Помоги проекту - поделись книгой:
Обе стороны были измотаны и обескровлены. Ряды мюридов Шамиля таяли, а поражения тяжело сказывались на моральном духе оборонявшихся. Борьба казалась безнадежной. Да и Фези гонял своих солдат по горам Дагестана уже два месяца. В отряде закончились боеприпасы, почти не осталось провианта. Вот почему противники охотно пошли на переговоры. Шамилю нужно было вырваться из ловушки и выиграть время. Фези понимал, что в этой экспедиции большего ему уже не достичь: нужна передышка.
Короткие переговоры завершились столь желаемым всеми перемирием. Фези и его начальник барон Розен пытались представить заключенное перемирие как проявление покорности Шамиля. Розен писал в Петербург: «…я имел честь сообщить вам (военному министру Александру Чернышеву. —
Очевидно, что накануне приезда императора на Кавказ его генералы выдавали желаемое за действительное. Но в Петербурге поверили в покоренного Шамиля. Розен получил указания подготовить Шамиля к личной встрече с Николаем I, в ходе которой имам должен был «изъявить чувства верноподданнической преданности». Дело оставалось за малым: убедить Шамиля прекратить газават, сложить оружие, униженно просить царского прощения, стать добропорядочным подданным российского императора. Исполнить обреченную на провал миссию поручили Фези, но тот под благовидным предлогом отказался. Тогда роль переговорщика-посредника досталась ветерану Кавказской войны, генералу Францу Клюки-фон-Клугенау.
Суббота 18 сентября 1837 года. Генерал Клугенау едет в Гимры на встречу с Шамилем. Он знал Дагестан. Еще в 1834 году он командовал экспедицией в Аварию. Тогда ему удалось взять Гоцатль — родной аул второго имама Гамзат-бека. Возможно, по пути к Шамилю Клугенау вспоминал ту победу и мечтал о новой, гораздо более славной. Если бы ему удалось уговорить Шамиля прекратить войну и выйти к императору с повинной, то именно он, генерал Клугенау, и стал бы истинным героем Кавказа. Клугенау верил в свою удачу, верил в возможность заставить Шамиля отречься от его идеалов. Генерал взял с собой незначительный эскорт: всего 25 человек. Храбрость Клугенау была известна. Один из современников назвал его «храбрым как шпага».
Встретиться решили у родника, что бил неподалеку от аула. Шамиля сопровождали 250 мюридов. Имам приехал, но был настороже, опасаясь западни.
На картине «Свидание генерала Клюки фон Клюгенау с Шамилем в 1837 году», написанной служившим на Кавказе князем Григорием Гагариным, имам и генерал расположились прямо на земле, присев на восточный манер. Общение проходило через переводчиков. Позади Шамиля стеной стояли мюриды, за спиной Клугенау были его офицеры, нервно сжимавшие эфесы сабель.
Генерал горячо убеждал имама воспользоваться царской милостью, прекратить бессмысленное сопротивление. Клугенау говорил, что этот шаг сделает Шамиля и его мюридов людьми свободными и счастливыми, они смогут сполна пользоваться всеми выгодами российского подданства и августейшего расположения. Шамиль как прекрасный актер изображал искреннюю заинтересованность, чем еще больше распалял риторический энтузиазм Клугенау. После того как генерал изложил все доводы и исчерпал весь арсенал красноречия, слово было за Шамилем. Предводитель горцев сказал, что осознает справедливость и основательность изложенных доводов, но принять окончательное решение не может, ему нужно обсудить предложение с другими лидерами восстания.
На этом переговоры прекратились. Поднявшись, Клугенау протянул Шамилю руку для рукопожатия, имам протянул было свою, но в этот момент один из мюридов остановил его. Он гневно сказал, что главе правоверных невозможно подавать руки гяуру, запятнавшему себя кровью многих мусульман. Храбрец Клугенау не мог стерпеть такой обиды и замахнулся своим костылем (генерал был ранен в ногу и хромал) на заносчивого мюрида, а тот уже вытащил кинжал. Еще мгновение и генерал со своей свитой были бы перебиты горцами, превосходившими числом. Положение спас сам Шамиль. Одной рукой схватив костыль Клугенау, а другой удерживая своего мюрида, он крикнул обступившим горцам: «Прочь!» После имам попросил генерала немедленно уехать. Но взбешенный Клугенау осыпал мюридов бранными словами, грозил страшной расправой. Наконец один из офицеров, схватив генерала за полы сюртука, насилу оттащил его в сторону и усадил на коня.
Вся эта сцена кажется срежиссированной Шамилем. Авторитет третьего имама был огромен, его воле подчинялись беспрекословно. Трудно поверить, что для принятия важных решений ему нужно было чье-то согласие, тем более невероятным представляется вызывающее своеволие его мюрида. Так или иначе, но Клугенау и его начальство Шамиль удачно водил за нос, затягивая переговоры, давая ложные надежды, а сам в это время залечивал раны летних поражений, ширил ряды своих приверженцев, готовился к новым схваткам.
После встречи с Шамилем Клугенау не переставал надеяться на успех переговоров. Он писал имаму послания с предложением приехать в Тифлис и покончить с войной. Шамиль отвечал все так же уклончиво, писал, что не имеет свободы действий и даже боится за собственную жизнь, но в конце сентября решил завершить игру в дипломатию: «От бедного писателя сего письма, предоставляющего все свои дела на волю Божию, Шамиля… Докладываю вам, что наконец, решился не отправляться в Тифлис, если и изрежут меня по кускам, потому, что я многократно видел от вас измены, которые всем известны».
Последующие два года были наполнены сражениями, боями, но главное — ожиданием большой, возможно, решающей схватки. Весной 1839 года Шамиль почувствовал, что натиск Отдельного Кавказского корпуса усилился. Набеги царских войск разорили Чечню. Ответные действия горцев не наносили большого вреда. Организовать оборону большой территории Шамиль не сумел. Слишком незначительны были его силы. Поэтому он принял решение сосредоточить все ресурсы в одной точке. Цитаделью мюридизма стала гора Ахульго (в переводе с аварского — «Набатная гора»).
Гора рассечена рекой Ашильта на две части, которые тогда венчали аулы — Старый Ахульго и Новый Ахульго. Через ущелье был перекинут подвесной мост, связывавший селения. Крутые склоны горы с трех сторон опоясывает река Андийское Койсу. С единственной стороны, не прикрытой водами Койсу, высилась гора Шулатлулго (в переводе с аварского «Крепостная гора»). С нее открывался вид на окружавшую местность. Удобное место для ведения пристрельного огня по наступающим колоннам русской армии. Здесь видный сподвижник Шамиля Сурхай построил башню, которая стала именоваться Сурхаевой башней.
На протяжении нескольких месяцев Шамиль усилил свои позиции, над неприступностью которых изрядно поработала сама природа: мюриды тщательно укрепили единственный подход к горе, сделали завалы, соорудили баррикады, вырыли окопы и канавы, возвели оборонительные валы. Для своих семей горцы устроили что-то наподобие подземных бомбоубежищ, где женщины и дети могли безопасно укрыться от огня русской артиллерии.
12 июня 1839 года Шамиль наблюдал подходившие к Ахульго полки Отдельного Кавказского корпуса. Закаленные в боях на Кавказе Куринский и Апшеронский полки, а также другие соединения русской армии были объединены в Чеченский отряд, который стал острием копья русской армии в противоборстве с Шамилем и его мюридами. Численность отряда достигала 11 тысяч человек, в то время как имам мог рассчитывать только на 4 тысячи воинов. Командовал походом на Ахульго друг Ермолова, генерал Павел Граббе. Он прославился еще в Наполеоновских войнах. Граббе никогда не проигрывал и никогда не отступал. Николай I говорил о нем: «Граббе не тот человек, который, взявшись за предприятие, когда-либо отстал от него». Фамилию генерала с немецкого можно перевести как «гроб», «могила». Выходит, что не сумев склонить Шамиля к покорности, император послал ему гроб.
Первую попытку штурма Граббе предпринял уже 13 июня. Неудачно. Батальон Апшеронского полка устремился на Старое Ахульго, но перед самым аулом горцы выкопали глубокую канаву. Несколько солдат пробовали, спустившись на дно перекопа, выбираться на другую сторону, подсаживая друг друга. Однако затея оказалась безуспешной. Апшеронцы отступили.
Не овладев Ахульго с наскока, Граббе приступил к методичной осаде, которая сопровождалась не умолкавшей канонадой тридцати пушек. Замкнуть кольцо вокруг шамилевского оплота не позволяла Сурхаева башня. Она давала горцам, запертым в Ахульго, возможность получать боеприпасы и продукты, которыми их снабжали жители соседнего аула Чиркей. 29 июня жерла русских пушек повернулись к Сурхаевой башне. Там держали оборону сто отборных мюридов, готовых закончить свою жизнь прямо здесь. После бомбардировки на штурм башни пошли апшеронцы и куринцы. Мюриды встретили атаковавших густым ружейным огнем, а затем устроили настоящий камнепад. Огромные валуны скальной породы с грохотом опрокидывались на головы русских солдат, карабкавшихся по почти отвесным стенам Крепостной горы. Командиру горцев Алибеку Хириясулу ядром оторвало руку, которая безжизненно повисла на сухожилиях ниже плеча. Алибек приказал мюридам: «Отрубите-ка это!» — но те не стали этого делать, уговаривая командира уйти с позиции. Тогда, наступив на висящую бесполезной плетью руку, горец отрубил ее сам, после чего продолжил руководить обороной башни. Штурм не удался. Граббе, видя мучительную смерть своих храбрых солдат, просигналил отбой.
4 июля бомбардировка Сурхаевой башни началась с удвоенной силой. Вот как описал работу русской артиллерии хронист Шамиля Мухаммад Тахир аль-Карахи: «Результаты этого многоорудийного залпа были до невероятности ужасны; страшный рев и гул громом повторялись окружающими скалами и заглушали вопли и стоны раненых; знойный летний воздух, густо смешанный с пороховым дымом, действовал удушливо; ураган из свинцовых пуль и осколков снарядов, камней и скал производил страшное опустошение; земля дрожала как при страшном землетрясении; везде валялись гниющие трупы павших славной смертью праведных; оставшиеся в живых защитники бродили как тень, изнуренные бессонницей, томимые жаждою и мучимые голодом». Об интенсивности орудийной пальбы можно судить по количеству залпов, производимых батареями Чеченского отряда. Батарея из четырех орудий делала до 1000 выстрелов в день: одна пушка выпускала 250 зарядов за 12 часов, 20 выстрелов в час. Команда «Огонь!» давалась через каждые три минуты.
От башни Сурхая остались руины, погиб почти весь ее гарнизон, но оставшиеся продолжали упорно сопротивляться. Для повторного штурма башни Граббе вызвал добровольцев. Всего их собралось около двухсот человек. Среди них был и поручик Николай Мартынов. Два года спустя он смертельно ранит Михаила Лермонтова у подошвы другой кавказской горы — Машука. Добровольцы стояли у Шулатлулго, ожидая сигнала к атаке. Они запаслись деревянными щитами, обитыми войлоком, для защиты от камней. После короткого, но ожесточенного боя Крепостная гора пала. Тут же на ней были размещены несколько орудий, взявших на прицел Ахульго.
Падение Сурхаевой твердыни породило уныние в мюридах Шамиля. Положение осажденных делалось все более безнадежным. Имам не предполагал, что осада продлится так долго. Он рассчитывал на поддержку соседних селений, верил, что Ахульго станет маяком, на свет которого соберутся восставшие горцы. Но помощи все не было.
Шамиль решил вступить с Граббе в переговоры, чтобы потянуть время, но генерал, уверенный в близкой победе, оставил послание имама без ответа и отдал приказ готовиться к штурму Ахульго.
Удар планировался в направлении Нового Ахульго. Тут у Граббе был небольшой плацдарм. На нижнем уступе, прямо перед селением, укрепилась рота Апшеронского полка. Шамиль разгадал замысел и приказал мюридам сбить апшеронцев с уступа. Это удалось, но через день рота вновь вернула оставленные позиции. Причиной такого поспешного контрудара стал категорический приказ Граббе. Генерал потребовал возвращения плацдарма любой ценой, а в противном случае грозил расстрелом каждого десятого солдата в роте.
Штурм начался 16 июля в пять часов пополудни. С раскатистым «Ура!» русские полки ринулись в атаку. Некоторое время их продвижение почти не встречало сопротивления. Вот солдаты перемахнули с помощью лестниц через канавы, преграждавшие путь к аулу. Вот уже показались сакли Нового Ахульго. И в этот момент горцы открыли шквальный огонь, в атаковавших полетели камни. Безжизненные еще минуту назад завалы вдруг ожили и ощетинились меткими ружьями горцев. В семь часов вечера штурм прекратился. Граббе отступил без всякого успеха, потеряв 156 убитыми и 719 ранеными. Одних офицеров было убито 7, а ранено 45. Такова была цена всего двух часов сражения за Ахульго. Разочарованный неудачей Граббе записал в дневнике: «Все опять по своим местам и, кроме потери, никаких последствий».
Следующий штурм Граббе предпринял месяц спустя. Шамиль все это время пытался вывести генерала на переговоры, но Граббе выдвинул ультимативное условие для их начала — старший сын имама, девятилетний Джамалуддин, должен стать аманатом — заложником покорности отца. Шамиль на этот шаг не решался, поэтому переговоры никак не начинались. Граббе знал, что Шамилю трудно. Промедление было на руку генералу, который проводил время за чтением книги немецкого философа Иоганна Гердера «Идеи к философии истории человечества». «Изящная аттическая форма слога отвечает возвышенной и ясной мысли», — замечал Граббе в своем дневнике.
17 августа Граббе отдал приказ идти на штурм. После оглушительной канонады Чеченский отряд вновь пошел на Новый Ахульго. Вытеснив горцев с уступа перед аулом, солдаты с помощью саперов быстро устроили ложемент (стрелковые окопы) и под этим прикрытием открыли огонь по мюридам. Шамиль не сумел выбить русских с этой позиции. Признав свое бессилие, имам поднял белый флаг. Он отдал своего Джамалуддина в руки Граббе, заплатив сыном за возможность вступить в переговоры.
На встречу с Шамилем Граббе отправил начальника своего штаба генерала Александра Пулло. Имаму предложили прийти в лагерь Граббе, фактически сдаться. Шамиль прервал переговоры. Он написал несколько посланий самому Граббе, просил разрешения остаться с мюридами в Ахульго, а затем поселиться в Гимры. Взамен предложил мир и верность соглашению. Для Граббе этого было недостаточно. Он потребовал сдачи Ахульго в течение трех дней, после чего Шамиль должен был отправиться в крепость Грозную: «Мы не в детские игры с ним (Шамилем. —
Шамиль отказался выполнять эти требования. Посмотрев на изнуренных неравным противоборством мюридов, павших духом и готовых на все, лишь бы этот кошмар закончился, Шамиль сказал: «Слабость и трусость никогда и никого не спасала». Мюриды разошлись по своим постам и приготовились к последнему бою за Ахульго.
Третий штурм Ахульго продолжался 36 часов подряд 21–22 августа. В записках Дмитрия Милютина, воевавшего в Чеченском отряде Граббе и впоследствии ставшего военным министром, эти дни описаны так: «…матери своими руками убивали детей, чтобы не попали они в руки солдат; целые семейства погибали под развалинами. Были и такие случаи, что мюриды, изнемогая от ран и как бы отдавая свое оружие, вероломно наносили смерть тому, кто принимал его».
Под покровом ночи Шамиль со своей семьей и несколькими приближенными ушел с Ахульго. Имам покидал Набатную гору побежденным, но свободным. Шамиль потерял своего первенца Джамалуддина, который из заложника стал пленником. Но на своей спине имам сумел вынести из Ахульго и спасти второго сына — Гази-Мухаммада. Шамиль шел вновь собирать горцев под знаменем священной войны.
Граббе докладывал о своем триумфе в Тифлис: «Положение Шамиля весьма незавидно. Его политическое и религиозное влияние на местное население полностью утеряно». Император Николай I на известие о взятии Ахульго ответил сдержанно: «Очень хорошо, но жаль, что Шамилю удалось уйти. Должен признать, я опасаюсь новых происков с его стороны… Посмотрим, что уготовило нам будущее».
4. Особый край
Воронцов
Покинув Кавказ в 1805 году, Михаил Воронцов много воевал. Наполеоновские войны 1805–1807 годов, Русско-турецкая война 1806–1812 годов, Отечественная война 1812 года, Заграничные походы 1813–1814 годов — сражения, награды, слава. В битве при Краоне 7 марта 1814 года он (уже генерал) стяжал славу «победителя Наполеона», устояв перед натиском французского императора. В 1815–1818 годах Воронцов командовал оккупационным корпусом во Франции, а после его вывода сам оплатил долги, которые наделали русские офицеры в многочисленных кутежах.
В 1823 году Воронцова назначили генерал-губернатором Новороссии и наместником Бессарабии. Здесь он многое сделал для развития образования, торговли, промышленности, сельского хозяйства. Как справедливо заметил один из биографов Воронцова: «Трудно назвать какую-либо сторону жизни новороссиян, которую бы он (Воронцов. —
Шел 1844 год. Воронцов, которому было уже 62 года, не ждал резких поворотов судьбы. Лето и осень он проводил в Алупке, во дворце, который стал для него любимым домом. У Воронцова был строгий распорядок дня. Он вставал рано и уже в шесть часов утра начинал работать: отвечал на письма, диктовал приказы, сочинял проекты благоустройства края, принимал посетителей. В пять часов пополудни губернаторский рабочий день заканчивался, и граф до следующего утра к работе не прикасался. Он отправлялся обедать. Во дворце бывало множество гостей. За обедом собиралось от 70 до 120 человек. После графской трапезы накрывали отдельный стол для многочисленной прислуги, которая обслуживала всю эту орду гостей. Отобедав, Воронцов любил погулять на свежем воздухе. Его немного сутулая фигура в простом зеленом егерском сюртуке неспешно двигалась по таким же зеленым аллеям парка.
Одной ноябрьской ночью, около трех часов, Воронцова разбудил его секретарь Михаил Щербинин. Он сообщил встревоженному графу, что из Петербурга прибыл фельдъегерь с посланием от императора. Взяв письмо из рук секретаря, Воронцов начал читать: «Зная ваше всегдашнее пламенное усердие к пользам Государства, выбор мой пал на вас, в том убеждении, что вы, как главнокомандующий войск на Кавказе и наместник мой в сих областях с неограниченным полномочием, проникнутые важностию поручения и моим к вам доверием, не откажетесь исполнить мое ожидание. Но желая и при сем случае доказать вам особенное мое уважение, я не хотел приступить к объявлению о сем новом вам поручении, не узнав от вас прежде ваше согласие принять оное, в котором, однако, не могу сомневаться. Прибавлю к сему, что поручение сие считая делом, могущим продлиться не менее трех лет, и в справедливом внимании к семейным вашим обстоятельствам, полагаю сохранить вам прежнее ваше звание и главное заведывание Новороссийским краем, тем более что по близкому соседству нахожу совершенно возможным, чтобы вы могли ежегодно проводить по нескольку месяцев на отдохновении в Крыму, в вашем поместье и в кругу вашего семейства. Близость и скорость сообщений совершенно сему способствуют.
С нетерпением буду ждать вашего ответа, по получении которого сообщу вам все подробности настоящего положения дел и мои намерения, ежели не предпочтете лично и изустно их получить от меня здесь, что совершенно представляю вашему выбору.
Примите уверение в искреннем моем к вам уважении и признательности. Николай. Гатчина, 17 ноября 1844 года».
Закончив читать монаршее письмо, граф задумался. Совершенно неожиданное новое назначение, притом в край, охваченный войной, которую не в силах были закончить лучшие генералы: Ермолов, Паскевич, Розен, Граббе. Уже отстроенную Одессу и любимую Алупку нужно сменить на неотесанный Тифлис. Отказаться? Нет, невозможно. Позвав императорского фельдъегеря, Воронцов сказал: «Я стар и становлюсь дряхл, не много жизни во мне осталось; боюсь, что не в силах буду оправдать ожидания царя; но русский царь велит идти, и я, как русский, осенив себя знамением креста Спасителя, повинуюсь и пойду».
Воронцов поехал в Петербург, где его ждали императорские инструкции и новые планы покорения Кавказа. В столице, куда граф прибыл в январе 1845 года, царского наместника встречали тепло. На торжественном обеде в Английском клубе (здесь в неформальной обстановке собирались виднейшие государственные деятели, ученые и писатели) в честь нового назначения графа произносили самые лестные и вдохновенные слова. Вокруг Воронцова было столько улыбок, восторгов, поздравлений, добрых пожеланий, что граф, совсем не «придворный житель», заметно смутился: «Как бы я желал, чтобы это назначение, эта власть, мне предоставленные, все это было бы один сон, страшусь, чтоб непосильны мне были новые труды; страшусь общего разочарования на мой счет».
Николай I вручил в руки Воронцова громадную власть. Кавказский наместник мог принимать решения в обход министров, которые не могли контролировать его действия. Воронцов получал право по всем важным вопросам обращаться прямо к царю, минуя множество бюрократических перегородок. Самовластие графа ограничивалось только мерой императорского одобрения и простиралось на весь юг империи, от Дуная до Аракса.
Дав власть, царь требовал победы. Путь к ней Николай I разработал самостоятельно, а Воронцов должен был реализовать задуманное. Кратко план сводился к трем лапидарным тезисам: «Во-первых, разбить, буде можно, скопища Шамиля. Во-вторых, проникнуть в центр его владычества. В-третьих, в нем утвердиться». Знакомо, правда? Так или почти так против горцев действовали уже многие: Хворостинин, Бутурлин, Пьери, Гуляков, Ермолов, Граббе. И все одинаково безуспешно. Стратегия решительного удара не подходила войне в горах Кавказа. Многие ветераны Отдельного Кавказского корпуса уже тогда это прекрасно понимали.
Очередная экспедиция в горы замышлялась царем еще летом 1844 года, когда войсками на Кавказе командовал генерал Александр Нейдгардт. Он скорее подходил для штабной или «парадной» работы, чем для командования действующей армией. Нейдгардт, опасаясь большого поражения и его катастрофических последствий, фактически саботировал подготовку похода, в успех которого никто на Кавказе не верил. В августе 1844 года командир Самурского отряда генерал Моисей Аргутинский-Долгорукий еще больше пугал и так напуганного Нейдгардта: «Неприятель, по мере движения нашего вперед, будет отступать в глубь страны, хотя, конечно, терпя урон от бою, но не расстраиваясь совершенно. Дальность отступления неприятеля будет зависеть от дальности движения войск наших, и неприятель, без сомнения, пользуясь местностью и большею движимостью, всегда имеет возможность предохранить себя от наших решительных ударов». И вот теперь план, воплотить который не решился Нейдгардт (за что и был отозван с Кавказа), предстояло выполнить Воронцову — первому кавказскому наместнику.
Воронцов стал главной новостью столичной жизни в январе 1845 года. Золотая молодежь Петербурга рвалась в свиту нового главнокомандующего, который отправлялся побеждать таинственного и страшного Шамиля. «Громкая слава и высокое положение графа Воронцова, заманчивость блестящих подвигов и самый характер Кавказской войны всех увлекали», — писал современник. Этих блестящих молодых людей, пожелавших воевать вместе с Воронцовым, возглавлял принц Александр Гессен-Дармштадтский — брат цесаревны и великой княгини Марии, жены наследника престола Александра Николаевича (будущего Александра II).
Воронцов поехал в Тифлис через Москву и Одессу. На вопрос императора: «Зачем в Москву?», — граф ответил: «К Ермолову». Такой ответ мог вызвать августейшее раздражение, но Воронцов был верен не только царской службе, но и старой дружбе.
Изнывавший от вынужденного безделья Ермолов радостно принял «брата Михайло» (так Алексей Петрович называл Михаила Семеновича в письмах). Но кавказский наместник приехал не просто проведать боевого товарища. Воронцов давно не был на Кавказе, ему нужна была информация и мнение опытного Ермолова. Более всего графа интересовали три предмета: состояние правого фланга Кавказской линии (Прикубанье), Чечня и Дагестан, южнокавказские мусульманские провинции. Ермолов долго и пространно говорил о положении на Кавказе и о лучших способах его «окончательного замирения». Возможно, Ермолов напомнил Воронцову о своем давнем пророчестве, которое сбылось. В декабре далекого 1816 года Ермолов, только принявший должность командующего Отдельным Грузинским корпусом, отправил Воронцову, который руководил тогда оккупационным корпусом во Франции, письмо со словами: «Ты, любезнейший брат, редкое существо, обладающее общею всех любовию. Ты должен быть поставлен судьбою для водворения здесь порядка и будешь всеми боготворим. Я предсказываю тебе сие назначение, разве ты сам его не пожелаешь». И вот, спустя двадцать девять лет отставник Ермолов провожал на Кавказ «брата Михайло».
«С молодых лет я научился и привык удивляться подвигам храбрых воинов кавказских, — обращался Воронцов к Отдельному Кавказскому корпусу. — Теперь предстоит мне вновь служить с вами. Ежели нужно будет сражаться с непокорными горцами, вы опять будете те же, каковыми всегда были. С племенами покорными мы будем вести себя мирно и дружелюбно. Жители Кавказа должны столько же любить и уважать нас во время мира, сколько бояться в военных действиях, если таковые на себя навлекут». Слова полны оптимизма и веры в успех.
Поначалу граф действительно верил в план действий, предложенный императором: разбить Шамиля и овладеть центром подвластной ему территории. Оглядевшись в Тифлисе, 25 апреля 1845 года Воронцов написал письмо военному министру Александру Чернышеву: «Если бы даже полученное мною приказание действовать в этом году наступательно… было противно моему мнению, как не согласны с ним все здешние генералы, то все же я бы исполнил его с тем же рвением; но я откровенно говорю здесь всем, что это также и мое мнение и что мне кажется неблагоразумным избегать встречи с Шамилем и возможности нанести ему вред, что устроит наши дела лучше всего».
Оптимизм Воронцова был чужд старым кавказским офицерам. Ворчуны-генералы составили оппозицию, возглавил которую Иван Лабынцев, ветеран Кавказской войны. Вся его служба прошла в войне с горцами. Он начал воевать на Кавказе еще в 1819 году простым прапорщиком. Генерал Лабынцев не отличался образованием, был далек от чтения немецких философов (вспомним Граббе), не имел модных политических убеждений, но обладал огромным опытом войны на Кавказе. Его выразительный портрет оставил современник, также участник многих кавказских походов: «Среднего роста, крепкого сложения с толстою шеей, с простоватым, ничего не выражающим лицом, идущий на маленькой довольно плохой лошадке, в засаленном сюртуке, ситцевой рубашке и курящий отвратительную сигару, которая вас одуряет, — это герой Кавказа, генерал Лабынцов. Он очень скуп, а потому у него и лошадь плохая, и засаленный сюртук, и ситцевая грязная рубашка, и курит он одуряющую сигару. Генерал Лабынцов — грубый брюзга, всегда угрюмый, недовольный, насупившийся, вечно ругающийся. Но если он не любим посторонними и подчиненными, то уважаем ими за мужественную храбрость и неустрашимость. Солдаты его боятся и недолюбливают, но охотно идут с ним в бой, потому что знают, что с ним не попадут в беду; а если и случится беда, то знают, что Иван Михайлович постоит и за себя, и за них. И действительно много опасностей пережил генерал Лабынцов во время продолжительной своей службы на Кавказе, но, кроме контузии камнем при штурме Сурхаевой башни под Ахульго, не был ни разу ранен. Недаром солдаты считали его заговоренным от пуль и ядер».
Лабынцев был почти полной противоположностью Воронцова. Их ничего не сближало, кроме кавказской службы и военного мужества. Несмотря на то что генерал допускал публичную критику действий наместника, Воронцов ценил опыт Лабынцева, его авторитет среди солдат и всегда со вниманием выслушивал его мнение.
Наместник быстро вникал в суть местных обстоятельств. И чем больше он узнавал, тем меньше оставалось у него оптимизма. После Ахульго Шамиль сумел собрать только 200 воинов. Но уже через год в поход под зелеными знаменами ислама готовы были выступить 12 тысяч горцев! Третий имам стал наносить русским войскам поражения. Провалом закончились несколько экспедиций Граббе, который бесславно покинул Кавказ в 1842 году. Генерал Евгений Головин, возглавлявший кавказскую военную и гражданскую администрацию в 1837–1842 годах, под большим впечатлением писал военному министру Чернышеву: «Можно сказать утвердительно, что мы еще не имели на Кавказе врага лютейшего и опаснейшего, как Шамиль. Стечением обстоятельств власть его получила характер духовно-военной, той самой, которою в начале исламизма меч Мухаммеда поколебал три части вселенной».
Проехав весной 1845 года по Кавказской линии, наместник сам убедился, что рассчитывать на скорую победу не стоит. «Будем искать Шамиля; но даст ли он нам случай ему вредить, один Бог ведает, — писал Воронцов Ермолову. — По крайней мере мы сделаем все, что можем, и ежели был бы какой-нибудь благоприятный случай, постараемся им воспользоваться». Далее тон воронцовского письма становится более минорным: «Боюсь, что в России вообще много ожидают от нашего предприятия; но ты хорошо знаешь положение вещей и особливо местности. Надеюсь, что мы ничего не сделаем дурного; но весьма может статься, что не будет возможности сделать что-нибудь весьма хорошее, лишь бы нашей вины тут не было». Если был так не уверен в успехе похода, то почему не отказался? Вопрос справедливый, но как можно отказать царю? Будет большой ошибкой считать Воронцова ловким подхалимом-царедворцем. Граф не был придворным, полжизни он провел в монаршей немилости, которую породили его либеральные взгляды и мнимые подозрения в связях с декабристами. Дело тут в другом. Николай I назначил Воронцова наместником во многом для реализации задуманного плана масштабной экспедиции. В Воронцове император увидел единственного человека, способного полезть в горы и наконец-то добыть ему победу. Царь положился на графа: «Государь ни в каких способах мне не отказывает; дай Бог, чтобы я мог оправдать его доверие», — писал Михаил Семенович. Монаршее доверие — это то, чего всегда так не хватало Воронцову. Теперь он располагал этим капиталом и не решился расстаться с ним. 31 мая 1845 года войска Отдельного Кавказского корпуса выступили из крепости Грозная. Даргинский поход начался.
Эта экспедиция напоминала не только предыдущие российские попытки «замирить» Кавказ, но и кабульский поход англичан в 1839–1842 годах. Шамиль отступал, сжигая за собой селения и все, что могло пригодиться русским. Так горцы уничтожили крупный аул Анди, бывший одно время даже столицей имама. На входе в селение лежал труп местного старосты, который предлагал горцам покориться и сложить оружие. Его забили палками.
Отряд двинулся дальше. В первые дни похода в горах стоял страшный зной. Солдаты с жадностью опустошали походные фляги, надеясь наполнить их холодной водой горных рек, которые в изобилии орошают Нагорный Дагестан. Но вскоре выяснилось, что использовать речную воду нельзя. Горцы забросали истоки падалью, отравившей воду. Томимые жаждой солдаты Воронцова шли дальше.
Сейчас путь от Грозного до Дарго занимает около двух часов. За это время автомобиль по шоссе преодолевает 100 километров. В 1845 году никаких дорог не было, в лучшем случае узкие тропы, над расширением которых должны были основательно поработать саперы, прежде чем пройдут кавалерия, артиллерия и обоз. Один из участников похода вспоминал: «Что ни шаг — то остановка: то вьюк свалится, то надо подтянуть подпруги». Часто приходилось катить орудия на одном колесе, а другое удерживать силой солдатских рук над пропастью. Тоже и с обозными телегами. Эти трудности замедляли движение войск. Случалось, солдаты за день преодолевали только пару километров.
В проходах между гор и в лесу Шамиль устраивал завалы — своеобразные баррикады Кавказской войны. Они составлялись из каменных валунов или деревянных стволов, за которыми располагались горцы-стрелки. Каждый такой завал надо было брать штурмом, всякий раз дорого стоившим.
6 июля Воронцов увидел цель экспедиции — столицу Шамиля Дарго. Путь к ней преграждал густой и темный Ичкеринский лес. Здесь за каждым деревом мог прятаться верный имаму мюрид. Но другого пути не было, сквозь «живой» лес нужно было пройти. К этому моменту отряду, который уже второй месяц находился в походе, остро не хватало боеприпасов и провианта. Причина — страшный падеж транспортных лошадей, которые не выдерживали горного бездорожья и постоянной бескормицы. Обоз сильно отстал от боевых частей. Солдаты стали подолгу отлучаться в поисках пропитания. С подобными же проблемами столкнулись и англичане, наступавшие на Кабул в 1839 году. Отсутствие необходимых средств сделало европейскую армию легкой добычей. Все ее козыри: массированный ружейный огонь, грохочущие артиллерийские залпы, монолитное единство строя — оказывались биты потерей коммуникации с обозом. Вроде дорогого смартфона, оставшегося без подзарядки.
Настроение у солдат, взиравших на близкое Дарго, было не лучшим. Вход в Ичкеринский лес преграждали завалы, увенчанные рядами длинных горских ружей. Уныние охватило войска наместника: пройти через горы, жажду, голод, чтобы погибнуть от пули горца на опушке глухого чеченского леса? Вдруг, не дожидаясь сигнала к общей атаке, на один из завалов устремилась группа всадников. Это блестящая петербургская молодежь, которая последовала за Воронцовым на Кавказ, бросилась совершать долгожданные подвиги. Авантюру возглавил Александр Гессенский. И она удалась! Кавалеристы, не замечая сильного огня горцев, лихо налетели на завал и, размахивая саблями, в несколько мгновений им овладели. Молодецкая атака воодушевила воронцовский отряд. Участвовавший в Даргинской экспедиции ротмистром Николай Беклемишев писал: «Весело и шумно вошли в лес, густой, темный, величественный; закипела пальба, не умолкавшая весь день. Завал брали за завалом, причем приходилось все круто спускаться, что придавало этому движению какую-то поэтическую таинственность». Шамиль не стал сражаться до последнего, отступил. Дарго имам сжег, первым запалив собственный дом.
Столица непокорных горцев была в руках Воронцова. Что делать дальше? Формально цель экспедиции достигнута. Но Шамиль не сдался и был где-то поблизости, постоянно тревожа уставшие русские войска. Преследовать горцев не было ни сил, ни средств. Вскоре в отряде наместника начали голодать. Надежда была только на спешивший из Дагестана обоз с провиантом и боеприпасами.
10 июля спасительная транспортная вереница подошла к Ичкеринскому лесу. Теперь нужно было обеспечить безопасность обоза, сопроводить его через чеченское темнолесье. Эту нелегкую задачу Воронцов возложил на генерала Клюки-фон-Клугенау, который вел переговоры с Шамилем. Позднее операция по прикрытию обоза получила название «сухарной экспедиции» (шли в том числе за сухарями).
Едва солдаты Клюки-фон-Клугенау вошли в лес, началась перестрелка. Авангардом отряда, посланного привести обоз, начальствовал храбрый до безрассудства генерал Диамид Пассек — командир 2-й бригады 20-й пехотной дивизии. За его плечами было множество экспедиций в горы, он не первый год воевал на Кавказе, но для такого задания требовался командир с другими качествами. Хладнокровие, а не храбрость; спокойствие вместо азарта — вот что было нужно. А храбрый, любимый солдатами Пассек увлек за собой передовые части отряда, разорвав связь с центром и хвостом колонны. Этого и ждали мюриды. Из воспоминаний Беклемишева: «Рукопашный закипел ужасный. Чеченцы рубили и кололи с ожесточением фанатизма. Русские защищались отчаянно». Получив численное превосходство благодаря опрометчивости Пассека, горцы разгромили большую часть отряда Клюки-фон-Клугенау, которому оставалось только сожалеть о том, что неудачно выбрал командира авангарда.
После соединения с обозом Клюки-фон-Клугенау должен был возвращаться той же лесной тропой — другого пути не было. Ночью генерал приводил свой потрепанный отряд в порядок, говорил с офицерами, назначал командиров. И вновь авангард поручили Пассеку! 11 июля обоз заполз в лес. Накануне прошел сильный дождь, тропа превратилась в непролазную топь. Солдаты шли по пояс в глинистой жиже, лошадей и повозки приходилось постоянно вытягивать из грязевого плена. И горцы открыли огонь. Мюриды Шамиля стреляли в лошадей, трупы которых преграждали дорогу и нарушали строй колонны. Обозные телеги остановились, солдаты смешались, офицеры растерялись. Генерал Клюки-фон-Клугенау окончательно утратил контроль над происходившим, каждый в его отряде стал биться сам за себя. Пассек, поняв, как трагически ошибся днем раньше, пытался организовать солдат собственным примером. Выхватив саблю, он один пошел на преграждавший путь завал и тут же был смертельно ранен. Геройская смерть командира вызвала у солдат жгучее желание мести. Однако «топлива» этого хватило лишь на то, чтобы взять завал и отбить еще живого Пассека, успевшего обронить: «Прощай, моя храбрая бригада!»
Обозный отряд был полностью разбит. Бóльшая часть вьюков либо потерялась, либо досталась горцам. Прапорщик Куринского полка Николай Горчаков, принимавший участие в Даргинском походе, вспоминал: «Нет слов для описания тех раздирающих душу сцен и картин, которые происходили среди этой роковой бойни между неприятелем и нами, при превосходстве наших сил. Когда беспорядочная толпа наших разбитых войск подходила к лагерю — на помощь ей была выслана вторая половина Кабардинского батальона. Она отстояла нам несколько вьюков, штук сорок скота, несколько раненых офицеров, два чемодана с почтою и клочки изнуренного и окровавленного войска, на которые невозможно было смотреть без сожаления».
Оставаться в Дарго больше не имело смысла. Воронцов начал отступление. Горцы непрестанно обстреливали сильно поредевшие русские войска, а при удобном случае бросались в атаку. Граф постоянно объезжал растянувшуюся колонну, поддерживал дух солдат. Его смелость и распорядительность действовали ободряюще.
В ходе отступления Воронцов вызвал к себе главного критика всех его действий генерала Лабынцева. Явился тот, как всегда, с недовольным видом и стал выслушивать приказания со скептической ухмылкой и ядовитыми комментариями. Вдруг совсем близко от генералов упала граната, которая долго шипела, но не взрывалась. В отличие от князя Андрея Болконского на Бородинском поле, Воронцов совершенно не придал этому зловеще кружащемуся шару значения и продолжал наставлять Лабынцева. Наконец граната разорвалась, ее осколки пролетели мимо. Лабынцев внимательно следил за лицом Воронцова, но у графа не дрогнул ни один мускул. Когда наместник закончил давать приказы, генерал неожиданно обнял его и расцеловал. Так старый кавказский воин признал Воронцова за себе подобного. Возвратившись к своим офицерам, Лабынцев сказал о графе: «Однако он солдат!»
19 июля измученное войско наместника соединилось с отрядом генерала Роберта Фрейтага, который пришел на помощь с Кавказской линии. Даргинская экспедиция завершилась. Она не принесла победы над Шамилем, стала лишь очередной кровавой жертвой. Одних генералов в этом походе погибло трое (Пассек, Фок и Викторов). Тем не менее в Петербурге экспедицию признали совершенно успешной. «Вы вполне оправдали мои ожидания, проникнув в недра гор дагестанских, считавшихся доселе неприступными, — писал император своему наместнику. — Приняв личное начальство над главным отрядом, вы собственным примером непоколебимой твердости и самоотвержения указали войскам путь к подвигам незабвенным».
Даргинский поход стал поводом к масштабной пропагандистской кампании, организованной властями. В официальных изданиях он назывался победой, сообщалось о нечеловеческом мужестве солдат, офицеров и их командира. Воронцову за взятие Дарго был пожалован титул князя, чтобы еще раз подчеркнуть успех этого похода. Всех участников щедро наградили: повышением по службе, орденами и наградами. Воронцов из собственных средств раздал нижним чинам по 15 рублей. На эти деньги можно было купить корову или пять свиней. Тифлис встречал наместника триумфом, депутаты от сословий наперебой поздравляли с победой, всюду играла музыка и слышались радостные песни.
Однако постепенно в обществе через частные разговоры и переписку, как в современных социальных сетях, распространялись и другие сведения о походе. Ермолов сообщал Воронцову о московских слухах: «Говорят, что лучше было не ходить в горы, нежели главнокомандующему поставить себя в положение быть преследуему и окруженному. Что неудачное предприятие должно непременно возвысить славу Шамиля и дать ему еще большую власть. Безрассудно говорят, будто бы теперь несравненно сильнее будут сопротивляться всякому из генералов, когда за потери их, впрочем, значительные, нанесено нам не менее чувствительное поражение».
Воронцов прекрасно понимал, что экспедицию невозможно считать блестящей, но и с мнением о провальном характере похода он не соглашался. В одном из своих писем Ермолову наместник дал такую оценку Даргинскому делу: «Конечно, многие могут думать и сказать, что лучше было бы не идти совсем в горы; но в этом году не идти туда было невозможно; мы пошли очертя голову, сделали все, что возможно, и вышли благополучно и, смею опять сказать, не без славы. Теперь уже настанет время для войны более систематической и которая хотя тихо, но вернее должна в свое время улучшить положение здешних дел; но об этом я буду говорить в другой раз».
Александр Грибоедов, служивший на Кавказе, как-то написал в письме своему другу офицеру Степану Бегичеву: «Чтобы больше не иовничать (философствовать. —
Страх — универсальное средство управления. К нему всегда прибегают власти предержащие, когда им не хватает квалификации, опыта и знаний. Едва приехав в Тифлис в 1816 году, Ермолов в одном из дружеских писем прямо сознавался: «За недостатком знания в делах я расчел, что полезно нагнать ужас, и пока им пробиваюсь».
Совершенно иначе повел себя Воронцов. Он стал первым главным российским администратором на Кавказе, кто решил, что управлять людьми можно и нужно, не запугивая их. В его наместничество шум барабанного просвещения ушел в прошлое. Воронцов попытался стереть с лица Российской империи гримасу гнева.
Чтобы управлять, не нагоняя страха, нужны знания, которых не было у российского чиновничества. Кавказ для него был территорией совершенно непонятной, обычаи местного населения диковинными, а служба здешняя всегда считалась самой незавидной. Специфическое отношение к кавказской службе было настолько явным, что нашло отражение и в художественной литературе. Пушкин в «Путешествии в Арзрум» писал: «Военные, повинуясь долгу, живут в Грузии, потому что так им велено. Молодые титулярные советники приезжают сюда за чином асессорским, толико вожделенным. Те и другие смотрят на Грузию как на изгнание». Гоголь сделал героем своего «Носа» именно такого чиновника Ковалева, который отправился на Кавказ за чином коллежского асессора (VIII класс в Табели о рангах): «Коллежских асессоров, которые получают это звание с помощию ученых аттестатов, никак нельзя сравнивать с теми коллежскими асессорами, которые делались на Кавказе. Это два совершенно особенные рода… Ковалев был кавказский коллежский асессор».
Российская империя представляла собой сложный бюрократический организм. Эффективность его работы зависела от качества столоначальников различных уровней. Самодержавный государь Николай I однажды сказал: «Вы думаете, я управляю государством? Государством управляют столоначальники».
Как мог управлять чиновник, не понимавший языка местного населения, далекий от обычаев и традиций края, рассматривавший свою работу как вынужденную ссылку или жертву, которую надобно принести для подъема по служебной лестнице? Плохо. Такой чиновник только подтачивал авторитет российской власти, раздражая население своим невежеством.
В 1840 году на Кавказе провели масштабную административную реформу. Ее архитектором и прорабом стал сенатор Павел Ган, о котором тайный полицейский осведомитель сообщал: «…не знает ни края, ни людей и ни одного из восточных языков; к несчастью, он худо окружен из здешних, сколько заметить можно, при уме и при европейской учености, он крайне самонадеян, от сего впадает часто и явно в ошибки».
Каков был реформатор, такой получилась и реформа. Все гражданское судопроизводство было переведено на общероссийский порядок. Кавказ попытались подогнать под общий шаблон. Скоро выяснилось, что реформа полностью провалилась. Гана отправили в отставку. «Многое на деле оказалось несоответствующим местным нуждам, даже невозможным в исполнении, — писал барон Модест Корф. — Другое противное нравам и навыкам жителей возбудило ропот… Народу, лишенному прежней быстрой азиатской расправы, окутанному неизвестными и чуждыми ему формами, подверженному новым притеснениям, стало еще хуже и тяжелее, чем когда-либо…»
Ган не понимал Кавказ и не хотел разбираться в особенностях местной жизни. Он лишь стремился укрепить свое положение в ближнем круге императора. Сенатору казалось, что достаточно директивно предписать административные регламенты, и все начнет работать как надо. Не заработало, да и не могло заработать. Кавказ был слишком не похож на внутренние российские губернии, готовые лекала здесь оказались бесполезны и вредны. Поэтому спустя годы Гана вспоминали как «сановника, накинувшего черную тень на все отрасли управления за Кавказом».
Воронцов стремился узнать и понять Кавказ и его жителей. Его библиотека постоянно пополнялась книгами о Кавказе. Еще в 1834 году, занимаясь делами Новороссии и Бессарабии, граф подписался на четырехтомное сочинение Платона Зубова «Картина Кавказского края». Переписка с Ермоловым о кавказских делах насчитывает десятки писем. Первый кавказский наместник был уверен, что управлять — значит знать. Откуда взялись такие убеждения?
Воспитанный в Англии Воронцов, скорее всего, был хорошо знаком с ее колониальным управлением Индией. Первым английским генерал-губернатором Индии в 1773 году стал Уоррен Хейстингс, который говорил по-персидски и на хинди, с глубоким почтением относился к индийской культуре. Изучение персидского языка, как писал Хейстингс, «не может не открыть наш ум, не может не наполнить нас милосердием ко всему человеческому роду, которое внушает наша религия». Генерал-губернатор способствовал переводу на английский «Бхагавад-гиты» и исламских текстов: «Аль-Фатава аль-Хиндийя» и «Аль-Хадайя». В Калькутте — центре Британской Индии — Хейстингс открыл медресе. Научные общества, изучавшие географию и флору Индии, пользовались высоким покровительством генерал-губернатора. А теперь посмотрим, чем занимался первый кавказский наместник Воронцов.
К 1845 году на Кавказе было всего две гимназии — в Тифлисе и Ставрополе. Воронцов более чем в два раза увеличил число гимназистов-«бюджетников». В Ставропольской гимназии, открытой в 1837 году, благодаря наместнику за государственный счет обучалось сорок пять учеников, вместо прежних двадцати. Учились в гимназиях как отпрыски горской знати, так и дети российских чиновников. Основными предметами были языки: русский и местные (армянский, грузинский, кумыкский). На торжественной церемонии открытия отдельного Кавказского учебного округа (5 апреля 1849 года) Воронцов так описывал цель своей образовательной политики: «…чтоб каждый туземец знал хорошо по-русски, а каждый бы русский знал непременно не менее двух языков здешних. Тогда только мы будем иметь вполне способных офицеров и чиновников». Имперская власть должна была заговорить с кавказскими подданными на понятном им языке. Это был единственный путь к законности и порядку.
Наместник учреждал новые учебные заведения. В 1847–1848 годах в столице наместничества открылись сразу два мусульманских училища — для суннитов и шиитов. Мусульмане не очень охотно отдавали детей в светские европеизированные гимназии. А для Воронцова было важно показать универсальность и открытость империи, отсутствие враждебности по отношению к лояльному исламу. Так родилась идея отдельных мусульманских школ. В 1849 году в разных городах Закавказья открылись еще семь таких училищ, принявших 586 учеников. Учебный курс отличался от гимназической программы. Здесь учили русский, персидский, арабский и местные языки, Коран, географию, историю в сокращенном изложении, арифметику, чистописание, а также предмет с громоздким названием «Общее понятие о русских узаконениях, формы и порядки судопроизводства».
Выпускники мусульманских училищ получили ряд преимуществ при продолжении обучения или поступлении на службу. Если воспитанник намеревался поступить в Тифлисскую гимназию, он мог отказаться от изучения латинского, французского и немецкого языков. Если же он шел на военную службу, то ему в половину сокращался срок выслуги первого офицерского чина.
На Кавказе не было высших учебных заведений, их открытие на беспокойной южной окраине обошлось бы слишком дорого. Получалось, что выпускникам местных школ был заказан путь в высшие эшелоны администрации наместничества, ведь уровень их подготовки соответствовал скромному рангу станционного смотрителя или коллежского регистратора. Воронцов нашел выход. С 1849 года несколько десятков лучших выпускников школ Кавказского учебного округа поступили в самые престижные учебные заведения империи: Императорский Санкт-Петербургский университет, Императорский Московский университет, Лазаревский институт восточных языков, Константиновский межевой институт, Санкт-Петербургский технологический институт, Императорскую академия художеств и еще двенадцать вузов.
После завершения университетского курса «кавказские воспитанники» (так их официально именовали) обязаны были вернуться на Кавказ и прослужить здесь не менее шести лет.
Кавказская администрация медленно, но верно становилась «своей» для местного населения.
Воронцов, как страстный библиофил, не мог смириться с тем, что в столице наместничества не было библиотеки. В 1848 году при канцелярии наместника открылась первая на Кавказе публичная библиотека. Посетители приходили за книгами с девяти утра до трех часов дня. Первоначально они могли не только читать в стенах библиотеки, но и забирать приглянувшийся томик домой. Однако обратно книги почти не возвращались. Это вынудило начальство библиотеки отказаться от «абонемента». Библиотечный фонд постоянно пополнялся. Воронцов часто сам выписывал книги обозами и просил столичных знакомых присылать ему новинки. Началось собрание с покупки обширной библиотеки бывшего ректора Санкт-Петербургского университета Антона Дегурова (1825–1835), насчитывавшей 6846 томов.
Вскоре свободное место на книжных полках канцелярии закончилось, а для установки новых не хватало места. В 1852 году книгохранилище переехало в новое просторное здание. Заведовал тифлисской «публичкой» надворный советник Гавриил Токарев. Он же основал первую на Кавказе контору книжного комиссионерства, которая выполняла роль современного интернет-магазина: через нее можно было заказать книги, изданные в России и за рубежом.
К середине XIX века научные знания о Кавказе находились в зачаточном состоянии. Широкая публика знала о южной окраине империи еще меньше. В одном из номеров газеты «Кавказ» (открытой по инициативе Воронцова) цель издания была сформулирована предельно четко: «…русских знакомит она с любопытною богатою страною, о которой мы знаем, кажется, меньше, нежели об Америке». Наместник поддерживал научные исследования, направленные на изучение края и его особенностей. Под его покровительством в 1851 году в Тифлисе открылся Кавказский отдел Императорского русского географического общества. Научной работой руководил известный востоковед Николай Ханыков.
Годом ранее состоялось первое заседание Кавказского общества сельского хозяйства. Возглавил его лично наместник, всегда живо интересовавшийся новациями в земледелии и животноводстве. В отчете императору за 1846–1848 годы наместник писал: «Выписанные мною в прошлом году из Новороссийского края три испанские барана приняты были жителями Южного Дагестана с особой благодарностью. К распространению в крае испанского овцеводства и к улучшению туземных пород приняты надлежащие меры и на первый раз заведено близ Тифлиса небольшое племенное стадо».
Так наместник модернизировал порученный ему Кавказ: от основания библиотек и научных обществ до завоза испанских баранов. Воронцов превратил Кавказ в большую ланкастерскую школу взаимного обучения (этот метод образования он очень любил). Здесь Российская империя не только учила коренное население, но и многому училась у него.
Воронцовский «империализм с человеческим лицом», во многом срисованный с портрета английского колониализма, оказался успешен, а главное, стал основой нового правительственного курса в отношении Кавказа. Историк Семен Эсадзе, написавший громадный труд (более 800 страниц) под скромным названием «Записка об управлении Кавказом», подчеркивал: «…как князь Барятинский, так и великий князь Михаил Николаевич (последующие кавказские наместники. —
Горец на русской службе
Командующий войсками Кавказской линии генерал Алексей Вельяминов терпеть не мог длинных докладов. Посетителей он встречал в своем кабинете, лежа на кушетке, запрокинув руки за голову.
Поделиться книгой: