Купчихи, дворянки, магнатки. Женщины-предпринимательницы в России XIX века

В архиве нашлось прошение купеческой жены Марьи Александровны Ремизовой (матери писатели А. М. Ремизова, сестры банкира и председателя Московского биржевого комитета Н. А. Найденова), вместе с пятью сыновьями отселившейся в 1878 году от мужа, за которого была выдана без любви. Мужа она ни в чем не обвиняла, сохраняя терпение сколько можно. Но, возможно, решение уйти от него было принято ею после его супружеской измены. Как бы то ни было, после пяти лет замужества она не могла дальше продолжать совместную жизнь. Как писал в мемуарах «Подстриженными глазами» ее сын-писатель, она вернулась к братьям,

нисколько не одобрявшим ее решения, доживать под их суровой «расчетливой» опекой свою хряснувшую жизнь с «адом в сердце и с адом в мыслях», нет, горячей и безнадежнее — с мелькающей, дразнящей, пронзительно-яркой точкой в беспредельной пустоте своего черного зрения.

Целая серия прошений поступила от женщин купеческого происхождения, среди которых были и предпринимательницы.

Одна из историй, связанных с получением права на отделение от мужа, была особенно нашумевшей. Дело было в Москве в 1882 году, героиня истории происходила из знаменитой семьи богачей Хлудовых. Семейный конфликт Надежды Щёкиной, урожденной Хлудовой, с ее мужем рассматривался на уровне московского генерал-губернатора князя В. А. Долгорукова и собрания выборных (то есть депутатов) Московского купеческого общества.

Большой резонанс в обществе был вызван тем, что Надежда не только имела значительное личное состояние (что создавало ситуацию, которую стоит обозначить как «диктат денег»), но и происходила из семьи, занимавшей в купеческой иерархии более значимое положение, чем семья супруга. К тому же Надежда была успешной в собственном, отдельном от мужа бизнесе. Все эти обстоятельства обострили ситуацию до предела.

В июне 1882 года из канцелярии генерал-губернатора в Купеческое общество было передано на рассмотрение прошение потомственного почетного гражданина Сергея Щёкина, ходатайствовавшего о наложении опеки на имущество его жены Надежды «по причине ее расточительности и неодобрительного поведения». По существующей процедуре было произведено полицейское дознание, опрошены свидетели — соседи и знакомые супругов Щёкиных.

Были выяснены следующие обстоятельства. Надежда Щёкина, дочь Назара Хлудова, представителя видной династии текстильных фабрикантов, вышла замуж за Сергея Щёкина в 1860 году. Невесте было шестнадцать лет, жениху — двадцать шесть. Отец Сергея Илья Афанасьевич Щёкин (1792–1864) был известным суконным фабрикантом, купцом 1‐й гильдии и московским городским головой в 1849–1851 годах. Крестьянские предки как Сергея, так и Надежды происходили из близлежащих деревень Егорьевского уезда Рязанской губернии (в 90 километрах к юго-востоку от Москвы) и даже состояли в дальнем родстве. В 1871 году у Щёкиных родился сын Михаил.

Сергей Щёкин совместно с четырьмя братьями унаследовал после смерти отца в 1864 году суконную фабрику (в 1853 году там было 500 рабочих), вскоре разорившуюся. Сергей стал торговать хлопковой пряжей, но оказался плохим коммерсантом, наделал долгов, и в 1867 году кредиторы возбудили дело против Щёкина в Коммерческом суде. Долги Щёкина составили 468 330 рублей, а на их покрытие он имел имущества на 278 485 рублей. Список кредиторов, выставивших претензии, включал около сорока человек и фирм. После полугодового разбирательства 13 марта 1868 года Сергей был объявлен несостоятельным должником. В тяжелый момент Сергею помогла Надежда. Она предложила кредиторам мировую сделку (с выдачей 14 копеек на рубль) и уплатила из собственных средств часть долга мужа.

Надежда поступила так, потому что Сергею угрожал арест и последующее заключение в долговой тюрьме. Надежда не только уплатила долг, но и написала поручительство. 22 марта 1868 года Надежда забрала Сергея из полицейского участка, оставив там документ следующего содержания:

Я, нижеподписавшаяся, дала эту подписку <…> в том, что согласно отношения Администрации, учрежденной по делам мужа моего почетного гражданина Сергея Ильича Щёкина, от 19 марта за № 78, означенного мужа своего к себе на поручительство приняла с неотлучкою его из Москвы и по требованию Администрации представить его обязуюсь. Почетная гражданка Надежда Назаровна Щёкина.

В июне 1869 года дело было закрыто. C 1870 года Сергей более не занимался коммерцией.

Для того чтобы муж не бездельничал и не чувствовал себя нахлебником, Надежда возложила на него обязанности распорядителя двумя своими домовладениями (сбор денег за сдаваемые квартиры, уплату налогов, закупку провизии и расчеты с прислугой). Дома, принадлежавшие Надежде, были расположены в респектабельных районах (Арбат и Покровка) и служили хорошим источником дохода — тринадцать сдаваемых квартир приносили ежегодно 8210 рублей. Была у Щёкиной и коммерческая торговая недвижимость (возможно, полученная в приданое) — лавка в Гостином дворе, которая давала ежегодный доход. Однако муж, по словам Надежды, «живши с нею и не имея своего имущества, растрачивал ее деньги, собирал доходы и деньги не уплачивал».

Тем временем Надежда завела собственный бизнес, устроив магазин детской одежды в привлекательном для покупателей Пассаже Солодовникова (он располагался на месте сквера возле нынешнего ЦУМа), и с 1879 года состояла во 2‐й гильдии московского купечества.

Год от года отношения между супругами Щёкиными ухудшались, апогеем чего стали два факта: на бытовом уровне — по приказанию Надежды слуги «выбросили» (по выражению соседки, произнесенному в ходе беседы с полицейским) кровать и постель Сергея из супружеской спальни в кладовую, а на юридическом уровне — поступила просьба Сергея о наложении опеки на имущество жены. Это означало, что конфликт перешел в острую фазу.

В ходе дальнейшего разбирательства выяснилось, что Сергей ранее, в апреле 1882 года, дал жене отдельный вид на жительство. Но через месяц, когда в мае Надежда с сыном Михаилом уехали «на морские купанья» на один из южных европейских курортов, Сергей за ее спиной начал дело о взятии имущества Надежды в опеку за расточительность. Узнав об этом, Надежда написала письмо генерал-губернатору о приостановлении дела до ее возвращения, при этом указав, что Сергей Щёкин свидетелями «ее будто бы роскошной жизни» (допрошенными в полиции по месту жительства Щёкиных) выставил бывших ее слуг, уволенных за нерадивость.

Надежда также опровергала приписываемые ею Сергеем «несколько романов» с учителями сына. Помимо свидетелей, рекомендованных мужем, Надежда просила выслушать в качестве свидетелей мнение других лиц, близко ее знавших, в частности, двоюродных сестер и брата — Варвары Морозовой (владелицы Тверской мануфактуры), Ольги Ланиной (жены фабриканта), Василия Хлудова (директора Егорьевской мануфактуры, известного интеллектуала и пианиста-виртуоза); свою мать (во втором браке княгиню Тенишеву) и других.

При опросе свидетелей со стороны Надежды выяснилось, что «Щёкин первое время (после женитьбы) вел себя порочно», дозволяя употребление алкоголя, потакая «другим неприличным наклонностям», через что промотал все свое состояние. К бизнесу он оказался неспособен. Рекомендованный Хлудовыми на места в частные торговые фирмы, он «нигде не показал успеха», вследствие чего был уволен.

В августе 1882 года Щёкина отправила в купеческую управу еще одно письмо, в котором четко объясняла мотивацию мужа:

Ввиду особенных обстоятельств ее семейного положения и того, что муж ее, не имеющий никаких занятий и никакого состояния, дал ей отдельный вид на жительство, и потому не может законным образом пользоваться ее средствами, цель его домогательств состоит в том, чтобы <…> не гнушаясь клеветой, добиться учреждения опеки над ее <…> имуществом и получить в свое <…> распоряжение всё ее состояние.

Надежда также указала, что:

следует обратить внимание еще и на то, что мой обвинитель в расточительности не имеет ровно никаких средств, что им прожито всё, что он получил от своих родителей, и был несостоятельным; я же, по его словам расточительница, вела и веду торговлю и по настоящее время не только средства, имеющиеся у меня, не уменьшила, но значительно увеличила. Вследствие изложенного я прошу купеческую управу отнестись со строгой критической оценкой к личности и сущности тех свидетельских показаний, на которые даются ссылки моим мужем.

Так образовалось два лагеря свидетелей.

Поддерживавшие мужа утверждали, что жена обладает взбалмошным характером (одновременно отмечая, что она добрая женщина и легко относится к трате денег), обвиняя ее в стремлении к роскоши (нанимавший квартиру у Щёкиной Матвеев считал свидетельством роскоши содержание наемного экипажа) и приемах гостей. Они отмечали «тихий характер» Сергея Щёкина (студент Московского университета Браун, занимавшийся с сыном Щёкиных, говорил, что «Щёкин вел себя всегда скромно, угождая во всем жене, относившейся к нему с пренебрежением»).

Поддерживавшие жену говорили, что не замечали у Надежды роскоши, мотовства и нетрезвого поведения (приказчица в магазине Щёкиной, уроженка Лифляндии Мария Флей: «Щёкина живет не широко, а в размере своих средств»), объяснив, что Надежда ежедневно с полудня до трех часов дня бывает в своем магазине, лично контролируя торговлю.

Обсудив доводы обеих сторон, собрание выборных Купеческого общества, «не находя основания к дальнейшему расследованию», тем не менее вынесло решение о том, что ходатайство Сергея Щёкина о наложении опеки над имуществом жены заслуживает уважения, о чем и было донесено генерал-губернатору князю Долгорукову.

Однако Долгоруков не утвердил это решение, считая недоказанными расточительность и плохое влияние Щёкиной на сына. Дело Щёкиных передали московскому обер-полицмейстеру для дополнительного дознания.

На собрании выборных разыгрались бурные страсти. Особое мнение высказал председатель Московского биржевого комитета Николай Александрович Найденов (его предшественником на этом посту был в 1859–1867 годах дядя Надежды Алексей Иванович Хлудов, в семье которого Надежда воспитывалась после того, как тяжело заболел отец). Найденов не согласился с генерал-губернатором и заявил, что постановление собрания, действовавшего «по убеждению совести», основано на значимых сведениях. Но поскольку генерал-губернатор не утвердил решение об опеке, собрание решило еще раз рассмотреть всю совокупность фактов.

Однако до этого дело не дошло, потому что Щёкин, видимо, чувствуя провальность своих попыток овладеть чужим имуществом, вскоре отозвал свое прошение. Он переселился к матери, которая жила в соседнем квартале. Чтобы досадить жене и лишить ее выезда за границу, Щёкин препятствовал получению ею вида на отдельное жительство (который требовалось возобновлять раз в несколько лет). Тогда в 1887 году Надежда подала просьбу о виде на отдельное жительство императору Александру III в Канцелярию по принятию прошений, на Высочайшее имя приносимых.

Дело Щёкиных любопытно в нескольких отношениях. Мы видим, что эволюция супружеских отношений в этом семействе проходила в контексте переломного этапа женской эмансипации. Сергей Щёкин был представителем патриархальной купеческой семьи, где на протяжении двух купеческих поколений царило правило абсолютного подчинения жены мужу, законодательно отраженное в формуле: «Жена обязана повиноваться мужу своему, как главе семейства; пребывать к нему в любви, почтении и в неограниченном послушании, оказывать ему всякое угождение и привязанность, как хозяйка дома».

В этом стиле прошли первые десять лет супружества Щёкиных. Выйдя замуж в шестнадцать лет, Надежда была фактически ребенком и не могла трезво анализировать экономическую и поведенческую диспозицию внутри своей семьи.

Сильным толчком к переосмыслению ее роли стало осознание Надеждой неспособности мужа вести собственный бизнес — торговлю текстилем. При этом муж впал в депрессию и вообще не стремился решить проблему. Тогда 27-летняя Надежда взяла дело под свой контроль, вникла в юридические детали, внесла деньги для выплаты долгов кредиторам. Однако и после предотвращенного банкротства муж продолжил бездельничать. Надежда ощутила, как в отношениях увеличивается культурно-психологический диссонанс.

Вероятно, главным мотивом для нее было желание избежать позора семьи. Ведь семья Хлудовых принадлежала к элите московского купечества и была известна высокими духовными запросами, эстетским образом жизни, благотворительностью и меценатством.

Дед Надежды был из крестьян, а его шесть сыновей, включая отца Надежды Назара, были европеизированными русскими купцами, еще в 1865 году устроившими собственную контору в Англии, в Ливерпуле (конторой для закупки американского хлопка для семейной бумагопрядильни, действовавшей с 1845 года в Егорьевске, заведовал двоюродный брат Надежды Иван Хлудов). Купец-мемуарист Н. Варенцов писал: «Хлудовы, безусловно умные, энергичные, предприимчивые, с решительным характером, выделялись среди лиц своего сословия». Известный московский англоман и коллекционер, старший брат отца Надежды Герасим Хлудов писал в дневнике (он вел его с 1835 по 1877 год) о своем брате, отце Надежды: «Назар. <…> Его можно назвать, если только можно, философом XIX века. Писатель». В этой обстановке выросла Надежда. Ее взросление пришлось на период Великих Реформ, когда девушки были допущены в качестве вольнослушательниц в университеты.

В возрасте 35 лет, на девятнадцатом году семейной жизни, Надежда выбирает свой путь женской эмансипации и начинает вести собственный бизнес. К этому ее привела не материальная нужда — она была весьма состоятельной. Надежда получила хорошее приданое: по духовному завещанию отец Надежды, умерший в 1858 году, оставил жене и трем детям 986 908 рублей. Она также имела доход от сдачи в аренду двух домов. Собственные, независимые от мужа источники дохода позволяли ей иметь несколько человек прислуги, нанимать для сына гувернера и приглашать учителей из студентов Московского университета, а также ежегодно отдыхать в Европе. Мотивацией для ведения собственного бизнеса стало, прежде всего, желание пойти наперекор гендерным стереотипам, которым следовал все более отдалявшийся от Надежды по своему образу жизни муж. Перед ее глазами был еще и пример двоюродной сестры Варвары Хлудовой (в замужестве Морозовой), которая возглавила после смерти мужа Тверскую мануфактуру.

Дополнительными аргументами для такой интерпретации случая Надежды Хлудовой-Щёкиной может служить реакция собрания выборных Московского купеческого общества на конфликт супругов. Несмотря на то, что Надежда во время краха бизнеса мужа проявила благоразумное поведение и экономическую интуицию и спасла Сергея от ареста и позора, большинство купцов-депутатов выступили против Надежды, демонстрировавшей свободное поведение эмансипированной купчихи.

Представители мужской части московского купечества, выразителями интересов которой были гласные Купеческого общества, увидели в таком поведении угрозу ригидной гендерной конструкции, когда только вдовам, в силу исключительности их положения, закрепленного в законодательстве, разрешалось заниматься собственным бизнесом. Не устроило Купеческое общество и противостояние Надежды, которая посмела не согласиться с несправедливым решением верхушки самоуправляющейся купеческой корпорации, где заседали и безраздельно господствовали мужчины. Говоря научным языком, Надежда нарушала своим поведением гендерно-сегрегированный стереотип социализации.

Как же сложилась дальнейшая судьба Надежды? Вполне благополучно. Она добилась получения вида на отдельное жительство, несмотря на противодействие мужа, и сумела порвать с прежней жизнью психологически. Дом, где девятнадцать лет прожила с мужем, она продала соседям Абрикосовым, а сама переехала на Арбат, где приобрела два дома; в одном жила сама, другой сдавала в аренду. Сильный характер и аналитический ум, в сочетании с капиталом, позволили ей вести самостоятельную жизнь.

Надежда Хлудова-Щёкина, ее двоюродная сестра Варвара Хлудова-Морозова, многие другие в 1880‐е годы стали заметным явлением в русской жизни, что нашло отражение в литературе.

В 1882 году был опубликован роман Петра Боборыкина «Китай-город», сразу завоевавший успех у публики. Сюжетом романа была лихо закрученная любовная история, а одной из главных героинь — 27-летняя Анна Станицына, представлявшая яркий тип женщины-предпринимательницы.

Откуда писатель, сын помещика и внук генерала, мог столь хорошо знать этот слой богачей и подробно писать о структуре внутренней жизни старообрядческой семьи Станицыных? Это можно объяснить тем, что Боборыкин был родом из Нижнего Новгорода — важнейшего центра русского старообрядчества, где местной, да и всероссийской торговлей заправляли несколько купеческих семей с сильным и влиятельным женским компонентом — Бугровы, Башкировы, Сироткины, Пятовы…

По сюжету романа «Китай-город» родители Анны Станицыной происходили из видной семьи поволжских старообрядцев, сама она была образованной — «окончила пансион второй ученицей». Получив в приданое от родителей фабрику, Анна вышла замуж за купеческого сына, наследника династии московских текстильных магнатов. Анна родила двух детей, но семьи не получилось — муж оказался повесой, предпочитавшим проматывать деньги в Париже и на европейских курортах. Он наезжал в Москву только за денежными суммами для погашения очередных долгов.

В один из его приездов Анна, видя, что фабрикам мужа (наследниками которых являлись ее дети) грозит разорение, предприняла решительный шаг. Во время встречи в конторе в Китай-городе, куда Анна Станицына приезжала ежедневно для ведения дел, она объявила мужу о том, что его делу угрожает крах и что она берет управление в свои руки, а муж будет впредь получать 30 тысяч рублей «пособия» в год. Возмущенный муж пытался увеличить размер «пособия», но, побоявшись, что жена не погасит его векселя, а его фирма разорится, выдал Анне доверенность на управление своими наследными фабриками.

В образе Анны внимание историка привлекает целый ряд деталей. Фирма Станицыных на грани разорения — а на личной фабрике Анны дела идут успешно. У Анны отменные деловые качества, вызывающие восхищение самого опытного из ее приказчиков, — она ежедневно контролирует ход финансовых дел, досконально знает ассортимент продукции и цены на нее. Анна завела и финансирует школу на своей фабрике. Она — близкая приятельница публициста и философа Ермила Безрукавкина (современники считали, что его внешний облик списан со знаменитого купца и мыслителя Василия Боткина), с которым обсуждает статьи в толстых журналах и советуется по своим финансовым делам.

При этом Анна — статная русская красавица, со вкусом и дорого одетая: прощаясь после одной из встреч со своим поклонником — дворянином Палтусовым, она позволила ему поцеловать ее руку «немного выше кисти, где у ней поверх перчатки извивался длинный, до локтя, и тонкий браслет, в виде змеи, из платины». Встретившись с Палтусовым, Анна испытала смятение от того, что он застал ее в конторе, за бухгалтерскими бумагами, но потом тут же взяла себя в руки: «Она купчиха, владетельница миллионной фабрики, занимается делом, смыслит в нем. Тут нет ничего постыдного. Хорошо, кабы все так поступали, как она».

Знакомство с разнотипными историческими источниками убеждает в том, что образ Станицыной не был фантазией автора. Российская предпринимательская среда, особенно в последней трети XIX века, имела в своих рядах целую когорту женщин, стоявших во главе фирм и осуществлявших успешный менеджмент, а иногда, как Надежда Хлудова-Щёкина, еще и успешно преодолевавших превратности личной жизни.

Надежда Стенбок-Фермор

Сталепрокат и золотые прииски

Еще один случай из истории петербургского женского предпринимательства стоит особняком.

Одна из богатейших женщин России — графиня Надежда Алексеевна Стенбок-Фермор (1815–1897) унаследовала в 1849 году восемь металлургических заводов в Пермской губернии на Урале. Эти богатейшие предприятия перешли к ней после смерти отца, крупнейшего уральского промышленника Алексея Ивановича Яковлева, дед которого Савва Яковлев, изначально крестьянин из Осташкова Тверской губернии, купил заводы у Демидова, Воронцова и Ягужинского и был пожалован в 1762 году дворянством. С 1867 года Надежда стала брать купеческое свидетельство 1‐й гильдии. Фактически же она вела семейный бизнес после смерти отца еще с 1849 года. Поскольку Н. А. Стенбок-Фермор в тридцать семь лет овдовела (1852), управление заводами по производству чугуна и меди и извлечение прибыли она сделала главным интересом своей жизни: из мемуаров родственников и знакомых явствует, что она держала под контролем все до мельчайших деталей.

История перехода всех семейных промышленных активов в руки Надежды заслуживает особого внимания. У родителей Надежды было девять детей, из которых пятеро умерли в младенчестве и двое — в молодом возрасте. Отца пережили только Иван (1804–1882) и Надежда (1815–1897). Брат и сестра Яковлевы унаследовали все имущество после смерти родителя в 1849 году, и заводы, расположенные в трех уездах Пермской губернии — Екатеринбургском, Красноуфимском и Кунгурском, — стали называться «Заводы наследников гвардии корнета Алексея Ивановича Яковлева».

Но в 1829 году Иван Яковлев (ему было тогда двадцать пять лет) переселился в Париж. И хотя числился камергером и имел чин статского советника, в Россию приезжал редко. Делами предприятий он интересовался мало, но получение регулярных прибылей, его, видимо, вдохновляло, и своего он не упускал. Поэтому после введения в 1852 году в наследство Ивана и его сестры Надежды, как установил историк Е. Г. Неклюдов из Екатеринбурга, между ними было заключено соглашение, что Надежда передает брату свою часть имущества «в пожизненное полное владение» за годовой дивиденд в 50 тысяч рублей серебром. Брат выплачивал сестре фиксированную сумму, остальную прибыль забирал себе.

Однако через десять лет Иван охладел к Верх-Исетскому хозяйству, что, по мнению Неклюдова, можно объяснить и тем, что после отмены крепостного права на заводах наблюдались волнения мастеровых, осложнившие управляемость производством. В 1862 году, как свидетельствует другой документ, найденный в архиве Неклюдовым, был совершен новый раздел имущества, оценивавшегося в 10 миллионов рублей: теперь сестра забрала себе семейные уральские заводы и 15,7 тысячи душ крепостных, а брат, так и проживавший постоянно в Париже, получил взамен два дома в Петербурге, около 3 тысяч душ крепостных и часть Невьянских заводов. Впрочем, в 1882 году, после смерти бездетного Ивана Алексеевича, и эта часть семейных активов вернулась в руки Надежды Алексеевны.

Несколько слов о личной жизни Надежды Алексеевны. В 1835 году, в возрасте 20 лет, Н. А. Яковлева вышла замуж за поручика лейб-гвардии Конного полка Александра Стенбок-Фермора — потомка шведского генерала графа Стенбока. Свекор Надежды Иоганн Магнус Стенбок в 1825 году за пресечением рода Ферморов получил разрешение взять фамилию матери, Сары-Элеоноры, урожденной Фермор, — единственной дочери российского полководца (с шотландскими корнями), генерал-аншефа Уильяма Фермора.

Итак, с 1862 года делами заводов всецело занялась Надежда. Жена ее внука Мария Барятинская в своих мемуарах, написанных уже в эмиграции на английском языке, характеризовала старую графиню так: «У нее был уникальный характер. Ей был присущ исключительный ум, и своими делами она управляла с огромным искусством».

«Справочная книга» (о лицах, получивших на 1869 год купеческие свидетельства по 1‐й и 2‐й гильдиям в Петербурге) скупо сообщает о Н. А. Стенбок-Фермор:

Стенбок-Фермор, урожденная Яковлева, Надежда Алексеевна, графиня, в купечестве состоит с 1867 года. Жительство имеет в собственном доме на углу Вознесенского проспекта и Адмиралтейской площади. Содержит железные и медные заводы в Пермской губернии, а контору Васильевской части 2‐го участка в собственном доме № 18 по набережной Малой Невы. Имеет каменные дома в разных частях города.

В изданных в 1864 году «Материалах для географии и статистики России, собранных офицерами Генерального штаба» сообщалось, что наследникам корнета Яковлева принадлежит на Урале пять «дач» (крупных земельных владений) с одиннадцатью заводами. Общая площадь владений составляла 596 119 десятин (то есть 7881 квадратный километр, что можно сравнить с девятикратной площадью современной Москвы в пределах МКАД). Однако, по уточненным архивным данным, обнаруженным историком Неклюдовым, площадь принадлежавшего Н. А. Стенбок-Фермор Верх-Исетского горного округа была еще больше и в 1850‐е годы составляла 701 273 десятин.

В начале 1860‐х годов только на одной из «дач» — на принадлежавших Н. А. Стенбок-Фермор Верх-Исетских заводах — работали 9 тысяч приписных «заводских» рабочих и 3,5 тысячи вольнонаемных, всего же 12,5 тысячи человек. Площадь Верх-Исетской дачи, где находились крупнейшие металлургические заводы, составляла 125 243 десятины (в современных мерах 1368 квадратных километров — для сравнения, чуть меньше площади нынешнего Петербурга). На этой огромной территории находились металлургические заводы (в каменных корпусах, крытых железом), рудники, каменоломни (где добывался плитняк), золотые прииски, лесные угодья, откуда поступали сосновые, еловые и пихтовые дрова. В год содержание производства — зданий, плотин, оборудования, а также заработной платы, медицины для работников — обходилось в 579 тысяч рублей, причем 430 тысяч уходило на «провиант», то есть обеспечение рабочих съестными припасами и денежной платой. Для осуществления полного цикла расходовалось оборотных средств 1,5 миллиона рублей серебром в год, с полным оборотом в течение двух с половиной лет.

Продукция была разнообразной: чугун (он составлял по весу 66 % всей продукции заводов Стенбок-Фермор), кровельное железо (23 %), котельное и сундучное железо, железные сковороды, гвозди, чугунные печки и очажные доски (2 %), штыковая и листовая медь. Листовое железо и медь продавались главным образом в Петербурге и на Нижегородской ярмарке (куда доставлялись водным транспортом). С заводов готовые изделия перевозились на подводах до Шайтанской пристани и далее шли водой на судах по рекам Чусовой, Каме и Волге, причем, с учетом зимнего замерзания рек, транспортировка могла продолжаться год.

Стенбок-Фермор занимала второе место среди российских производителей (после Демидовых) по выплавке чугуна (в 1867 году — 12,6 тысячи тонн, что составляло 5,2 % общероссийского объема производства) и по производству железа (14,4 тысячи тонн, что составляло 7,5 % общероссийского объема производства). Ей также принадлежали медеплавильные заводы, в 1865 году на них было выплавлено 512 тонн, что составило 11,4 % общероссийского объема производства.

Надежда Алексеевна также владела золотыми приисками на Урале. В 1866 году там трудились 1577 рабочих. Годовая добыча в 1866 году составила 572 килограмма золота, что дало 31 % добычи уральских частных приисков и 2 % общероссийской добычи. Золото доставлялось в Петербург и сдавалось в казну, что приносило Стенбок-Фермор значительный доход.

Однако Надежда Алексеевна не удовлетворилась только уральскими владениями, решив получать прибыль еще и в Петербурге. В 1854 году Н. А. Стенбок-Фермор купила у деверя (по слухам, запутавшегося в долгах) «Пассаж» на Невском проспекте — одно из самых дорогих торговых помещений Петербурга (по официальной оценке, в 1874 году он стоил 528 855 рублей, в 1899 — 612 899). Примечательно, что после смерти графини, будучи завещанным одиннадцати персонам из числа детей и внуков, «Пассаж» через два года снова числился в «чисто женском» владении, принадлежа дочери завещательницы — княгине Надежде Барятинской и трем внучкам — Анне и Ирине Барятинским, а также Надежде Безобразовой (выкупившим у родственников остальные доли). После Н. А. Стенбок-Фермор, которая умерла в 1897 году, осталось одно из самых крупных в истории России личных состояний, оценивавшееся в фантастическую сумму — почти 41 миллион рублей.

Анализ этого завещания, составленного 81-летней графиней за год до кончины, показывает объем имущества, постоянное округление которого было смыслом ее жизни. Заводы, земли и дома Надежда Алексеевна разделила между тремя здравствовавшими детьми — сыном Алексеем, дочерьми Надеждой Барятинской и Марией Стенбок и внуками от двух умерших детей — сына Владимира и дочери Анастасии Гагариной. Заводы и склад железа на Васильевском острове были разделены между тремя здравствовавшими детьми и наследниками сына Владимира. Дом же на Адмиралтейской площади, где жила сама Н. А. Стенбок-Фермор, отдан был всецело

дочери моей Наденьке в полную собственность со всем в нем находящимся в комнатах и кладовой, все мои бриллианты, жемчуга, дорогие украшения, серебро, бронзу, шали, меха, словом, все, что только окажется в шкапах, сундуках, в комодах, должно перейти сполна дочери моей Наденьке княгине Барятинской.

Каждому из внуков, внучек и невесток следовало получить «на память» по 100 тысяч рублей, все остальное денежное имущество в наличности и ценных бумагах следовало разделить между тремя здравствовавшими детьми и наследниками скончавшихся сына и дочери. Внукам и внучкам также отходило имение в Новгородской губернии и дача в Стрельне.

Завещательница оставила 372 тысячи рублей на различные благотворительные цели, включая содержание двух устроенных ею благотворительных учреждений: Надеждинского приюта детей-калек и Надеждинского убежища малолетних в Петербурге.

Надежда Половцова

Тайна рождения и госзаказ на рельсы для Транссибирской магистрали

Еще одна дворянка-предпринимательница — Надежда Михайловна Половцова (1843–1908) — была приемной дочерью и единственной наследницей управляющего Государственного банка России (в 1860–1866 годы) барона Александра Штиглица (1814–1884), огромное состояние которого оценивалось современниками в гигантскую сумму, в разных оценках от 38 до 150 миллионов рублей. Впрочем, по слухам, распространявшимся в придворных кругах, Надежда могла быть внебрачной дочерью великого князя Михаила (брата императора Николая I).

По легенде, ходившей в Петербурге, шестимесячная красивая девочка в рубашечке из тончайшего батиста была обнаружена 10 июня 1844 года подброшенной под кустом цветущей сирени в саду богатой дачи барона Штиглица на Каменном острове. Найденному младенцу была дана фамилия Июнина (Юнина), а барон удочерил ребенка. В обнаруженной современным историком П. В. Лизуновым в архиве рукописи воспоминаний сына Н. М. Половцовой было сказано, что за бароном Штиглицем «послал государь Николай Павлович и просил его взять девочку на воспитание, говоря, что знает, кто ее отец». Отцовство великого князя Михаила подтверждал якобы и слышавший об этом князь К. А. Горчаков, сын канцлера. Но Михаил Павлович скончался в 1849 году, когда девочке было пять лет, поэтому вопрос о его отцовстве нельзя было ни подтвердить, ни опровергнуть. Сын Половцовой писал, что «сходство лица моей матери с лицами некоторых членов императорской семьи укрепляет это предположение», тем более что барона Штиглица Надежда звала только «дядей», но никогда отцом. Других детей у барона Штиглица не было.

В семнадцать лет Надежда вышла замуж за 29-летнего Александра Александровича Половцова, служившего в Сенате и имевшего хорошую перспективу придворной карьеры (отец его был министром государственных имуществ, а мать принадлежала к знатному роду Татищевых). В 1885 году Половцов достиг высшей позиции Табели о рангах, став действительным тайным советником, в 1883–1892 годах занимал пост статс-секретаря императора Александра III, одновременно был членом Государственного совета и Комитета финансов.

Казалось бы, Надежду Михайловну вполне могла устроить роль светской дамы. Но муж и жена решили иначе. В 1884 году на ее имя были приобретены горные заводы Богословского горного округа в Пермской губернии на Урале. С 1885 года Надежда Половцова стала брать гильдейское свидетельство для управления купленными на ее имя предприятиями.

Владение было приобретено именно на ее имя потому, что в 1861 году Государственный совет разрешил «женам служащих чиновников вступать в гильдию и заниматься торговлею», если они при записи в гильдию представят два документа, во-первых, удостоверение «от мужа, что они будут производить торговлю на собственный, свой, независимый от мужа, капитал», и во-вторых, удостоверение от начальства мужа, что муж-чиновник «по роду службы своей не может иметь влияния на торговлю своей жены». Эти правила были призваны предотвратить лоббирование мужьями коммерческих интересов жен, как бы сейчас сказали, «задействовав административный ресурс».

В декабре 1884 года в Российской империи был принят закон, который гласил, что для высших чиновников несовместимо «состояние в высших должностях и званиях государственной службы» с участием в учреждении торговых и промышленных товариществ и акционерных компаний, поскольку это может иметь «вредные для государственной службы последствия». Если чиновник участвовал в учреждении торгово-промышленных компаний или занимал должность в таких компаниях, он должен был покинуть государственную службу. Ранее этот закон в течение полугода обсуждался в правительственных совещаниях, о чем муж Надежды А. А. Половцов хорошо знал, что видно из его дневника.

Откуда взялись деньги на покупку заводов Богословского горного округа? Долгое время считалось, что Н. М. Половцова приобрела уральские владения на полученное ею наследство после умершего в 1884 году Штиглица. Своей единственной приемной дочери барон, один из самых богатых людей в России, оставил следующее имущество: два особняка в Петербурге, доли в акциях различных предприятий, а также по 1 миллиону рублей каждому из четверых детей Надежды. Но, как установил историк Е. Г. Неклюдов, связи с наследством Штиглица и приобретением горнозаводских активов не было. Половцова приобрела горные заводы еще при жизни Штиглица, в июле 1884 года, а он умер в ноябре. К тому же по наследству она не получила денежных капиталов, которые могла бы использовать для покупки. Таким образом, еще до вхождения в права наследства Надежда Половцова имела значительные средства. Прежде всего это было ее приданое.

Покупка у дворянина С. Д. Башмакова, предыдущего владельца, была довольно непростой, как тогда называлось, «с обременением», поскольку стоимость Богословского округа — 5,5 миллиона рублей — включала также долг владельца Государственному банку в размере 2 миллионов рублей (долг был рассрочен на тридцать шесть лет). Были и другие важные условия и обязательства, сопровождавшие покупку. Все уральские владения, включая Богословский округ, были столь стратегически важны для российской экономики, что владелец имел обязательство перед правительством добывать ежегодно определенный объем медной руды, который позволил бы выплавлять не менее 50 тысяч пудов (в современных мерах около 820 тонн) меди ежегодно. Состояние предприятий было хорошим, но последующие прибыли сильно зависели от мировых и сопряженных с ними российских цен на медь и другие металлы.

Однако супруги Половцовы решились на покупку, рассчитывая на хороший доход. На имя Надежды Михайловны Половцовой был приобретен Богословский горный округ, основные активы которого составляли два металлургических завода, 385 тысяч десятин земли (4,2 тысячи квадратных километров) и золотые прииски.

В первые годы владения Богословским округом стало ясно, что ставка исключительно на добычу меди не ведет к стабильным доходам. Как писал в дневнике А. А. Половцов, было решено искать другие полезные ископаемые. После геологических изысканий последовал успех — удалось обнаружить железные руды. После чего в 1894 году во владениях Половцовой был построен получивший ее имя Надеждинский металлургический завод, ставший крупнейшим чугунолитейным и сталерельсовым предприятием Урала. Завод работал по правительственному заказу и изготавливал рельсы для Транссибирской железнодорожной магистрали. В строительство предприятия, как писал главный инженер округа А. А. Ауэрбах, было вложено более 4,5 миллиона рублей, оборудование было заказано на уральских и московских предприятиях, а также в Бельгии, Франции и Германии.

В том же 1894 году на имя Н. М. Половцовой был куплен Сосьвинский округ (120 тысяч десятин, то есть 1311 квадратных километров) с обширными лесными угодьями и чугуноплавильным заводом, что решило проблему топлива и поставок чугуна на Надеждинский завод.

Через два года по купчей крепости от 31 августа 1896 года Богословский горный округ был продан. Но это не значило, что он ушел из рук Н. М. Половцовой. Произошла смена формы собственности. Новым владельцем стало основанное в декабре 1895 года акционерное Богословское горнозаводское общество с правлением в Петербурге. Этому обществу (с основным капиталом 12 миллионов рублей) стали принадлежать рудники и золотые прииски. При этом большая часть акций — 31 550 из 32 000 — находилась в руках жены статс-секретаря Н. М. Половцовой. То есть Надежда Михайловна фактически осталась основным собственником гигантских промышленных активов.

В известном справочнике «Статистика акционерного дела в России», изданном в четырех выпусках в 1897–1901 годах, был процитирован устав общества, в первом параграфе которого говорилось, что Богословское горнозаводское общество учреждено

для разработки минеральных и всякого рода других богатств в принадлежащем жене статс-секретаря Его Императорского Величества тайного советника Надежде Михайловне Половцовой Богословском горном округе с принадлежащею к нему Сосьвинскою дачею, расположенном в Верхотурском уезде Пермской губернии, и для распространения деятельности уже существующих там ныне и могущих быть устроенными впоследствии заводов и фабрик.

Если говорить о важных событиях технической модернизации, то уже в начале ХХ века к заводу была проведена узкоколейная железнодорожная ветка длиной более 250 километров для вывоза продукции, прежде всего сталепроката.

В последующие годы Богословское общество функционировало с переменным успехом, но даже несмотря на снижение в некоторые годы доходов оставалось одним из крупнейших промышленных комплексов Российской империи. Это порождало зависть даже среди элиты и вызывало всевозможные толки.

Граф Витте, министр финансов Российской империи в 1892–1903 годах, настроенный против более удачливого сановника и богача, имевшего один из самых роскошных особняков в Петербурге, дал в мемуарах язвительную характеристику предпринимательской деятельности Половцова, который распоряжался делами жены. Витте писал, что Половцов «всё время <…> занимался различными аферами: продавал, покупал, спекулировал и доспекулировался почти до того, что почти всё состояние своей жены проспекулировал».

Говоря о Н. М. Половцовой как о предпринимательнице, следует сказать, что уральские активы были для нее не единственным источником доходов. Кроме горнорудных и металлургических предприятий, Н. М. Половцова являлась, согласно «Перечню фабрик и заводов» за 1897 год, владелицей четырех предприятий в пищевой отрасли: два из них — мукомольное предприятие (годовое производство — 206 775 рублей, 138 рабочих) и винокуренный завод (данных нет) — находились в Воронежской губернии, два — еще один винокуренный завод (годовое производство — 59 150 рублей, 64 рабочих) и небольшое предприятие по производству крахмала (годовое производство — 9281 рубль, 9 рабочих) — в Тамбовской. Помимо Богословского горнозаводского общества Надежда Половцова вместе с мужем была пайщицей ряда ведущих акционерных компаний, в том числе Кренгольмской мануфактуры хлопчатобумажных изделий в Нарве (сейчас Эстония), Невской бумагопрядильной мануфактуры и Невской ниточной мануфактуры (обе в Петербурге).

Трудно понять, занималась ли Половцова лично руководством предприятиями. Скорее всего, она представляла один из классических типов владелицы — богатой аристократки, действовавшей через наемных управляющих при содействии мужа и сыновей, но лично не контактировавшей по делам заводов с лицами, непосредственно занятыми на производстве.

Тем не менее по статусу она относилась к женщинам-предпринимательницам, хотя и к той малочисленной группе, которая была отдалена от своих активов и не сильно вмешивалась в менеджмент. К Половцовой идеально подходит известная формула «богатые богатеют»: у нее было достаточно средств, чтобы инвестировать в огромный горный округ на Урале, в другие предприятия в разных губерниях, в недвижимость в Петербурге.

В накоплении ею богатства сработало все — легенда о принадлежности к внебрачным детям одного из великих князей, капиталы, полученные в качестве приданого, и капиталы, полученные в наследство от удочерившего ее барона Штиглица, влиятельный муж-чиновник и его желание заниматься управлением имущества жены.

Принцесса Евгения

Предпринимательница из царской семьи

Одной из известных предпринимательниц в последней четверти XIX века была представительница царской семьи — Ее Императорское Высочество принцесса Евгения (1845–1925), принцесса Романовская, урожденная герцогиня Лейхтенбергская, в замужестве принцесса Ольденбургская. О жизни принцессы, которая была видной российской просветительницей и благотворительницей, написано немало. Гораздо меньше известно о ее предпринимательской деятельности, о которой и пойдет речь.

В 1878 году, когда Евгении было тридцать три года, она стала владелицей имения Рамонь в Воронежской губернии. Имение стоило 500 тысяч рублей и включало свеклосахарный и винокуренный заводы. Евгения владела поместьем почти тридцать лет. Это было довольно большое имение площадью 4 тысячи десятин (около 44 квадратных километров), позже увеличенное докупкой новых участков.

Принцесса Евгения принадлежала к сливкам российской аристократии. По материнской линии она была внучкой императора Николая I. Ее мать, великая княжна Мария Николаевна, вышла замуж за герцога Максимилиана Лейхтенбергского — внука короля Баварии. Отец Евгении в возрасте двадцати лет приехал из Мюнхена в Россию. После того как Максимилиан породнился с царской семьей, он был пожалован чином генерала, позднее стал главноуправляющим Корпуса горных инженеров и президентом Академии художеств.

Его дочь, Ее Императорское Высочество Евгения Максимилиановна, в 1868 году вышла замуж за принца Александра Петровича Ольденбургского (1844–1932), который был потомком не только Вюртембергской династии, но и Павла I (по линии дочери императора Екатерины Павловны). В браке Евгения Максимилиановна родила сына Петра.

Среди историков до сих пор нет ясности в вопросе, каким образом Рамонь оказалась в собственности принцессы Евгении. В краеведческой литературе чаще всего упоминается версия, что Рамонь была подарена Александром II, но пока подтверждающих документов не обнаружено. Не стоит сбрасывать со счетов вариант самостоятельной покупки. Принцесса Евгения была богата и могла сама купить Рамонь. В документах, обнаруженных в архиве петербургскими исследователями Э. А. Анненковой и Ю. П. Голиковым, содержится информация, что при вступлении в брак Евгения получила в качестве свадебного подарка от дяди, императора Александра II, 100 тысяч рублей серебром, но по условиям пользования могла тратить лишь проценты с этого капитала. У Евгении имелся и личный капитал, который составлял (без стоимости ювелирных украшений и мебели) внушительную сумму — 726 214 рублей серебром.

До того как Рамонь перешла в руки принцессы Евгении, это было вполне преуспевающее хозяйство: в 1850‐е годы в Рамони находились свеклосахарный завод и завод стеариновых свечей, на которых работали 540 государственных и помещичьих крестьян. Сахарный завод с плантациями свеклы был устроен прежними хозяевами (видимо, Тулиновыми) в 1840 году. Когда его владелицей стала Евгения Максимилиановна, предприятие стало быстро развиваться благодаря механизации производственных процессов — число паровых двигателей росло от десятилетия к десятилетию. Соответственно возрастал и объем производимой продукции.