальства, был на виду. Как писал он сам: «Заслужить хорошее внимание начальства я поставлял всегда первейшею целью моей жизни».
«Le charmant circassien» (очаровательный черкес) — так Хан-Гирея называли в петербургских салонах, всегда открытых для желанного гостя «с Кавказа». Горец завел знакомство с Николаем Гречем — издателем журналов «Сын Отечества» и «Русский вестник». Хан-Гирей приносил свои первые литературные опыты Гречу на дом, куда захаживали «звезды» русской литературы Пушкин и Лермонтов. В «Русском вестнике» публикуются повести Хан-Гирея «Черкесские предания» и «Князь Канбулат». Затем выходит и историко-этнографический очерк «Вера, нравы, обычаи, образ жизни черкесов». «Статья сия не сбор заметок, часто непонятных и обезображенных: она принадлежит тому же автору, который подарил в прошедшем году „Русский вестник“ повестью „Черкесские предания“, и где в живой картине изображены были им также предания, быт и поверья черкесов, — писал Греч. — Черкесия — родина автора, обогатившего себя европейским просвещением, но не оставляющего ни веры, ни быта отцов своих, знаменитых между первейшими черкесскими князьями, хотя почтенный автор ознакомился с жизнью европейцев среди высшего петербургского общества. Нам остается просить его продолжить драгоценные заметки, которые, конечно, обратят на себя внимание не только русских, но и даже иностранных ученых. А какой материал для поэтов!»
1837 год — пик карьеры Хан-Гирея. Он произведен в полковники и назначен командиром Кавказско-горского полуэскадрона. Тогда же Хан-Гирей получает звание флигель-адъютанта и входит в свиту императора. Николай I называет Хан-Гирея, которому нет еще и тридцати, «черкесским Карамзиным», а императрица Александра Федоровна танцует с ним мазурку.
Российская империя не раз пробовала закончить войну с горцами мирным соглашением. Но все эти предложения сводились к требованию безоговорочной капитуляции или, как писали имперские начальники, «безусловной покорности». Накануне царской поездки на Кавказ (1837) для переговоров с горцами решено было послать Хан-Гирея. Почему выбор пал на «черкесского Карамзина», вполне понятно: представитель известного и влиятельного адыгского рода, верный и честолюбивый офицер. Лучшей кандидатуры в PR-менеджеры «белому царю» действительно было не найти.
Сам Хан-Гирей с воодушевлением встретил новое поручение императора. Военному министру он писал, что царское внимание считает «совершенным счастием». Хан-Гирей поспешил предложить собственную стратегию принуждения горцев к миру. Суть ее сводилась к давно известному положению, которое стало одним из принципов российской политики на Кавказе: лучше и легче иметь дело с князьями и дворянством, чем с вольными демократическими обществами. Родовитый аристократ Хан-Гирей писал: «всякого рода сношения с первыми, то есть с коленами, состоящими под управлением князей и подвластных им дворян, будут несравненно успешнее, нежели с последними, то есть с племенами, имеющими правление, похожее на демократическое или народное». Все это полностью соответствовало мнению военного министра Чернышева и императора Николая I. Хан-Гирей наверняка вновь заслужил одобрение начальства.
Прибыв на Кавказ, Хан-Гирей должен был убедить непокорных горцев, которые воевали с русской армией уже как минимум два десятка лет, выбрать депутатов для встречи с Николаем I. Далее эти депутаты, по замыслу Петербурга, «испрашивали у государя императора постоянного управления, которое, состоя под непосредственным ведением российского начальства, обеспечивало бы внутри их благосостояние». Занавес. Кавказская война триумфально окончена. Хеппи-энд по-царски. Таков был план, но это тот случай, когда бумага оказалась дороже написанного.
Опекать и направлять Хан-Гирея в его миссии назначили генерала Вельяминова. Состарившийся на Кавказской войне Кызыл-генерал (рыжий генерал), как называли Вельяминова горцы, сразу разглядел в замысле императорского флигель-адъютанта плоды столичных иллюзий. Алексей Александрович всегда славился своей самостоятельностью в отношении любого начальства. Его кумиром был Ермолов, с которым так неласково обошелся Николай I. Царю, несмотря на обиду, Вельяминов оставался верен, а вот в Хан-Гирее видел не более чем ловкого придворного «фазана», прибывшего на Кавказ за наградами и славой.
Генерал честно проконсультировал «очаровательного черкеса»: посоветовал людей, с которыми следовало встретиться, обозначил лучший маршрут следования, рассказал об особенностях коммуникации с Петербургом. В рапорте военному министру от 14 июня 1837 года Вельяминов написал, что искренне желает Хан-Гирею успеха, но добавил: «успех этот более нежели сомнителен».
Рыжий генерал составил несколько обстоятельных записок о том, как покорить Кавказ и все предлагаемые им меры были рассчитаны на годы методичной работы. Вельяминов предлагал увеличить количество войск на Кавказской линии, заселить край новыми казачьими станицами и планомерно перейти к наступательным действиям. Вместо этого ему предложили помочь присланному офицеру уговорить горцев сдаться и просить милости императора.
У Хан-Гирея ничего не вышло. В обществах, которые уже давно признали власть империи, ему оказали радушный прием. С выборами депутатов здесь тоже проблем не возникло. Так было в Кабарде и у бжедугов, но совсем иначе повели себя непокорные адыги — шапсуги, натухайцы, абадзехи. Они даже не стали слушать своего соотечественника: для них он стал чужим человеком в чужой одежде и с чужими мыслями.
Встреча Николая I с депутатами от лояльных горцев, и без того находившихся под российской властью, была бесполезной и носила печать фарса. Император это понимал, но других депутатов Хан-Гирей дать своему государю не смог. Царь был разочарован. Высочайшая милость быстро сменилась раздражением. Вернувшись в Петербург, Хан-Гирей почувствовал себя лишним при дворе и в обществе, где от былого всеобщего восхищения «очаровательным черкесом» не осталось и следа. В 1841 году Хан-Гирей ушел в отставку и уехал в Екатеринодар, где занялся исследованием быта и фольклора черкесов. Большим ударом для него стал запрет публикации большого труда «Записки о Черкесии», над которым он работал не один год. Николай I «законсервировал» Ермолова, которого подозревал в связях с декабристами, а теперь «замуровал» и Хан-Гирея, провалившего переговоры с горцами.
Хан-Гирей умер в 1842 году. Ему было всего 34 года. На Кавказе ходили слухи, что бывшего царского любимца отравили его же соотечественники, не простившие ему, а возможно, и его отцу русскую службу, которая в их глазах была постыдным предательством.
Слишком много поленьев жестокости полыхало в топке Кавказской войны. Сигналами семафора этот смертоносный локомотив было уже не остановить.
5. Долгая война
«Настоящий кавказец»
Молодой офицер ехал из Санкт-Петербурга в Тифлис с мыслями о подвигах, крестах и страстной любви красивой черкешенки. Грезить Кавказом он начал после запоем прочитанных романтических повестей Александра Бестужева-Марлинского. «Дико-прекрасен гремучий Терек в Дарьяльском ущелии. Там, как гений, черпая силы из небес, борется он с природой. Инде светел и прям, как меч, рассекший гранитную стену, сверкает он между утесами. Инде, чернея от гнева, ревет и роется, как лютый зверь, под вековые громады: отрывает, рушит, катит вдаль их обломки» — эти и другие строки из бестужевского «Аммалат-бека» офицер знал наизусть и мурлыкал себе под нос по длинной дороге в столицу Кавказского наместничества.
Из Пятигорска он выехал уже не один, а со спутником — убеленным сединой офицером из «настоящих кавказцев», который недолго наслаждался коротким отпуском на водах. О ветеранах казавшейся бесконечной Кавказской войны петербургский офицер кое-что слышал, но никогда ранее не сталкивался лично с этой породой людей. Путь до Владикавказа ушел на осторожное знакомство, но в Дарьяльское ущелье они въехали уже почти друзьями.
«А рассказывали ли вам в академии о Кавказе и здешней войне?» — спрашивал старый «кавказец».
«Да, на лекциях по военной географии. Мне хорошо известно, что самое храброе и враждебное нам племя — это кумыки», — отвечал выпускник Императорской военной академии.
«Кумыки?! Они давно покорены. Впрочем, думаю, вы еще многое для себя откроете во время службы. А пока позвольте дать несколько добрых советов, которые помогут сберечь вашу юную жизнь».
«Буду признателен», — смущенно проговорил офицерик.
«Вы все господа, приехавшие из России, воображаете, что по нашим дорогам можно прогуливаться как по Невскому. Нет, докладую вам, там будочники берегут вашу особу, а здесь надобно надеяться на собственные руки, на умение владеть оружием и никогда на проводников, негодяи при первом выстреле вас оставляют. Никогда в дорогу не ездите без оружия и учитесь им владеть, как владеют горцы: важная вещь, скоро выхватить из чехла винтовку и обнажить вовремя шашку; одевайтесь по-азиятски, и изучайте местные обычаи — пригодится; если есть возможность проехать на коне, никогда не меняйте его на тележку. Верхом вы царь местности — в случае нападения можете отделаться одною джигитовкою; а на повозке вы точно пленник, тут скорее надобно надеяться быть убитым, чем убить. Да не забудьте, что в местах не безопасных, где нужно проехать тихо, не кричите и не болтайте всякой вздор».
Громадные горы мрачно и с затаенной угрозой взирали на путников. Обескураживающие слова «настоящего кавказца» развеяли как дым все мечты молодого офицера. Он ехал на Кавказ за романтическими приключениями, а нашел угрюмых вояк, советующих поскорее расстаться с глупыми грезами и учиться науке выживания.
За перевалом начиналась Грузия. Следуя берегу реки Арагвы, попутчики достигли средневековой грузинской крепости Ананури. Завораживающе красивые виды, вкусный, хотя и незатейливый ужин вернули беседе дружеский тон. Молодой офицер узнал, что причиной раздражения кавказского ветерана была обида на командование, оставлявшее старого воина в старом чине.
«Повышения не дождаться», — сетовал на судьбу «кавказец».
Его уже несколько раз обходили вот такие молодые офицеры — выпускники военной академии или гвардейские питомцы, к которым начальство вынужденно питало особое расположение, опасаясь их высоких столичных покровителей.
В письме к другу Алексею Лопухину поручик Тенгинского пехотного полка Михаил Лермонтов обещал: «Может быть, когда-нибудь я засяду у твоего камина и расскажу тебе долгие труды, ночные схватки, утомительные перестрелки, все картины военной жизни, которых я был свидетель…» Роковая дуэль у подошвы Машука не позволила Лермонтову сдержать обещание. Прекрасный знаток края, он еще в первую свою ссылку (1837–1838) изъездил его вдоль и поперек — от Кизляра до Тамани. Лермонтов не только участвовал в экспедициях регулярных войск, но и возглавлял полупартизанский отряд, состоявший из казаков и волонтеров.
Лермонтов первым заметил, что на Кавказе сформировалось особое сообщество людей, которых объединяли не государственные границы или верность флагу, а образ жизни на южном пограничье империи. «Кавказец есть существо полурусское, полуазиатское, наклонность к обычаям восточным берет над ним перевес…» — писал Лермонтов в очерке «Кавказец». Лермонтовский герой не просто рядился в черкеску или хвастал дорогим кубачинским кинжалом, «он понял вполне нравы и обычаи горцев, узнал по именам их богатырей, запомнил родословные главных семейств».
Для «настоящего кавказца» служба превратилась в образ жизни. Русский солдат покорял Кавказ, но наблюдался и обратный процесс — Кавказ покорял русского солдата. С ним происходило примерно то же, что и с североамериканским фронтирсменом, который, продвигаясь все дальше вглубь Дикого Запада, переоделся в индейскую куртку, обул мокасины, поселился в бревенчатой хижине, завел дружбу с краснокожими и взял в жены хорошенькую скво.
Чтобы экзотическая окружающая среда запустила процессы мутации («существо полурусское, полуазиатское»), необходимо было время. Его было более чем достаточно.
С материалистической точки зрения категория времени не более чем фикция. Времени, по сути, нет. Существует лишь движение материи в пространстве, а все остальное — проблемы и следствия воображения. Движение материи в первой половине — середине XIX столетия не отличалось по сегодняшним меркам высокой скоростью. Нормативы, установленные для российских ямщиков в 1824 году, составляли от восьми верст в час (около восьми с половиной километров) осенью до двенадцати зимой. Чтобы преодолеть российские просторы, даже в экстремальных случаях, тратилось изрядное время. О вторжении Наполеона в Твери узнали лишь 10 июля — месяц спустя после того, как Великая армия форсировала Неман 12 июня 1812 года.
Кавказская война — один из самых затяжных военных конфликтов в истории. Это противостояние не имеет четких хронологических рамок. Классическая датировка Кавказской войны 1817–1864 годами не раз обоснованно ставилась под сомнение и пересматривалась в сторону расширения. Но даже если принять концепцию «короткой Кавказской войны», то получается, что горцы и русские, служившие на Кавказе, находились в состоянии вооруженного противоборства почти полвека. Большая часть жизни многих из них прошла на фоне Кавказской войны. Эти долгие годы были не только временем войны, но и временем обоюдного узнавания, формирования и расширения каналов мирного общения.
Война — это, прежде всего, ожидание… обеда, выгодного обмена, новостей, походов, сражений, наград и повышений. Ожидание — одна из ключевых характеристик времени Кавказской войны. Петербург ожидал известий об окончательном покорении Кавказа, Тифлис не менее напряженно ждал новых подкреплений для перехода к решительным действиям, сорокалетние поручики и пятидесятилетние капитаны Отдельного Кавказского корпуса безнадежно ожидали производства в следующий чин, а гвардейские офицеры-новички, начитавшиеся повестей Бестужева-Марлинского, ожидали героических подвигов и романтических приключений.
«Кавказ от России далеко…» — заметил в письме 1855 года участник Кавказской войны князь Дмитрий Святополк-Мирский. Кавказ не только воспринимался, но и являлся далекой, почти «заморской» периферией, по которой передвигаться было не только утомительно, но и опасно. Для путешествия по Кавказу необходимо было иметь сильный эскорт, но и с ним нельзя было чувствовать себя вполне безопасно. Офицеры Отдельного Кавказского корпуса иронизировали: «Чтобы видеть в Чечне высокие шесты с кусками на них красной и желтой материи; надгробия наездников; простую саклю кутанов (хуторов) или колючий тын засеянной кукурузою поляны, нужно несколько батальонов и орудий в прикрытие. Так путешествовать не в силах ни один английский лорд; но я, служа в рядах русской армии, видел эти виды за сходную, пустую плату: рискуя потерять голову».
В начале XIX столетия о событиях, происходящих на Кавказе, мало что знали не только в столицах империи, но и в губерниях, непосредственно к нему примыкавших. Молодой Александр Бенкендорф, служивший на Кавказе вместе с будущим Кавказским наместником Михаилом Воронцовым, 5 марта 1804 года писал из Херсона: «На линии по крайней мере говорили о тамошнем крае, но здесь счастливые и беспечные малороссиянки едва знают, что войска наши в Грузии, а еще менее, что несчастный этот край окружен войною».
О жизни на Кавказе образованная российская публика узнавала с большим опозданием, а дошедшие сведения часто бывали ошибочными. В первой половине XIX века географическая периферийность сопровождалась неизменной спутницей — периферийностью информационной. Это хорошо выражено Александром Грибоедовым в «Письме к издателю „Сына Отечества“»: «Теперь представьте мое удивление: между тем, как я воображал себя на краю света, в уголке, пренебреженном просвещенными жителями столицы, на днях, перебиравши листки „Русского инвалида“, в № 284 прошедшего декабря, между важными известиями об американском жарком воскресенье, о бесконечном процессе Фуальдеса, о докторе Верлинге, Бонапартовом лейб-медике, вдруг попадаю на статью о Грузии: стало быть, эта сторона не совсем еще забыта, думал я; иногда и ею занимаются, а следовательно, и теми, которые в ней живут… И было порадовался, но, что же прочел?» Грибоедов негодовал по поводу ложной информации, о якобы происшедшем в Тифлисе восстании. Поэт завершил свое письмо ироничным укором в адрес столичной публики: «…если здешний край в отношении к вам, господам петербуржцам, по справедливости может называться краем забвения, то позволительно только что забыть его, а выдумывать или повторять о нем нелепости не должно».
К середине XIX века положение не изменилось. Жители внутренних губерний Российской империи сохраняли о Кавказе самые смутные представления. В русские гарнизоны, расквартированные в крепостях и редутах многочисленных укрепленных линий, приходили письма с указанием таких адресов, как: «В крепость Новороссию, что в земле горских народов, на Абазинских островах».
Периферийность региона (как и в случае с некоторыми другими окраинами Российской империи) имела не только пространственное, но и временное измерение. Оторванность Кавказа от остальной империи искривляла течение времени. Гарнизоны укреплений, расположенных на Кавказской линии, лишь изредка получали «что-то вроде книг, а иногда и изорванный „Инвалид“ (военная газета, издававшаяся в Санкт-Петербурге в 1813–1917 годах. —
Если в отношении Сибири XIX столетия считается уместной метафора о замороженном времени, которое приостановило развитие огромного края, то на Кавказе бег времени был удушен жарой и заторможен бездельем. Безысходная скука, порожденная ленью и праздностью, рефрен многочисленных записок, заметок и воспоминаний солдат и офицеров кавказских гарнизонов. Скуку можно назвать одной из главных героинь «Очерков Кавказа и Закавказья», написанных редактором газеты «Кавказ» Иваном Сливицким: «Лето 1846 года было самое жаркое и скучное, изо всех которые я провел в Закавказском крае. Жили мы сиднем в Закаталах (территория современного Азербайджана. —
Долгая и изнурительная гарнизонная служба быстро, а главное, совершенно неожиданно сменялась продолжительными и еще более тягостными военными экспедициями в горы. Со временем в солдатской повседневной жизни на Кавказе появились особые приметы. Барометром движения отрядов Кавказского корпуса служили сухари. Офицеры тщательно высчитывали количество завезенных в гарнизон сухарей: «…если привезено на три дня, то не миновать нам оставаться; если же на десять и более, то двинемся вперед».
«Кавказская война не есть война обыкновенная; Кавказское войско не есть войско, делающее кампанию: это скорее воинственный народ, создаваемый Россиею и противопоставленный воинственным народам Кавказа, для защиты России. Такое положение дел не заведено никем, оно создалось силою обстоятельств, после многих неудачных попыток усмирения здешнего края», — другие строки из уже упомянутого письма князя Святополка-Мирского. Отдельный Кавказский корпус (с 1857 года — Кавказская армия) был совершенно не похож на регулярные российские войска, которые несли службу в других регионах империи. Отличия были заметны уже с первого взгляда на «кавказских» солдат и офицеров.
В 1826 году молодой полковник Федор Бартоломей приехал на Кавказ инспектировать войска. Свои впечатления он отразил в рапорте. В пункте «Порядок службы» Бартоломей написал: «Вовсе не существует». «Люди не выправлены, не обучены, и только мундиры, изредка надеваемые (ходят здесь большей частью в разорванных шинелях, бурках, архалуках, в черкесских шапках и проч.), заставляют иногда догадываться, что это должны быть солдаты», — пояснил свой приговор полковник.
Тогда же по Петербургу начала ходить карикатура, изображавшая солдата Кавказского корпуса. Это «пугало» было облачено в изодранный мундир, расстегнутый за неимением пуговиц, его пояс и ноги прикрывали широкие холщовые (из этого грубого материала делают мешки) шаровары синего цвета, заправленные в сапоги, на голове красовалась грязная черкесская папаха, сбоку висел котелок, а вместо фляги болталась травянка — сосуд из выдолбленной тыквы, хорошо сохраняющий воду в сильную жару.
Внешняя неказистость наряда никак не сказывалась на его практичности и удобстве. «Настоящий кавказец» с гордостью носил свои «лохмотья», подшучивая над солдатами-новичками, измученными громоздкими киверами и тяжелыми ранцами. «Имидж — ничто, жизнь — все», — перефразируем рекламный слоган, чтобы точнее описать отношение стариков-кавказцев к солдатской униформе. Внешний вид свидетельствовал о боевом опыте и выполнял роль дресс-кода: «настоящие кавказцы» безошибочно и с первого взгляда отделяли своих от чужих — пришельцев из России.
Кавказская война сделала русского солдата выносливым, прагматичным и самостоятельным.
В сражениях с горцами солдатам чаще приходилось пользоваться топором и лопатой, чем ружьем или шашкой. Именно солдаты валили густой чеченский лес для безопасного прохода армейских колонн и прокладывали дороги в дагестанских горах. Английский журналист Джон Баддели, описывая в книге «Завоевание Кавказа русскими» одну из военных экспедиций, отмечал: «Опять нашлась работа топору, лопате, лому, а военное снаряжение пока использовалось только для охраны работающих от нападений противника. Работа была тяжелой, поскольку горы были крутыми и высокими, лес — густым, деревья — гигантских размеров. К тому же стояла изматывающая жара, которая так же, как мороз и снег, усугубляла тяжесть работ». Кавказский солдат вынужден был стать тружеником, с которым, как писал современник, «никогда не сравнится самый трудолюбивый поденщик».
Особенности службы предопределили и легендарную неприхотливость «кавказских» солдат. Как выразился участник Лезгинской экспедиции 1857 года: «Если бы люди могли гнить и уничтожаться от дождей так, как их платье, то отдельный корпус никогда бы не существовал». При всех трудностях «настоящие кавказцы» редко унывали. В воспоминаниях о Дагестанском походе 1843 года мемуарист отметил, что, несмотря на все лишения и тяжелые условия похода, шли «не усталые ряды воинов, но бодрые и веселые, с пением, музыкой и вечными шуточками балагуров, которых всегда много между нашими кавказскими солдатами».
Прагматизм и самостоятельность характера «настоящего кавказца» проявлялись в повседневной походной жизни. Солдаты экспедиционных отрядов, забиравшиеся в труднодоступные ущелья и высокогорья, не могли рассчитывать на обоз и услужливость маркитантов. Служба на Кавказе приучила их самостоятельно добывать все необходимое. Их практичность была особенно заметна на фоне бытовой беспомощности солдата-новичка: «Зимою в трескучий мороз где-нибудь на горных возвышенностях Чечни, когда от холода зуб на зуб не попадает, кавказский солдат пришел на стоянку, составил ружья и не ждет ни расчета, ни приказания, чтобы сходить по воду, за соломой, за дровами, — скинул с плеч ранец и чрез несколько минут уже тащит полено или хворост, котелок воды или вязку сена: постель, закуска и топливо у него готовы. Пока русских пришельцев соберут и укажут, где и как рубить, что брать в ауле, а чего не брать, кавказец уже закусил и соснул у костра. Когда же пришла очередь стать ему на часы, он встряхнулся и готов, да еще подсмеивается над новичками», — писал военный историк Николай Волконский.
Отдельный Кавказский корпус славился неуставными отношениями. Но это была вовсе не дедовщина, о которой вы, возможно, подумали. Речь идет об особой корпоративной культуре. Солдат для офицера был не бессловесным автоматом, лишь исполнявшим приказы, а скорее компаньоном, пусть и подчиненным, участвовавшим в общем деле. Командиры хотели не только подчинения, но и уважения со стороны низших по званию. Такого офицера солдаты никогда бы не подвели.
Примером солдатского любимца был командир 2-го батальона Кабардинского полка полковник Иосиф Ранжевский, человек могучего сложения и невероятной физической силы. Весь полк обожал Ранжевского, солдаты называли его «железным дедом». Полковник славился редчайшей честностью и вселяющей почти священный трепет строгостью. «Едва ли можно было найти человека храбрее», — написано о Ранжевском в воспоминаниях генерала Василия Геймана. Во время печально известной «сухарной экспедиции» генерала Клюки-фон-Клугенау Ранжевский был ранен, но не покинул строя. На следующий день, продолжая командовать своим батальоном, полковник был убит. Его тело солдаты вынесли с поля боя и похоронили в окрестностях Дарго.
Но не только ратное дело объединяло солдат и офицеров Кавказского корпуса. Вместе они проводили и время отдыха: «На полковых праздниках, кутежах, офицеры, обнявшись с солдатами, разделяли общий разгул, пели в хорах, плясали вместе с солдатами; даже старшие начальники в этом случае подражали молодежи, и нравы эти должны были сильно поражать петербургских посетителей», — вспоминал участник Кавказской войны, а в 1882–1890 годах главноначальствующий на Кавказе князь Александр Дондуков-Корсаков. Такие панибратские отношения никак не вредили дисциплине, Отдельный Кавказский корпус работал как часы. Тот же Дондуков-Корсаков писал: «Никогда почти не было случая неисполнения приказания и неисправности в отправлении службы; в карауле, в пикетах стояли в рубахах, офицеры иногда в фантастических костюмах, солдат говорил с офицером, иногда не вынимая трубки из зубов, но все проникнуты были чувством долга и исполняли осмысленно, усердно и беспрекословно службу, доверяя вполне распоряжениям начальников, заслуживавших их уважения».
Оторванность от остальной страны, необходимость самостоятельно принимать решения при пустозвонстве гвардейских офицеров — все это сделало офицера-кавказца язвительным критиком начальства. В Отдельном Кавказском корпусе офицер, не критиковавший власть, не высмеивавший ее реальных и мнимых пороков, считался человеком робким и льстивым. К нему относились дурно и старались обходить стороной. Страсть к критике начальства, распространенную на южной окраине империи, современники называли «кавказской болезнью».
Этим недугом «болели» и на самом верху кавказской администрации. Воронцов старательно ограничивал влияние столичной министерской бюрократии на кавказские дела. «Предположение заняться в Петербурге преобразованием теперешнего порядка гражданских дел у нас весьма меня пугает; они сделают ералаш», — отметил наместник в рабочем письме своему секретарю.
В 1862–1881 годах кавказским наместником был великий князь Михаил Николаевич, брат царя-реформатора Александра II. Дети великого князя выросли в Тифлисе и мечтали навсегда остаться на Кавказе. Один из сыновей наместника — великий князь Александр Михайлович — спустя годы вспоминал: «Наш узкий кавказский патриотизм заставлял нас смотреть с недоверием и даже с презрением на расшитых золотом посланцев из С. — Петербурга. Российский монарх был бы неприятно поражен, если бы узнал, что пятеро его племянников строили на далеком юге планы отделения Кавказа от России».
Так называлась книга, на рукописи которой 18 марта 1844 года цензор Московского цензурного комитета, университетский профессор права Никита Крылов вывел слова «Печать позволяется». Ее автором была Екатерина Лачинова, скрывавшаяся под псевдонимом Е. Хамар-Дабанов. Муж Лачиновой служил на Кавказе, что позволило автору писать роман с натуры.
В апреле книга поступила в московские и петербургские книжные лавки Ольхина. Спустя еще месяц высшие столичные сферы пришли в обеспокоенное движение. 26 мая начальник штаба Корпуса жандармов генерал Леонтий Дубельт сообщил министру народного просвещения Сергею Уварову: «В этом сочинении является много сомнительных мест, которые не должны быть передаваемы читающей публике». Примерно в эти же дни книгу прочел военный министр Александр Чернышев и, по словам современника, «ужаснулся». Министр вызвал к себе Дубельта и, держа в руках «Проделки на Кавказе», многозначительно произнес: «Книга эта тем вреднее, что в ней — что строчка, то — правда». Вскоре петербургский генерал-губернатор Александр Кавелин отдал приказ об изъятии тиража «Проделок» из продажи. У Ольхина отобрали 906 экземпляров книги, но 294 томика уже разошлись. Больше всего пострадал цензор Крылов. Николай I распорядился об отставке профессора с должности цензора, а также о его аресте на восемь дней.
О чем же была злосчастная книга? Это история двух братьев. Александр Пустогородов служит в одной из казачьих станиц Кавказской линии. Он оказался здесь не по своей воле, его разжаловали и сослали на Кавказ за участие в политическом заговоре. Храбростью и благородством Пустогородов возвращает офицерский чин и становится своим для казаков, привыкших полагаться на своего безупречного командира. Начальствуя казачьей сотней, Пустогородов отражает набеги горцев и сам возглавляет ответные. В романе подробно описано состояние «тревоги» в станицах на Кавказской линии. «Впрочем, каждый год временно воспрещается ночная езда по большей дороге: такое время называется на линии тревогою и продолжается иногда недели две. Тревога состоит в следующем. Лазутчики (военные шпионы) уведомляют, что горцы в таком-то числе собрались в известном месте и намерены вторгнуться в наши пределы: здесь делаются распоряжения для прикрытия пространства, грозимого прорывом, и принимаются меры предосторожности, пока начальник участка, который называется еще кордонным, не сосредоточит легкого отряда и не нападет внезапно на скопище. Меры предосторожности всегда одни и те же: всех казаков, служащих и не служащих, расположенных внутри линии, высылают в пограничные станицы. Эти последние запирают, то есть жителей не выпускают из них на полевые работы, а скот выгоняют на пастбище, лишь когда нет тумана и солнце уже довольно высоко на небе; проезжающих задерживают по ночам и рано утром».
Так течет жизнь Александра Пустогородова — «настоящего кавказца». Он сражается против непокорных черкесов, но это не мешает ему питать чувство глубокого к ним уважения. «Черкесов укоряют в невежестве, — говорит русский офицер. — Но взгляните на их садоводство, ремесла, особенно в тех местах, где наша образованность не накладывала просвещенной руки своей, и вы согласитесь со мною, что они не такие звери, какими привыкли мы их почитать». Получив рану в одном из набегов, Пустогородов не пользуется услугами полкового лекаря, а просит помощи черкесского знахаря из мирного аула. Казачий командир «в Азии уважает азиатские обычаи и оттого изучил их».
Совсем другое дело второй брат — Николай Пустогородов. Любимец родителей, он никогда не имел большой охоты к службе. Рано вышел в отставку, какое-то время кружился в вихре столичной светской жизни, а потом заскучал. Скука погнала его в Персию. Нет, он не вернулся на службу, просто решил попутешествовать, развеяться. Доехав до Богом забытой казачьей станицы, он встречает брата Александра. Тот его даже не узнает: минуло пятнадцать лет разлуки. Вскоре становится понятно, что между братьями пролегли не только годы. Николаю, любимцу родителей, столичному денди и баловню судьбы, люди, населявшие Кавказскую линию, кажутся незначительными, странными и какими-то ненужными. «Николаше очень не нравились собеседники брата, — передает чувства младшего брата Пустогородова автор романа. — Привыкший уважать людей по богатству, по наружному блеску, по почестям, он не мог ценить этих простых, безвестных людей, проводящих жизнь в добродетелях без тщеславия, в доблестях без суетности. В его глазах никакой цены не имела жизнь этих людей, жизнь без блеска, соединенная с трудами, с ежечасными опасностями, с забвением собственных выгод. Эти простые стоические нравы казались ему невежеством».
От местных Николай узнает об особенностях службы на Кавказе. Понемногу он начинает понимать, почему Кавказская война превратилась в бесконечный сериал, и все больше соглашается с мнением полкового лекаря сибиряка Кутьи, что «здесь между людей редко встретишь человека! Расчеты, честолюбие, желание не заслужить, выслужить награду поглощают все истинные добродетели, порождают презрительную и постыдную искательность, обращаются в одно всеобщее сплетение лжи, обмана и каверз».
«Настоящие кавказцы» служат честно и отважно, но этим редко могут заслужить одобрение начальства, поглощенного интригами, сведением счетов и банальной коррупцией. Тот же Александр Пустогородов оказывается мишенью для нападок кордонного командующего. Причиной стал отказ офицера привозить из экспедиций головы убитых черкесов для последующей продажи родственникам. Черкесы считали невозможным хоронить безголовые тела, а потому были готовы платить выкуп. За каждую голову начальник Пустогородова получал по несколько баранов, а то и корову, чем составил себе солидное состояние. Взбешенный самоволием подчиненного, командующий велит передать капитану, что «он раскается, но поздно, в своем труполюбии».
В кордонном начальнике из романа угадывается генерал Григорий фон Засс, в 1840–1842 годах командир правого фланга Кавказской линии. О маниакальной жестокости Засса сообщал в своих воспоминаниях Николай Лорер, разжалованный и сосланный на войну с горцами за участие в деле декабристов. Однажды он заметил генералу, что не одобряет его тактики: «Россия хочет покорить Кавказ, во что бы то ни стало, — отвечал Засс. — С народами, нашими неприятелями, чем взять, как не страхом и грозой? Тут не годится филантропия, и Ермолов, вешая беспощадно, грабя и сжигая аулы, только этим и успевал более нашего. Еще до сих пор имя его с трепетом произносится в горах, и им пугают маленьких детей».
Ставкой генерала Засса служила крепость Прочный Окоп, место страшное, зловещее. Крепость окружал высокий земляной вал, ощетинившийся во все стороны частоколом. По гребню на пиках были насажены головы черкесов, «и бороды их развевались по ветру», — описывал жуткую картину Лорер.
Николай Пустогородов в компании друзей своего брата как-то заявил, «что если б была его воля, он истребил бы картечью всех черкесов, а тех, которые достались бы ему живьем, беспощадно бы перевешал». Замечание, достойное генерала Засса. Николаю ответил черкес на русской службе корнет Пшемаф: «Это, Николай Петрович, все новоприезжие так говорят, и да простит им Бог вред, который они делают этими необдуманными отзывами здешнему краю и России. С приезжающих сюда новичков я, если б был начальником, брал бы подписки — никогда не изъявлять здесь подобных мнений и не произносить пустых угроз. Хотите ли, я скажу вам причину побега Дунакая (горец, бежавший из станицы. —
Пшемаф — одна из самых трагических фигур «Проделок на Кавказе» и не только потому, что он погибает. «Жизнь для него была довольно тягостна: он любил единоземцев; но узами благодарности был связан с их противниками», — сказал о своем друге Александр Пустогородов. В образе Пшемафа угадываются черты многих горцев, служивших России. Они принадлежали двум различным мирам, не в силах решить, какой им дороже.
Настоящей бедой кавказского корпуса стали уже упоминавшиеся офицеры-«фазаны», приезжавшие на войну как на выгодные гастроли за новыми наградами и чинами. Они обкрадывали «коренных кавказцев» (одна из вариаций «настоящего кавказца»), заставляя их киснуть в прежних чинах, но главное, понапрасну губили людей. Лачинова вложила в уста пехотного капитана, провоевавшего с горцами не один год, слова сетования: «По милости этих новичков мы и терпим уроны: смотрите пожалуйста, только с неделю приехал он сюда, сроду не слыхал свиста пуль, ему двадцать восемь лет, а кричит уже, что никто здесь ничего не смыслит, учит, как взяться, чтобы покорить черкесов, как вести войну, и не слушает меня, сорокалетнего старика, меня, который преждевременно поседел в походах и двадцать два года слушает свист горских пуль! Он считает меня еще трусом! Придется опять лезть не щадя себя. Жаль моих старых солдат: их и то уже осталось мало; а что с рекрутами? Еще осрамишься с ними — и к черту долголетняя, испытанная служба! Давно ли по милости другого новичка потерял я сорок человек моей роты, да каких молодцов, моих сослуживцев! Правда, он сам не рад был, что завел нас бог весть куда. Где ему водить людей на горную брань! Он весь век книжки читал, воевал по ландкартам, а о горах и горцах и не слыхивал: ох уж эти мне книжки, стратегии!..»
После тревог Кавказской линии братья Пустогородовы отправляются в Пятигорск. Старший здесь лечит раненую руку, а младший участвует в романтических интригах. Александром недовольно начальство, обвинившее честного офицера в уклонении от службы. Капитан хотел было оставить службу, но передумал и поехал вместе с младшим братом в Тифлис.
Этим открытым финалом завершаются «Проделки на Кавказе». Два столь разных брата оказываются схожи в своей бесполезности. Беспечному и легкомысленному Николаю служба не нужна, а серьезный и опытный Александр оказался невостребованным.
«Настоящие кавказцы», как бурлаки, тянули на себе Отдельный Кавказский корпус по густым кровавым водам Кавказской войны. Их усилия позволяли двигаться, но были недостаточны для достижения цели — покорения Кавказа.
В 1857 году Отдельный Кавказский корпус был преобразован в Кавказскую армию. Империя переходила в решающее наступление. Подкрепление, которое просили Цицианов, Ермолов, Воронцов и другие кавказские командующие, получил князь Александр Барятинский, управлявший краем в 1856–1862 годах. Численность кавказских войск резко выросла, их наполнили новички «из России». Это был потоп, который размыл семейственность «настоящих кавказцев», растворил прежние традиции, вымыл каперский дух свободы.
Поделиться книгой: