Помоги проекту - поделись книгой:
Ветераны-кавказцы никогда не говорили, что служат в «Кавказской армии», продолжали именовать ее «Отдельным Кавказским корпусом». Но время «настоящего кавказца» уходило вместе со временем Кавказской войны. В конце XIX столетия военный историк Николай Волконский то ли с грустью, то ли с удовлетворением заметил: «Чтобы дойти до той типичности, которая принадлежала бывшему кавказскому солдату, нужно было, между прочим, и то, чтобы ряд его испытаний обусловливался продолжительностью прежней службы. Так как подобной службы и сопровождавших ее обстоятельств более быть не может, то естественно, что и бывший кавказский солдат не может возродиться».
Символически место внешне взъерошенного «настоящего кавказца» занял приглаженный и серый чиновник. В 1871 году на Кавказ приехал граф Владимир Соллогуб. Он служил здесь под началом Воронцова и помнил Кавказ совсем другим. Теперь же он был поражен общим обесцвечиванием местной жизни. Одна знатная особа попросила графа, который был известен как талантливый литератор и остроумный собеседник, написать что-нибудь интересное в ее альбом. Под впечатлением перемен Соллогуб написал четверостишие:
Казак
Весна 1792 года на Кубани была как обычно теплой. Невысокие деревья покрылись сезонным нарядом, который мутно отражался в водах Кубани — реки-границы, отделявшей Российскую империю от закубанских черкесов. Они считались подданными Османской империи, но власть султана над гордыми и независимыми черкесами была номинальной. По условиям Ясского мира (29 декабря 1791 года), завершившего очередную Русско-турецкую войну, османы обещали, что сумеют полностью прекратить набеги черкесов на пограничные русские крепости и поселения. Но несмотря на это, императрица Екатерина II повелела укрепить правый кубанский берег новыми фортециями и казачьими станицами. Сия монаршая воля стала причиной уныния среди донских казаков. Их службе шел уже третий год и наступившей весной они ждали только одного — возвращения домой на Дон.
Вместо этого казакам велели поселиться на Кубани. Начальство приказало рубить лес и строить избы, чтобы к осени в двенадцати новых станицах могли разместиться по 200 казачьих семей, а в Усть-Лабинской станице — 400 семей. Всего Екатерина II и кавказский генерал-губернатор Иван Гудович рассчитывали поселить на Кубани до 3000 донских казаков с семьями. Всех казаков по спискам канцелярии Войска Донского в это время было 28 314. Таким образом, на Кавказ должны были отправить каждого десятого донца.
Казаки, отслужившие на Кубани свою трехлетку, рубить лес и строить избы отказались. Уговоры офицеров на них не действовали, лишь распаляли недовольство. Собираясь ночами на сходки, казаки обвиняли правительство в грубом нарушении традиций и казачьих прав. Донским казакам и прежде приходилось заселять территории, занятые Российским государством. В 1724–1725 годах казаков переселили на Терек и Аграхань, в 1731–1744 — на Царицынскую линию, в 1770–1775 — в Азовскую, Таганрогскую и Моздокскую крепости. Но каждый раз переселения проводились по жребию или очереди. Теперь же казаки должны были оставить родные места по приказу и целыми полками.
В разговорах и пересудах определился предводитель разгневанных казаков — Никита Белогорохов. Это был казак-кипятильник, способный довести апатичную массу до состояния вулканического горения. Он родился и вырос в Пятиизбянской станице, но еще в 1770-х годах за плохое поведение был выслан то ли в Таганрог, то ли в Азов — точно не известно. Подержав в крепости, власти поселили Никиту во вновь устроенной Екатерининской станице. Но и здесь Белогорохов продолжил буянить, за что и числился у начальства казаком «дурного поведения». «Человек решительного характера, дерзкий, готовый на самое отважное, рискованное предприятие и обладавший способностью подчинять своему влиянию других», — так написал о нем историк Евгений Фелицын.
Силой красноречия Белогорохов убедил многих казаков, что поселить на Кубани их желают не по монаршей воле, а по проискам войскового атамана Алексея Иловайского. Казак предлагал отправить к атаману ходатайство об отмене переселения, подкрепив его по необходимости силой оружия. Белогорохову поверили. Тайком от начальства в Черкасск отправились казаки Фока Сухоруков, Степан Моисеев и Данила Елисеев. Миссия посланцев состояла в попытке выяснить, кто же стоит за ненавистным приказанием о переселении донских казаков на Кубань.
22 мая 1792 года Сухорукова и других казаков принял атаман Иловайский в столице донского казачества Черкасске. Выслушав требования недовольных, атаман велел им возвращаться обратно на Кубань и вручил приказ всем донским полкам на Кубани. В приказе призывал подчиняться начальству, а «повелеваемую к строению станиц работу производить безропотно и отрицательства». Правда, Иловайский обещал в ближайшее время отправиться в Петербург, чтобы добиваться отмены казачьего переселения у государыни.
Белогорохов не стал дожидаться возвращения Сухорукова. Ему удалось подбить казаков трех полков (Поздеева, Кошкина и Луковкина) на неслыханное дело — побег с места службы.
Ночью 19 или 20 мая (точнее не установлено) 778 казаков со знаменами и бунчуками оставили расположение своих полков и под предводительством Белогорохова отправились в Черкасск — добиваться правды.
Пройдя ускоренным маршем через степь, в воскресенье 30 мая мятежные казаки подошли к столице Донского войска. Они стали напротив города, от которого их отделяли воды Дона, необычайно полноводного той весной. Казаки отдыхали после дальней и трудной дороги, когда Белогорохов позвал их обсудить лихое дело, которое и привело их под Черкасск. Как и положено, казаки составили круг, в самую середину его поместили пятнадцать полковых знамен и бунчуков — символ справедливости, законности их действий. Донцы не считали себя изменниками, как раз наоборот, они пытались защитить традиции, отстоять правду, а именно принцип очередности кавказской службы.
Когда все собрались, Белогорохов вышел к частоколу знамен. Казаки прислушались. «Знаете ли вы, отчего мы ушли с линии и зачем пришли сюда?» — спросил зачинатель казацкого возмущения. «Знаем!» — хором громыхнули казаки. Белогорохов предложил казакам дать клятву в том, что они насмерть будут стоять друг за друга и за общее дело. Все согласились и в знак нерушимости клятвы поцеловали знамена. Затем казаки разработали незатейливый план дальнейших действий. Было решено переправиться на другой берег Дона, в Черкасск, и идти к дому атамана, а там требовать доказательств внеочередного наряда на Кубань.
Ранним утром казаки форсировали реку, захватив несколько десятков лодок у местных жителей, которые пасли скотину на левом берегу Дона-батюшки. С поднятыми знаменами беглецы вошли в Черкасск. Не встречая сопротивления, они подошли к атаманскому дому и взяли его в кольцо. По сообщению очевидца, казаки «с превеликим криком» стали требовать к себе атамана. Иловайский некоторое время колебался: к нему пожаловали не трое осторожных послов, а несколько сотен казаков, объятых гневом. Тут было о чем задуматься. И все же он вышел к Белогорохову и его товарищам. Атаман спросил казаков, чего они хотят, зачем обступили его дом, покинули службу. В ответ со всех сторон из толпы закричали: «Вы нас не защищаете, а погубляете! Зачем отдаешь нас на поселение? Этого не будет!» Отступив назад, Иловайский громко сказал, что у него есть повеление государыни императрицы Екатерины II о переселении казаков на Кубанскую линию. Одиночные крики тут же смолкли, все казаки разом выпалили: «Покажи его нам!» Атаман приказал дьяку Мелентьеву прочитать монарший указ. Тот зачитал повеление Екатерины II, но казаки не поверили тому, что услышали. «Вы нас обманываете!» — закричал Белогорохов, подступая к испуганному дьяку. Через мгновение дьяк оказался схвачен сильными казацкими руками. Донцы, «дав несколько ударов, сшибли с ног и отняли все те от него бумаги, а дьяк едва мог выкатиться из толпы и уйти под лестницу, где его защитили», — описывает сцену самосуда современник.
Тот день мог закончиться кровопролитием. Все к тому шло. У Иловайского были верные части, готовые открыть огонь по смутьянам. К чести атамана он не стал стрелять в своих. Иловайский и сам понимал, что требования Белогорохова справедливы. Переговоры возобновились. Казаки получили атаманское разрешение беспрепятственно отправиться в родные станицы на заслуженный отдых, их служба признавалась исполненной. Сам Иловайский вновь обещал ехать в столицу империи и просить императрицу отменить указ о поселении донских казаков на Кубани.
Получалось, что беглецы своего добились: служить на линии их больше не принуждают, можно отправляться к женам и детям. Казаки так и сделали, разъехались в разные стороны. Таким финалом могла удовлетвориться и власть. В конце концов, что такое семь сотен казаков? Они не могли пробить сколь-нибудь значимую брешь в имперской броне, вместо них можно послать других, а можно и вовсе не казаков. Мало ли регулярных войск, пехотных да кавалерийских полков у великой государыни-матушки?
Но важнее было другое. По огромной Российской империи бродил призрак русского бунта. Со времен Емельяна Пугачева самодержавие остро реагировало на любую смуту, которая возникала в толще народа, инстинктивно чувствуя здесь главную опасность.
Белогорохов и другие казаки ослушались императорского указа, бросили властям открытый вызов, заставили начальство удовлетворить их требования. Это послужило примером для других. С начала июня 1792 года с Кубани побежали донские казаки. Небольшими группами по несколько десятков конников они бросали ненавистную пикетно-постовую службу и утекали на Дон, который вновь становился вольным. С Дона выдачи нет.
И покладистая казацкая старшина, обласканная милостями Екатерины II, опомнилась. Казаки Белогорохова не успели еще доехать до станиц, как туда же полетели приказы с требованием возвращения бунтовщиков на «прежнюю службу». Где-то старшине удалось задержать беглецов, но во многих станицах случились серьезные столкновения.
Белогорохов всего несколько дней пожил вольным казаком в родной Пятиизбянской станице. Однажды днем к его дому пришли приставы и затребовали его к станичному начальству. Это был арест. Белогорохова повели в станичную избу, но казаки-беглецы, давшие клятву, отбили своего вожака и ускакали в степь.
Казакам стало понятно, что рассчитывать они могут только на себя. Защищать их законные требования никто не собирался. Донское начальство себя выдало, теперь беглецы верили только в милость Екатерины II. Белогорохов убедил казаков, что избавления от служебного произвола надо искать в Петербурге. С несколькими товарищами казак отправился в столицу империи.
Вместо себя на Дону Белогорохов оставил Фоку Сухорукова, ездившего ранее послом к атаману Иловайскому. Сухоруков собрал отряд в 150 человек и пошел вверх по Дону, надеясь поднять казаков на всеобщее восстание. Донцы не поддержали собратьев-беглецов. Некоторые станицы избрали нейтралитет, но большинство выступили враждебно. Сухорукова преследовал сильный правительственный отряд. Некоторое время казакам удавалось маневрировать, уклоняться от столкновения. Фока тянул время: ждал новостей от Никиты и все еще надеялся на вольный казачий дух. Но на берегах Дона царили апатия и безразличие.
Сухоруков попал в ловушку, казаков окружили. Поняв, что сопротивление бессмысленно, беглецы сдались. Фоку и еще нескольких казаков повезли в Петербург. Нет, не ко двору императрицы Екатерины II. На суд. Там уже находился схваченный ранее Белогорохов.
Никита Белогорохов держался мужественно, как и положено настоящему вольному казаку. Судьям заявил, что изменником себя не считает и вины не признает. Независимость и смелость особенно злили судейских чиновников, всегда стремившихся уловить малейшее дуновение с начальственных высот. Не оставила твердость духа и Фоку Сухорукова, обвиненного в организации вооруженного сопротивления законной власти. Эти двое были признаны судом главными виновниками побега донских казаков с Кубани и последующих волнений на Дону. Белогорохова приговорили к пятидесяти ударам плетьми, Сухорукову назначили на двадцать меньше. Кроме плетей, их ожидала каторга за Байкалом, в далеком Нерчинске. Остальные казаки, по мнению судей, «зла и разврата учинили менее», а «в допросах своих говорили с признанием и раскаянием», что для обвинителей было еще важнее.
Наказать казаков-беглецов решили показательно, на глазах у других донцов. 10 июня 1793 года закованных в цепи Белогорохова и Сухорукова под сильным караулом повезли из Петербурга на Дон в крепость Дмитрия Ростовского. К вечеру 9 июля казаков доставили к месту экзекуции. Здесь они пробыли больше месяца. Власти готовили публичную расправу, рассылали приглашения на казнь. От каждой казачьей станицы затребовали по два представителя.
Наконец 12 августа все было готово. На глазах у 183 казаков Белогорохов и Сухоруков получили назначенные каждому удары плетью. Еще кровь не запеклась на их спинах, а казаков уже везли в Нерчинск.
Расправа должна была показать казакам, что сопротивление бессмысленно. Имперское правительство не собиралось отказываться от переселенческих планов. Но замысел несколько изменился. Если до побега с линии казаков Белогорохова начальство намеревалось навсегда оставить на Кубани шесть донских полков, то теперь планировалось устроить переселение «по древнему донскому обряду». Выбрать казаков-мигрантов поручалось самим донцам на станичных сборах, но это была только игра в демократию.
Чтобы избежать переселения, старшины и богатые казаки стали манипулировать решением станичных сборов или нанимать вместо себя «добровольцев». В самом невыгодном положении оказывались казаки без лишних средств и широких связей. Почти все они были обречены отправиться на Кубань. Ведь переселить собирались три тысячи казаков, а всего в донских станицах в это время находилось немногим более девяти тысяч. Если учесть, что отправлять на кавказскую службу следовало только «здоровых, исправных воинским оружием и дву конь», то таких на Дону и вовсе было только 5832 человека.
Неудивительно, что казачьи станицы заволновались: изгоняли старшин, посланных атаманом для вручения грамот о переселении, отказывались проводить жеребьевку, подвергали некоторых старшин и офицеров обструкции. Так, полковник Степан Леонов вынужден был спасаться от казаков Семикаракорской станицы, которые, «подняв шум, кричали, чтоб грамоту не принять и не читать да из казаков на поселение не дать, выговаривая при том… ему, Леонову, поди ты сам на Кубань, а мы туда итти не желаем». В некоторых станицах местные атаманы, не в силах унять ропот казаков, сложили полномочия, отдав инсигнии атаманской власти — станичную печать и насеку (длинную деревянную трость с серебряным шаровидным навершием). На их место избирались казаки из числа недовольных переселенческим произволом.
В начале ноября 1793 года бунтовали пятьдесят казачьих станиц. Белогорохов с Сухоруковым на это рассчитывали, но так и не дождались.
Центром восстания стали пять станиц-соседок: Есауловская, Кобылянская, Пятиизбянская (родина Белогорохова), Нижне-Чирская и Верхне-Чирская. Большую часть их населения составляли казаки-раскольники, не питавшие никаких иллюзий насчет милосердия власти. Вожаком восставших стал есаул Иван Рубцов из Нижне-Чирской. Казакам он говорил, что атаман Иловайский их предал, и они ему ничем не обязаны. Рубцов планировал идти на Черкасск и не скрывал намерения перевешать всех правительственных чиновников, а затем восстановить казацкую власть на вольном Дону.
Атаман Иловайский забил тревогу. Попытки утихомирить восставших казаков уговорами и посулами провалились. Оставалось только действовать силой. Подавить бунт поручили князю Алексею Щербатову — боевому генералу, который отличился в войнах с Турцией и много воевал с горцами на Кавказе. В январе 1794 года Щербатов получил внушительное подкрепление регулярными российскими полками из соседних губерний. Глава Военной коллегии Николай Салтыков писал Ивану Гудовичу — командующему войсками на Кавказе и начальнику князя Щербатова: «Свирепство на Дону не только не укрощается, но час от часу становится жесточе и наводит сомнение в том даже, что вряд ли и подавшие списки станицы могут быть надежны… Важность сего происшествия неминуемо требует принять все меры к предупреждению дальнейшего зла, приведением в повиновение станиц, открытым образом противящихся. Для чего хотя и командированы уже полки Ростовский и Каргопольский карабинерные и Шлиссельбургский пехотный, но ежели надобно будет более и получите вы отзыв о том князя Щербатова, то без всякого медления, отрядя еще из пехотных один, или сколько нужно, прикажите как можно поспешнее следовать куда от князя Щербатова назначено будет и, состоя у него в команде, приказания его исполнять со всею точностью и без всякого противоречия; дабы зло сие, когда кроткими средствами не укрощено, то силою могло быть опровержено при самом его начале».
Сосредоточив под своей командой 10 тысяч солдат, князь Щербатов той же зимой перешел в наступление. Оказавшись перед лицом такой крупной, хорошо вооруженной армии, вел которую опытный генерал, многие казаки засомневались. Зажиточные станичники покинули Рубцова и бежали в ранее замиренные станицы. Сам есаул пытался организовать эффективную оборону, но силы были слишком не равны. Щербатов умело маневрировал, ему удалось блокировать восставших в отдельных станицах, не дать казакам объединить силы, а затем взять мятежные селения по отдельности. После падения Есауловской станицы готовые к решительной обороне пятиизбянские и верхнечирские казаки сложили оружие.
Утром 11 августа 1794 года у пороховой казны (арсенала) Черкасска было очень людно. Столпившиеся казаки с волнением чего-то ждали. Особняком держалась группа мужчин в расшитых золотом мундирах, сопровождаемая внушительной охраной. Человек в центре принимал поздравления и выслушивал славословия в свой адрес. Было видно, что он вдоволь насытился подобными речами, а потому отвечал кратко, а чаще безмолвным кивком головы. Это был князь Алексей Щербатов — усмиритель казачьего бунта. Скоро на площадь вывели связанного человека. По толпе пробежало волнение, именно ради него все собрались. Это был есаул Иван Рубцов — государственный преступник и изменник, вина которого заключалась в том, что он хотел жить свободным донским казаком. В руках палача засвистел кнут. 251 удар достался Рубцову, а после его заклеймили. Есаул потерял сознание и умер в тот же день около полуночи.
Донские казаки отправились служить на Кубань.
Весной 1841 года донской казак Николай Усачев ехал из Екатеринодара в Новочеркасск. В станице Мечетинской он зашел навестить дальних родственников. Начались расспросы. Усачеву было что рассказать. Усевшись за столом поудобнее, он поведал историю своего черкесского плена.
Промозглым ноябрьским вечером 1840 года казак Усачев пошел на Кубань напоить лошадь, а заодно и посмотреть расставленные рыбные сети. Было очень тихо, только казачий конь жадно глотал речную воду. Усачев подумал о доме, посмотрел на Кубань, которая так не похожа на родной Дон. Казаку стукнуло уже тридцать пять лет, он навоевался. Бесконечные стычки с горцами вкупе с однообразием линейной службы могли вогнать в уныние кого угодно.
Черкесов было трое. Внезапно наскочив на задумавшегося донца, они ловко скрутили его, не дав опомниться, — и вот он уже пленник. Казаку завязали глаза и увезли в горы. Через несколько дней нашелся покупатель. Усачева продали за быка и дорогую шашку. Он оказался в услужении у знатной черкесской семьи. Выполнял домашнюю работу, следил за лошадьми. Казака не истязали тяжелым трудом, но пленник рвался на свободу. Дважды неудачно. Оба раза его вскоре догоняли: Усачев не знал местности. Несмотря на попытки побега, доброе отношение к нему не изменилось. Но казак был упрям, и в третий раз у него получилось.
15 мая 1841 года Николай Усачев прибыл в Новочеркасск. Войсковое начальство уволило бывшего пленника со службы. Казак вернулся домой.
Казаки и черкесы изводили друг друга набегами. В этом и заключалась Кавказская война на правом фланге линии российских укреплений, расположенных по Кубани и ее притокам. Черкесы шли за добычей: скотом, лошадьми и пленниками. Последних можно было выгодно продать соплеменникам или вернуть за выкуп.
6 июля 1840 года отряд из сорока черкесов перешел Кубань и попытался отбить табун лошадей у одной из сотен 42-го Донского казачьего полка, но караульные смогли отстоять боевых коней и отогнали черкесов. Горцы отчасти компенсировали эту неудачу, захватив в плен казака Сергея Сафронова, который мирно косил траву недалеко от места стычки. Караульные заметили, что их товарища увозят за Кубань, и начали преследование. Однако догнать горцев не удалось, камыши и болотистая местность помогли им уйти от погони. Сафронов пробыл в плену меньше года. 7 февраля 1841 года его выкупили, а после вновь зачислили на службу.
Донские казаки тяжело переваривали Кавказ. Они храбро сражались, как, например, в бою у аула Гилли 3 июня 1844 года. Тогда под командованием генерала Диомида Пассека, погибшего через год под Дарго, казаки 38-го Донского полка помогли победить знаменитого Хаджи-Мурата. За это дело Николай I пожаловал донцам Георгиевское знамя — отличительный знак, которым награждался полк, проявивший «примерную храбрость» в бою. О царской милости донской атаман Максим Власов узнал из письма кавказского наместника Михаила Воронцова, которое он написал по пути в злополучный Дарго.
Служба на Кавказе тяжела и однообразна. И кроме побед, славы и наград, было отчаяние, которое казак обильно заливал хмелем. Семью годами позже, уже другому донскому атаману, Михаилу Хомутову, Воронцов написал куда как менее приятное письмо: «В донские казачьи полки, командируемые на Кавказ, назначаются и присылаются офицеры даже в чине есаула неодобрительного поведения, которым не только не может быть поручена никакая команда, но которые оставаясь в должности при штаб-квартирах, производят беспорядки и служат только отягощением для полковых командиров», — раздражался наместник.
Многие донские казаки влачили на Кавказской линии самое жалкое существование и откровенно нищебродствовали. Казачьи полки служили по очереди по три года. На этот немалый срок казак отрывался от дома, хозяйства, семьи и должен был жить на скромное жалованье, часть которого отправлял родным на Дон. Стесненный бытовыми неудобствами, сдавленный непривычным рельефом местности, окруженный чуждым, а часто и неприязненным населением, казак начинал пить. Чаще всего пьяный казак просто вызывал недовольство начальства, но иногда его поступки приводили к трагическим результатам.
Казак Андрей Двойнов служил на Кумыкской линии, которая прикрывала мирных кумыков от набегов непокорных чеченцев. 1 марта 1847 года пьяный Двойнов взял, кроме своей, еще и лошадь урядника, вышел из лагеря под предлогом напоить животных, действительно напоил их, но после, сев на коня урядника, ускакал к чеченцам. Когда казак добрался до первого чеченского аула, его немедленно разоружили и сняли с лошади. Горцы не стали разбираться в мотивах Двойнова, а быстро определили его слугой в один из домов. Такая жизнь не пришлась казаку по вкусу. В мае того же года, сговорившись с пленным русским солдатом-дезертиром, как и он, попавшим в плен, казак бежал.
Возвращаться на службу Двойнов не торопился. Какое-то время два беглеца жили свободно между землями чеченцев и русскими военными укреплениями, но однажды их заметили неподалеку от Герзель-аула. Беглецов поймали и доставили в крепость Внезапную. Двойнова судили. Его признали виновным в побеге «без всяких побудительных причин» и «утрате не принадлежащей ему лошади». 30 сентября 1848 года донского казака Андрея Двойнова расстреляли перед гарнизоном Внезапной.
В марте 1849 года приказ о расстреле казака зачитывался во всех донских станицах при «полных общественных сборах»: «…каждый из слушателей разделит со мною чувство огорчения, произведенное гнусным и оскорбительным для чести всего войска, поступком Двойнова, и что все служащие почтут священным долгом, обычною верностию, усердием и новыми примерами блистательной храбрости загладить и заставить забыть пятно, положенное на них бывшим собратом, заблудшимся и недостойным имени донского казака», — писал атаман Хомутов.
Согласно мусульманским сказаниям о конце света, Даджал, что означает «лжепророк», появится с востока на огромном осле. Он приведет с собой множество неверующих варваров и подчинит тиранической власти весь свет, кроме Мекки и Медины. Лживыми чудесами он покорит души многих правоверных. Его царствование продлится сорок лет, а затем его победят сошедшие с небес настоящие пророки — Иса и Махди.
Даджалом называли горцы донского казака Якова Бакланова. Он воевал на Кавказе с 1834 года, ходил в набеги под началом генерала Засса и уже тогда заслужил репутацию талантливого, но жестокого офицера. В 1846 году Бакланов принял командование 20-м Донским полком, защищавшим Кумыкскую линию.
За годы, проведенные на Кавказе, Бакланов хорошо узнал горские нравы и верования. В боях с чеченцами он рассчитывал не только на ловкость и силу своих казаков, но и на магию. Даджал, как мы помним, должен был появиться верхом на необычном животном — огромном осле. Бакланов купил громадного белого коня и только на нем появлялся на поле сражения. От своих осведомителей казак-ведьмак узнал, что среди горцев известна старинная легенда о хвостатой звезде, упавшей на землю со страшным грохотом. Упав, небесное тело раскололось надвое, и на свет вышел загадочный мальчик-богатырь. Подбежавшая волчица хотела было съесть пришельца, но тот ее скрутил и стал сосать волчье молоко. Местный Маугли вырос и стал править в горах, получив от кузнеца гигантский меч, сделанный из обломков звезды.
Бакланов велел выковать себе большую саблю, рукоять которой украсила голова барса. Не забыл полковой командир и о звезде. Он получил в свое распоряжение ракетную батарею. Толку от нее как от средства огневой поддержки было мало, но в качестве психологического оружия — то, что надо. По горам поползли слухи о страшных чудесах, творимых казаком. Так Бакланов стал Даджалом.
В 1851 году Бакланов повел на Кавказ свой второй полк — 17-й Донской. Находясь уже на Кавказской линии, его казаки получили странный подарок от неизвестного отправителя: шитое серебром черное полотнище, на котором изображен череп и скрещенные кости. Вокруг надпись: «Чаю воскресения из мертвых и жизни будущего века. Аминь». По некоторым сведениям выходило, что сшили это знамя послушницы Старочеркасского девичьего монастыря, но монастырская администрация от зловещего дара открестилась.
Бакланову штандарт пришелся по душе. Теперь он появлялся только под ним. Донцы баклановского полка поначалу недоумевали, но потом привыкли. Как пишет историк донского казачества Андрей Венков, «казакам он напоминал о вечной жизни… а на чеченцев наводил панический ужас». Клин клином побеждая смерть, Бакланов действовал подобно героям поттеровской саги — пожирателям смерти Волан-де-Морту и его приспешникам, использующим черепообразную черную метку.
В походе на Чечню 1854 года полк Бакланова дотла спалил двадцать чеченских селений. Земля Чечни и Дагестана пропиталась кровью, а в воздухе стоял густой запах гари.
6. Без победителей
Шамиль
Этот человек выступил против могущественной европейской державы. Ему противостояла многотысячная победоносная армия, прошедшая горнило Наполеоновских войн. Ее возглавляли опытные и храбрые генералы, которые стремились к быстрой и решительной победе.
За него была страна, живущая традиционными патриархальными представлениями. Разделенная междоусобицами и замешанными на крови обидами. Вместо войска — ополчение, вместо власти — обязательства. И только одна по-настоящему прочная опора — религия, ислам.
Вера помогла ему сплотить сторонников и повести их за собой. Он жил с заповедью Корана на устах: «Если Аллах окажет вам помощь, то нет победителя для вас, а если Он вас покинет, то кто же поможет вам после Него? На Аллаха пусть полагаются верующие». Он был духовным вождем, политическим лидером и военным предводителем. Его провозгласили «эмиром аль-муминим» — принцем правоверных. А звали его Абд-аль-Кадир.
В 1830–1840-х годах о событиях в Алжире писали буквально все европейские газеты и журналы, в том числе и российские «Современник», «Сын Отечества» и «Кавказ». Многие европейцы были поражены дарованиями и стойкостью Абд-аль-Кадира — лидера алжирской войны за независимость против французской гегемонии. Уже тогда имена Шамиля и Абд-аль-Кадира упоминались в одном ряду тоном нескрываемого восхищения. В 1843 году французский военный министр Николя Сульт сказал, что среди его современников три выдающихся человека, и все они представляют зеленое знамя ислама: Мухаммед Али (правитель Египта), Абд-аль-Кадир и Шамиль.
Прямо сравнивались действия французской армии в Алжире и русской на Кавказе. Французы писали, что условия для европейских армий в двух регионах одинаково тяжелы, и этим объясняются успехи восставших, а также длительность противостояния. Русские с этим мнением никак не соглашались. «Французам несравненно легче вести войну с арабами и кабилами, — уверял читателей газеты „Кавказ“ отечественный естествоиспытатель Эдуард Эйхвальд. — Малый Атлас (горная система на севере Африки. —
Абд-аль-Кадир и Шамиль имели немало отличий. Шамиль, как мы знаем, происходил из простой семьи. Абд-аль-Кадир же был сыном уважаемого и влиятельного шейха Махи ад-Дина, который позаботился об образовании и воспитании наследника. Еще юношей Абд-аль-Кадир совершил со своим отцом хадж и поклонился главным исламским святыням. Шамиль отправился в священное для каждого мусульманина паломничество в Мекку только на исходе жизни.
Но у этих вождей исламского сопротивления была общая черта — неутомимость. И тот и другой одерживали победы, но не меньше терпели и поражений. Когда их противникам казалось, что все кончено, они находили в себе силы подняться и продолжить бой. Шамиль пережил кровавую баню Ахульго в 1839 году. Четырьмя годами ранее Абд-аль-Кадир потерпел сокрушительное поражение от маршала Бертрана Клозеля у стен своей столицы Маскары. Алжирское войско было рассеяно, французы торжествовали. С горсткой воинов Абд-аль-Кадир укрылся в родовом имении. Мать принца правоверных попробовала утешить сына, а в ответ услышала: «В жалости нуждаются женщины, но не мужчины».
Князь Владимир Голицын страстно любил карточную игру. Карты, а точнее карточные долги, привели князя на Кавказ. В 1843 году его произвели в генералы. Тогда же он принял командование Центром Кавказской линии, по какому случаю получил прозвище Centre — Центральный.
В Нальчикской крепости картежник Голицын сошелся с другим любителем азартных игр, кабардинским аристократом Магометом-Мирзой Анзоровым, который сделал неплохую карьеру на русской службе. Анзоров был в чине подпоручика, являлся членом Кабардинского временного суда, а в 1844 году даже входил в кабардинскую делегацию, представленную императору Николаю I. Князь совершенно доверял знатному кабардинцу — своему постоянному партнеру по игре.
Вечером 16 апреля 1846 года Голицын, Анзоров и несколько других офицеров беззаботно играли в здании управления центра Кавказской линии. Сослуживцы шутили, все шло как обычно. После очередной партии Анзоров, сославшись на усталость, покинул веселую компанию, но поехал кабардинец не отдыхать, а встречать Шамиля и его мюридов, подходивших к Кабарде.
После Дарго Шамиль решил, что настал момент вовлечь в священную войну весь Северный Кавказ. Имам знал, что западные адыги сражаются с Российской империей на Кубани и в Причерноморье. Туда он и намеревался прорваться.
Оправившись от шока, вызванного неожиданным появлением в Кабарде Шамиля с 20 тысячами мюридов, Голицын быстро и умело организовал оборону своего участка Кавказской линии.
Шамиль рассылал прокламации к кабардинцам и западным адыгам, призывая их присоединиться к нему. Но расчет на всеобщее восстание не оправдался. Не получив поддержки, имам уже 25 апреля начал отступление и вскоре ушел обратно за Терек, возвратившись в Чечню. Больше он не предпринимал масштабных попыток превратить весь Северный Кавказ в сплошной огненный пояс войны против Российской империи. Кавказская война горела на Кавказе двумя большими кострами: первый — Чечня и Дагестан; второй — Кубань и Восточное Причерноморье.
Магомет-Мирза Анзоров ушел с Шамилем и стал его наибом. 19 июня 1851 года он умер от многочисленных ран, полученных во время набега горцев на Сунженскую линию. Двумя годами ранее князь Голицын вызвал раздражение кавказского наместника Михаила Воронцова и покинул Кавказ. Он поселился в Москве, где прожил до 1861 года.
С того апрельского вечера 1846 года они больше не сыграли ни одной партии за общим столом.
Шамиль объединил восставших горцев в имамате — теократической державе, построенной на принципах общественного равноправия и политического единоначалия. Государство третьего имама не имело четких границ. Они то сужались, то расширялись в зависимости от военных успехов непокорных горцев. Но ядром имамата были Нагорный Дагестан и Чечня. Отсюда Шамиль рекрутировал воинов для ведения войны, здесь он скрывался в случае неудач.
Ветеран Кавказской войны, генерал Ростислав Фадеев писал об имамате: «Мы имели теперь дело не с обществами, ничем не связанными между собой, сопротивлявшимися или покорявшимися отдельно: но с государством, самым воинственным и фанатическим, покорствующим перед властью, облеченной в непогрешимость, и располагающим несколькими десятками тысяч воинов, защищенных страшной местностью; с государством, вдобавок окруженным сочувствующими ему племенами, готовыми при каждом успехе единоверцев взяться за оружие и поставить наши войска между двух огней».
Как Шамилю удалось построить это государство? Как оно функционировало, сопротивляясь огромному российскому левиафану?
В марте 1850 года унтер-офицер русской армии Карл Калиновский закончил работу над своими заметками о Шамиле и горцах. Они были написаны под сильным впечатлением от трехлетнего (1846–1849) пребывания-плена в чеченском ауле Ведено — одной из столиц имамата. Калиновский увидел и запомнил многое из жизни государства свободных горцев.
Начнем с резиденции имама. Она не отличалась помпезностью. Это небольшой двухэтажный дом «с колоннадою кругом», отмечает Калиновский. По соседству, в нескольких домах под одной земляной крышей разместилась семья Шамиля. За комфорт и удобство жен и детей имама отвечал небольшой штат прислуги: «трое русских, два грузина и несколько пленных старых и молодых грузинок». Здесь же располагались хозяйственные склады, «шариатный дом», в котором Шамиль вершил суд и расправу, и государственная казна, пополняемая податями с населения. Вот и весь правительственный квартал.
Вся власть в имамате сконцентрировалась на небольшом пятачке скромной резиденции Шамиля. Имам «соединил всю духовную, административную и военную власть», писал другой шамилевский пленник — князь Илья Орбелиани. Но это не значит, что Шамиль правил в одиночку.
Территория имамата делилась на несколько административных единиц, которые именовались наибствами. Их возглавлял военный губернатор — наиб. За все время правления (1834–1859) Шамиль учредил более сорока наибств. Первоначально права наибов во вверенных им областях были почти безграничны. Их власть была властью Шамиля в уменьшенном масштабе. «Шамиль слишком доверяет своим наибам», — сообщают заметки Калиновского. Власть, как известно, развращает. Испортила она и многих наибов имама. Некоторые из них стали руководствоваться в управлении не государственными и общественными интересами, а личными прихотями.
Пытаясь ограничить наибский произвол, Шамиль разработал «Низам» (от арабского слова «дисциплина») — свод законов, который регламентировал различные стороны жизни государства горцев. В кодексе сказано: «Наибы должны оставить решение дел по шариату муфтиям и кадиям и не входить в разбирательство тяжб, хотя бы были и алимами (учеными. —
Обиды, наносимые наибом местному населению, вызывали протест, который, в свою очередь, расшатывал само государственное здание имамата. Поэтому имам пытался контролировать наибов. Он не позволял им принимать важные решения о наказании авторитетных лиц, репрессии которых могли вызвать смуту. Эти особо важные дела Шамиль рассматривал сам, а после отправлял предельно краткие инструкции своим наибам. Как, например, это письмо, написанное наибу Исмаилу в 1845 году: «Привет. Затем. Мы получили письмо салтинского ученого Махмуда, подтверждающее правоту подателя сего письма. Поэтому тебе следует взыскать в его пользу имущество от лица, на которого он жалуется и в чем он принял присягу, не обращая внимания на разговоры последнего. Все».
Шамиль был грозным и жестоким правителем, не прощавшим предательства, не терпевшим пререканий. Иначе и быть не могло. Имамат находился в состоянии военно-политической турбулентности. Селения постоянно конфликтовали. Вот, что пишет Калиновский: «Аулы одного и того же общества враждовали между собою беспрестанно, и в них сильный грабил слабого». Одного религиозного цемента для скрепления имамата и утверждения закона и порядка было мало.
Некоторые аулы и вовсе отказывались признавать Шамиля и его наибов. Если переговоры не приносили успеха, то имам применял силу. «Часто Шамиль напоминал скорее завоевателя, чем властителя», — замечает историк Владимир Дегоев. В 1847 году жителям непокорного дагестанского аула Чох имам отправил послание, которое красноречиво характеризует политическую программу Шамиля в отношении фронды: «Вот я пишу вам второй раз мои наставления и увещевания, зову вас к повиновению благому, если вы примете их и будете повиноваться, то вас ожидает пощада и спокойствие. На земле вы будете пользоваться нашим благословением и земным счастьем, на небесах же вас будет ожидать вечное блаженство. Если же нет, то мы хлынем на вас с неожиданным вами числом войск, разорим ваши дома, обрушим на вас все ужасы, поставим ваше селение вверх дном, и вас постигнет ужасное мучение. Тогда не пеняйте на нас: воля в руках ваших. Мир тем, которые держатся истины».
Но не только аулы-оппозиционеры отвлекали Шамиля от борьбы с Российской империей. Лояльность популярных наибов временами тоже вызывала серьезные сомнения.
Знаменитый Хаджи-Мурат рассорился с Шамилем еще в 1848 году после падения аула Гергебиль. Наиб опоздал к сражению. Сам Хаджи-Мурат объяснял задержку болезнью, но злые языки уже нашептали Шамилю об измене наиба. Имам больше не доверял Хаджи-Мурату.
В 1851 году, когда Хаджи-Мурат вернулся из неудачного табасаранского похода, Шамиль предъявил к нему претензии и потребовал свою долю добычи. Хаджи-Мурат уступил и отправил имаму богатые дары. Через несколько дней к Хаджи-Мурату пришли трое мюридов — посланцев Шамиля и сказали, что имам лишает его звания наиба за военные неудачи и в качестве компенсации требует выдачи всего состояния. «Ступайте назад и передайте Шамилю, что все, что я имею, я приобрел моею саблею; так пусть Шамиль придет ко мне и возьмет все тою же саблею: без бою я ему ничего не отдам», — ответил мюридам Хаджи-Мурат.
Он прекрасно понимал, что силы не равны, и принял решение сдаться русским. 23 ноября 1851 года Хаджи-Мурат вышел к крепости Воздвиженской на позиции Куринского егерского полка, которым командовал полковник Семен Воронцов — сын кавказского наместника Михаила Воронцова.
Дальнейшая судьба бывшего наиба была трагичной. Весной 1852 года он попытался бежать обратно в горы, но его настигли и в завязавшейся перестрелке Хаджи-Мурат погиб. Голова одного из героев Кавказской войны демонстрировалась в анатомическом театре военного госпиталя в Тифлисе.
Поддержал недовольство Хаджи-Мурата еще один известный наиб — Кибит-Магома, правивший в Тилитле. Со временем Шамиль передал под его управление еще семь других наибств Дагестана, соседних с Тилитлем. Кибит-Магома пользовался популярностью в народе, его уважали за справедливость и честность. Имел он и воинские дарования, храбро предводительствуя горцами в многочисленных набегах на русские укрепления и непокорные имаму аулы. Благодаря собственным талантам Кибит-Магома превратился в независимую фигуру. Взгляды славившегося красноречием наиба иногда противоречили указаниям имама. Однако Шамилю приходилось мириться с вольнодумцем. Слишком велики были его политический вес и поддержка среди населения. «Власть Шамиля весьма стеснена влиянием мюридов и наибов, и хотя от него зависит назначение одних и других, как равно и удаление от занимаемых ими должностей, но Шамиль принужден поступать с чрезвычайной разборчивостью, руководствуясь мнением большинства, а во многих случаях приказания свои может заставить исполнять, единственно основывая их на правилах религиозных», — читаем в заметках Калиновского.
Что же толкало талантливых сподвижников Шамиля к соперничеству с ним?
Между ними было множество обид и взаимных недовольств, но все это — мелочь в сравнении с главным вопросом, на который каждый отвечал по-своему: кто станет следующим имамом? Шамиль прочил в наследники своего второго сына Гази-Мухаммеда, названного в честь первого имама. Хаджи-Мурат и Кибит-Магома видели себя в качестве более достойных, а главное, заслуженных преемников. Шамиль знал об их настроениях, но от своего плана не отступал.
Поделиться книгой: