Помоги проекту - поделись книгой:
Информация о Растеряевой из «Справочной книги» о лицах петербургского купечества за 1869 год гласила:
Растеряева, Аграфена Васильевна, 58 лет, потомственная почетная гражданка, в купечестве состоит с 1861. <…> Торгует инструментным товаром и медью в Гостином Дворе в собственной лавке под № 81 и на Апраксином Дворе под №№ 29 и 30 под фирмой «Сергей Растеряев». Содержит химический завод Нарвской части в доме под № 11, дробяной завод Александро-Невской части и кирпичный двор Московской части по Чернышевскому переулку.
Там же перечислялись находившиеся в ее владении три каменных дома.
От мужа Растеряева унаследовала пять предприятий, из них три в Петербурге. Приведем данные на 1862 год: кожевенный завод (1 мастер, 35 рабочих, стоимость продукции 155 тысяч рублей), химический завод, основанный в 1847 году (1 мастер, 40 рабочих, выработано 972 тонны серной, азотной и соляной кислот, нашатырного спирта на 64 280 рублей), и существовавший с 1853 года дроболитный (он же дробяной) завод (1 мастер, 6 рабочих, стоимость продукции — 22 450 рублей). В 1862 году в общей сложности на трех предприятиях было 84 рабочих, стоимость продукции составила 280 015 рублей.
Растеряевой принадлежали также два кирпичных завода (основаны в 1855 и 1858 годах) вблизи Петербурга. По данным за 1862 год, на них было произведено 7 миллионов штук «красного и алого» кирпича на сумму 80 тысяч рублей, трудились 200 рабочих, действовала паровая машина. По данным за 1865 год, производство возросло до 11 миллионов штук, причем в отчете мануфактурной выставки 1865 года отмечалось: «Кирпич Растеряевой форму имеет правильную, массу ровную, одноцветную, выжжен хорошо и при ударе издает звук».
Аграфена с сыновьями получила в составе наследственного имущества семейной фирмы не только довольно крупное производство, но и торговлю химикалиями, металлами, «инструментом», скобяным товаром, осуществлявшуюся в трех лавках в Петербурге (одна в Гостином дворе, две на Апраксином дворе, то есть в крупнейших торговых центрах, наиболее привлекательных для покупателей с разными финансовыми возможностями) и в одном амбаре в Москве (в Гостином дворе в Китай-городе). При этом специализация в области металлических изделий была связана с тем, что муж Растеряевой был в числе учредителей и крупных акционеров основанного в 1857 году акционерного общества «Компания Санкт-Петербургского металлического завода», но о переходе его акций к вдове документы пока не обнаружены. Торговля кирпичом осуществлялась на специальном «дворе» в центре Петербурга. Продукция кожевенного и химического заводов имела спрос в Москве, Петербурге, Риге и других городах империи.
Изделия предприятий Растеряевой ценились на рынке за качество. Выпускаемые на предприятиях белая жесть, свинцовая дробь, химические продукты — литрованная селитра и серная кислота из колчеданов, железный сурик из огарков колчедана, купоросы свинцовые и оловянные — не раз были удостоены серебряных медалей и похвальных отзывов на мануфактурных выставках 1861, 1865 и 1870 годов.
Например, обозреватель мануфактурной выставки 1870 года К. Скальковский писал, что фирма Растеряевой представила высокого качества краски — «отличный сурик и железную белую краску, употребляемую адмиралтейством для окраски военных судов», а также «лучшее листовое луженое железо». Было отмечено, что завод «Сергей Растеряев» в Петербурге «из экспонентов свинцовой дроби — лучший». Эта информация важна для понимания круга покупателей продукции фирмы Растеряевой, среди которых было и Адмиралтейство — высший государственный орган по управлению хозяйственной деятельностью российского военного флота.
После смерти Аграфены с 1874 года бизнес был разделен между тремя сыновьями, двое из которых вели дела петербургских предприятий (Ивану достался дробяной завод, Григорию — все остальное), а третий, Николай, переехал в Москву, где стал вести дела семейной оптовой торговли металлами.
Пример Растеряевой демонстрирует, что своеобразие семейной стратегии бизнеса заключалось в создании и развитии промышленных предприятий в разных отраслях (выражаясь современным языком, в диверсификации, то есть распределении активов между различными отраслями производства с целью минимизации рисков). Если дело шло удачно, владелец продолжал его, не стремясь к моноотраслевой парадигме. Умение организовать производство и сбыт разных типов продукции свидетельствовал о предпринимательском таланте хозяйки и членов ее семьи.
Пребывая во главе семейной фирмы четырнадцать лет, Растеряева смогла укрепить бизнес, увеличив объем производства и расширив круг покупателей. При этом в число покупателей вошли не только частные лица, но и государственные институции — например Адмиралтейство, размещавшее на заводе Растеряевой казенные заказы на краску для военных кораблей. Регулярное участие в мануфактурных выставках способствовало продвижению товаров Растеряевой на рынке, подтверждало высокое качество товара, фиксировало центральное место фирмы в своем сегменте промышленного производства.
При Аграфене Растеряевой семейная фирма «Сергей Растеряев» окончательно закрепилась в элите российских промышленников (процесс вхождения в верхушку производителей был начат ее предприимчивым мужем), а также в городской элите Санкт-Петербурга.
После смерти А. В. Растеряевой ее сын Григорий, по воле матери унаследовавший большую часть семейного бизнеса, успешно продолжал дело под фирмой «Григорий Растеряев», будучи одним из крупнейших российских торговцев инструментами и металлами. Позиция его в предпринимательской элите весьма укрепилась после женитьбы около 1865 года на Татьяне Елисеевой, дочери знаменитого торговца винами и колониальными товарами в Петербурге, банковского деятеля, председателя Петербургского биржевого комитета, коммерции советника Григория Елисеева.
Подъем Г. С. Растеряева по лестнице бизнеса сопровождался повышением общественного статуса — он был выборным Санкт-Петербургского биржевого комитета, затем получил звание коммерции советника. Григорий активно проявлял себя и на уровне городской общественной деятельности — он участвовал в благотворительности, являясь экономом Елизаветинской богадельни, устроенной Елисеевыми. Наивысшим достижением Г. С. Растеряева с точки зрения социального статуса было членство в Императорском обществе рысистого бега — малочисленной, преимущественно дворянской по составу ассоциации (около 270 человек на всю империю). Это полузакрытое общество объединяло знатоков коневодства прежде всего из аристократии, попадание туда Григория Растеряева свидетельствовало о резком возвышении его социального статуса и большом богатстве. Президентом общества являлся главноуправляющий Государственного Коннозаводства великий князь Дмитрий Константинович.
Доходы от фабричной деятельности Григорий вкладывал в приобретение недвижимости. В 1902 году вся семейная недвижимость, кроме родового дома на Троицком проспекте, была записана на жену Татьяну, которой принадлежали три многоэтажных доходных дома в центре столицы, в том числе один на Невском проспекте. По муниципальной оценке, их общая стоимость составляла 815 555 рублей.
История жизни Растеряевой демонстрирует формирование типа независимой женщины — владелицы предприятия. В период, когда такие собственницы возглавляли семейный бизнес, наблюдалось стабильное функционирование предприятий, была проведена техническая модернизация. В случае Растеряевой, о включенности женщины — главы семейства в систему корпоративных бизнес-связей на уровне купеческой элиты свидетельствовал «династический» брак ее среднего сына, которому, сочтя его наиболее перспективным из детей, мать завещала львиную долю семейного бизнеса и недвижимость.
Еще одна петербургская фабрикантка 1860‐х годов — дворянка, англичанка Доротея Берд, урожденная Холлидей (ок. 1810 — ок. 1870), — состояла в купечестве с 1865 года после смерти мужа Френсиса (Франца) Берда (1802–1864) и до 1869 года, когда передала руководство предприятиями 27-летнему сыну Джорджу. В этот промежуточный пятилетний период (между владением мужа и сына) она была официальной владелицей семейных «механического, железопрокатного, литейного и водопроводного» заводов и мореходной компании. «Справочная книга» сообщала о ней: «Берд Дарья Ивановна, дворянка, в купечестве состоит с 1865 года. <…> Содержит мореходные суда и чугунно-литейный завод. Имеет каменный дом».
Современный человек редко может увидеть ныне продукцию заводов Берда — только в разряде музейных раритетов. Однако высочайшее качество и эстетические достоинства изделий заводов Берда видны в изготовленном в 1835 году лафете для Царь-пушки в Московском Кремле. Лафет украшен отлитыми по эскизам архитектора Александра Брюллова барельефами с цветочным орнаментом и композицией, включающей геральдического льва, одолевающего змея.
Доротея (на российский манер в документах обозначаемая как Дарья) вышла замуж за Френсиса Берда в 1828 году, в браке родились десять детей. Муж ее унаследовал предприятия от отца — видного изобретателя и промышленника Чарльза Берда (1766–1843), выходца из Шотландии. Свекор Доротеи — изобретатель Чарльз Берд — в возрасте девятнадцати лет был приглашен в Россию для организации оружейного завода в Петрозаводске. Затем он переехал в Петербург, где в 1792 году устроил первый частный механический завод, на котором начали отливать пушки по госзаказу для артиллерии и Адмиралтейства, а позже — изготавливать паровые машины и железные мосты, стальные рельсы для железных дорог. В 1815 году на предприятии Берда был построен первый русский пароход «Елизавета», причем Берд получил привилегию на постройку пароходов вначале на 10 лет (до 1827 года), а затем до 1840 года.
Упоминание о чугунном заводе «англинского купца Карла Берда» содержится в «Ведомости о состоянии посессий» по Петербургской губернии за 1797–1801 годы, найденной в Архиве древних актов. В 1814 году на заводе, производившем чугун, железные и стальные предметы на сумму 462 тысячи рублей в год, трудились 323 рабочих (из них 180 вольнонаемных). По сведениям 1862 года, на предприятиях Берда числилось уже 862 работника, которые произвели продукции на 598 тысяч рублей.
Завод Берда исполнял важные правительственные заказы, военные и гражданские. Например, в 1820–1840‐х годах для строившегося Исаакиевского собора была выполнена уникальная отливка из меди баз и капителей для колонн, из бронзы — дверей, фигур апостолов, евангелистов, ангелов и архангелов. Каждая такая фигура высотой до трех метров весила до полутора тонн. Были изготовлены металлические купола, а также барельефы фронтонов, ступени, решетки, поручни, чугунные рамы для окон, пьедесталы, балясины, чугунные столбы для крыши. Изготовлена и покрыта листовой медью крыша.
На заводе Берда строились миноноски, судовые машины и котлы для военных судов, механизмы для канонерских лодок, яхт (включая царскую яхту «Штандарт»), боевые суда для Балтийского и Черноморского флота, для Каспийской флотилии. Например, на середину 1880‐х годов 11 из 38 миноносок Балтийского флота были изготовлены на заводе Берда. Заказы Адмиралтейства были престижны и хорошо оплачивались. К примеру, механизм броненосца «Петр Великий», изготовленный на заводе Берда в 1874 году, стоил 995 400 рублей, механизм батарейного фрегата «Петропавловск» (1864) — 498 320 рублей, механизм батарейного фрегата «Князь Пожарский» (1867) — 384 140 рублей; механизм лодки «Русалка» (1867) — 146 173 рубля.
Для Петербурга на заводе Берда в 1824 году был изготовлен Пантелеймоновский цепной мост через Фонтанку у Летнего сада.
Бизнес семьи Берд включал также торговое судоходство. Доротея Берд владела судоходной компанией, осуществлявшей сообщение между Петербургом и Кронштадтом, Ревелем, Ригой и портами Великобритании. Суда, отходившие от пристани на набережной Большой Невы, перевозили грузы, а также пассажиров между портами Российской империи. В конце 1840‐х годов мужу Доротеи Францу Берду принадлежало десять пароходов, два из которых ходили между Петербургом и Ригой.
После смерти Доротеи ее сын Джордж расширил производство. На сталелитейном заводе производились рельсы (в 1879 году действовали четыре паровых двигателя в 1334 лошадиных силы, числились 950 рабочих, годовое производство составило 1 миллион рублей). На машиностроительном заводе производились «разные механические предметы по судостроению и для фабрик» (в 1879 году действовали 14 паровых двигателей в 346 лошадиных сил, было 1514 рабочих, годовое производство — 3,1 миллиона рублей). В 1881 году Джордж Берд продал предприятия акционерному обществу Франко-русских заводов в Санкт-Петербурге и вернулся в Великобританию, закончив почти столетнюю эпопею жизни представителей семейства Берд в России.
Глафира Кошеверова
Доверчивая теща и зять-обманщик
Причинами банкротства часто было нечеткое распределение ответственности и контроля среди партнеров по семейному бизнесу, что произошло в случае московской купчихи Глафиры Кошеверовой. Глафира доверила семейную фирму зятю Владимиру Серикову, который за двадцать лет привел бизнес Кошеверовых к полному разорению.
В октябре 1885 года в газете «Сенатские ведомости» была помещена информация об объявлении несостоятельной должницей московской купчихи Глафиры Петровны Кошеверовой. Овдовевшей в 1861 году в возрасте тридцати девяти лет Кошеверовой принадлежала оптовая торговля ситцем на Чижовском подворье в Китай-городе. В 1872 году Глафира состояла в 1‐й гильдии, имела два особняка (один ей достался от родителей, другой — от мужа), а также лавку в Китай-городе и две лавки на Нижегородской ярмарке. Проживала Кошеверова на Большой Ордынке, была прихожанкой церкви Николая Чудотворца в Пыжах.
В 1872 году фирма Глафиры процветала, а спустя всего двенадцать лет над ее бизнесом было установлено конкурсное управление (процедура для последующего оформления банкротства). По законам Российской империи конкурсное управление (или конкурс) назначалось после признания несостоятельности либо самим предпринимателем-должником, либо коммерческим судом после исков кредиторов. Из среды всех собравшихся кредиторов избирались двое или более кураторов, под наблюдением которых происходила полная оценка состояния фирмы, сбор сведений обо всех долгах и опись имущества. Имущество затем выставлялось на аукцион, и из вырученной суммы погашались, хотя бы отчасти, долги по претензиям кредиторов. В период расследования кураторы управляли имуществом, разыскивали всё неочевидное имущество и в конце концов составляли заключение о причинах несостоятельности и определяли судьбу должника — посадить его в тюрьму или оставить на свободе после продажи имущества.
Пятнадцатого октября 1885 года Глафире (в сопровождении своего юриста) пришлось лично явиться в общее собрание кредиторов, выставивших ей претензии на гигантскую сумму — 420 739 рублей. Большинство кредиторов являлись поставщиками товара для оптовой торговли Глафиры — либо текстильными фабрикантами (как московские производители ситца Эмиль Циндель и Альберт Гюбнер, долг каждому достигал 24 тысяч рублей), либо крупнейшими оптовыми торговцами текстилем (как шелкоторговцы Владимир Власович Щенков, долг которому составлял свыше 170 225 рублей, и братья Грачевы, которым Глафира Петровна задолжала 61 132 рубля). То есть долги образовались в ходе неуплаты за взятый в кредит товар, предназначаемый к продаже в лавке Кошеверовой.
В собрании кредиторов Глафира Петровна представила письменное прошение, где объясняла, что «торговым делом ее с правом кредитоваться управлял на основании доверенности с 1861 году зять ее Владимир Михайлович Сериков, задолжав на торговле этой значительную сумму денег, и что она, Кошеверова, в настоящее время по причине совершенного упадка торговли удовлетворить кредиторов из принадлежащего ей имущества не в состоянии». Она ходатайствовала о том, чтобы признать и объявить ее несостоятельной должницей, что и было сделано коммерческим судом.
Согласно процедуре, далее последовала опись имущества Кошеверовой. Оказалось, что один из своих домов (состоявший из двух корпусов) она заложила купцу Голофтееву за 70 тысяч рублей, другой же заложила в Московском городском кредитном обществе за 12 тысяч рублей, «все квартиры в этих домах сданы внаймы, и деньги получены вперед».
В период с 15 октября 1885 года по 15 февраля 1886 года шла ревизия дел Кошеверовой, обсуждался вопрос о продаже с торгов московских домов, а также лавок в Москве и Нижнем Новгороде. При осмотре конторы Кошеверовой в Китай-городе обнаружилось, что основные торговые книги отсутствовали, а в имевшихся гроссбухах записи велись неаккуратно. Присяжный поверенный Токкелль сообщил, что в конторе находилась опечатанная печатью Кошеверовой конторка, в которой были конторские книги, которые велись неправильно. При этом самые важные книги — инвентарь, мемориал, кассовая, главная, ресконтро — исчезли, что делало невозможным вывести баланс фирмы или хотя бы понять состояние дел.
Семнадцатого февраля 1886 года Кошеверова подала новое письменное объяснение, где припомнила факты, не отраженные в первой бумаге. Она сообщила, что производила торговлю мануфактурным товаром в течение двадцати четырех лет. Но об упадке своих дел узнала от зятя Серикова только в сентябре 1885 года, после чего была вынуждена заложить дома. Из полученных за заклад денег Сериков попросил у нее 42 тысячи рублей, говоря, что должен срочно платить по векселям, данным ему торговым домом «Михаила Серикова сыновья» (принадлежавшим его родным братьям). Деньги Кошеверова отдала, но потом, восстанавливая в уме события прошедших лет, поняла, что зять выманил деньги, застав ее врасплох. Она утверждала, что «уже несколько лет ни она, ни ее поверенный Владимир Сериков, насколько ей известно, товара у торгового дома Сериковых не покупали, да и обороты ее торговли были далеко не столь обширны, чтобы мог явиться крупный долг». Далее Глафира писала, что от зятя «по торговле отчетов никаких не требовала, доверяя ему всецело как мужу ее родной дочери», при этом жалованья зять не получал. Сама она ежегодно тратила на себя 3–4 тысячи рублей.
Девятнадцатого декабря 1886 года конкурсное управление (согласуя решение с Торговым уставом) постановило, что несостоятельность Кошеверовой произошла «не от умысла и подлога с ее стороны, но от неосторожности и риска в отношении неограниченного доверия к зятю-приказчику», и потому следует признать ее «должницею несчастной», «жертвой обмана со стороны… приказчика-зятя, на неблаговидные действия которого она могла рассчитывать менее, нежели от кого-либо из лиц посторонних».
После продажи имущества Кошеверовой (мануфактурного товара из лавки, двух домов, двух лавок) и учета векселей — на погашение долгов удалось выручить в сумме 54 181 рубль. В результате кредиторы могли получить лишь 12,5 копейки на рубль. Из купчихи 1‐й гильдии Кошеверова превратилась в бедную мещанку, приживалку у родственников.
Дальнейшее расследование касалось уже зятя Серикова. Оказалось, что он доверие Глафиры Кошеверовой обратил на личное обогащение. С 1871 года Сериков, тайком от тещи, закладывал в банках выданные ею разным лицам векселя, а с 1879 года стал учитывать у разных лиц и в банках векселя, якобы выданные от имени Кошеверовой торговому дому «Михаила Серикова сыновья». Эти векселя он в торговых книгах не записывал, братьям Сериковым никаких денег не давал, а на получаемые средства купил имение Бутово близ Москвы и начал там постройку дачного поселка, на что израсходовал до 50 тысяч рублей. Таким образом он вывел деньги из дела тещи, рассчитывая устроить собственный бизнес. Дело Серикова было передано в суд.
Следует добавить, что не все кредиторы Кошеверовой согласились с решением коммерческого суда, некоторые заявили, что «если бы Кошеверова требовала от зятя ежегодных отчетов, то не пришла бы в упадок», и настаивали на более суровом наказании Кошеверовой. Однако они остались в меньшинстве. Главным наказанием для Кошеверовой стала потеря всего имущества, высокого социального статуса, а особенно — позор, настигший ее в конце жизни из‐за собственной доверчивости и нежелания вести дело самостоятельно, осуществляя жесткий контроль. Нельзя сбрасывать со счетов и то, что Кошеверова, доверив дела зятю, стремилась действовать по патриархальной модели делегирования прав контроля единственному мужчине в семье, хотя подобная рокировка была не слишком распространена в среде московского купечества. Трудно понять, было ли это связано с особенностями ее воспитания или с ее личным нежеланием продолжать нести на себе ответственность за семейный бизнес.
Не исключено, что бдительность Кошеверовой была усыплена тем, что ее зять происходил из известной серпуховской купеческой семьи, и она рассчитывала на то, что он будет соблюдать моральные нормы купеческой чести и честности в ведении дел. Зять же оказался чужд этих моральных норм.
Наталья Носова
Расчет и решительность
Мировая история бизнеса показывает, что успеха добиваются люди упорные и с сильным характером. Биографии ряда женщин-предпринимательниц опровергают царящие и до сих пор в общественном сознании стереотипы о малой способности женщин к стратегическому мышлению или о детях как помехе занятиям серьезным делом.
Настоящая история большинства российских фабрик и заводов XIX века пока не написана, потому что требует длительной и скрупулезной работы с источниками. Но уже найденные в архиве документы дают примеры женщин, которые действовали в бизнесе смело и решительно, одновременно сочетая решительность с продуманным расчетом.
Одной из таких личностей была московская купчиха Наталья Носова.
В биографии Носовой есть белые пятна, в частности, не удалось пока установить, кем был ее отец, хотя известно, что его звали Юда (Иуда) и он был старообрядцем. Старообрядцы придерживались строгого соблюдения православных обрядов, чтили богослужебные книги и нередко давали детям библейские имена (отсюда имена Абрама и Давида Саввичей Морозовых из семьи известных текстильщиков). Неизвестно также имя мужа, в архиве почти не сохранилось документов о купцах 1810‐х годов, когда Носова состояла в браке. Наталья Носова упомянута в архивных документах уже в качестве вдовы, поэтому вопрос о первоначальном капитале Носовой остается открытым. Получила наследство от родителей или мужа? Или (что тоже возможно) заработала сама, занимаясь в начале коммерческой карьеры торговлей «мучным товаром»?
Даже среди московских купчих Наталья Носова являла собой уникальный случай житейской стойкости и предпринимательской хватки. Она начала свой фабричный бизнес с нуля, оставшись в тридцать четыре года вдовой с пятью малыми детьми в возрасте от четырех до тринадцати лет (четырьмя сыновьями и дочерью). В 1823 году Наталья из мещан поступила в 3-ю гильдию купечества. Вначале она занималась торговлей мукой в арендованной лавке в Яузской части. В 1829 году, скопив небольшой капитал, Наталья решилась на создание фабрики драдедамовых платков (драдедам — легкая шерстяная ткань с тканым орнаментом в полоску, от
Разрешение на открытие предприятия удалось получить быстро. В 1838 году Наталья уже торговала и мукой и платками. Для продажи платков она арендовала вторую лавку в Китай-городе. В лавках заведовали торговлей два младших сына — 26-летний Иван-большой и 20-летний Иван-меньшой. На фабрике, где распоряжалась Наталья, ей помогали два старших сына — 28-летний Дмитрий и 27-летний Василий. Постепенно фабрика по производству шалей и шерстяных тканей стала основным источником дохода семьи.
По сведениям 1842 года фабрика помещалась в фабричном районе Москвы Лефортове, в специально купленном (за 6 тысяч рублей) помещении. По документам строение для фабрики было оформлено Натальей в совместную собственность сыновей. На предприятии трудились 50 рабочих. К 1849 году были приобретены близлежащие участки между Большой и Малой Семеновскими улицами, где вскоре появились еще пять каменных корпусов.
Фабрика Носовой в начале 1850‐х годов была одним из крупнейших московских шерстоткацких предприятий. В 1853 году фабрика, оборудованная паровыми машинами и 397 механическими станками, являлась самым крупным среди предприятий, руководимых женщинами в Москве (всего таких предприятий было 99). По объему производства она стояла на пятом месте из 41 московского шерстоткацкого предприятия. На предприятии трудились 873 рабочих, в год производилось продукции на 351 875 рублей серебром.
За 20 лет Наталье Юдишне удалось создать хорошо налаженное, сложное по структуре предприятие и оснастить его многими техническими новинками. Кроме паровых машин (в 16 и 6 лошадиных сил) тут было 12 чесальных аппаратов, 2 трепальных, 6 ровничных, 60 тонкопрядильных, 10 ворсовальных, 5 стригальных, 6 сукновальных машин, 420 простых и 4 жаккардовых стана, 24 набивных стола, 6 красильных котлов, 4 куба и многое другое. Одно перечисление этого оборудования дает представление о том, сколько надо было затратить средств и энергии, чтобы его приобрести, установить в цехах и поддерживать в рабочем состоянии.
Фабрика работала на импортной испанской шерсти, русской и английской хлопчатобумажной пряже. На мануфактурной выставке 1843 года Носова представила полугарусное трико, казинет (полушерстяную гладкую ткань) и драдедамовые платки своего производства. В 1849 году в заявлении на имя московского генерал-губернатора А. А. Закревского говорилось, что на фабрике также производятся шали, брючная материя, сукно и фланель из испанской шерсти. Оптом товар сбывался на Нижегородской ярмарке, а в розницу — в Китай-городе.
Правнук Носовой искусствовед Ю. А. Бахрушин писал в мемуарах, что во второй половине XIX века «Носовы славились своими пуховыми одеялами и платками, но основным их производством было изготовление кустарных кавказских сукон, из которых на Кавказе шились многочисленные черкески, которые там продавались как местное производство». Фабрика выполняла также важные заказы правительства: «Поручено было в 1863 году вырабатывать сукна мундирные и приборные для армии и флота, а в 1864 году приказано было изготовлять и флотские рубашки». Такие заказы гарантировали стабильный доход. Кроме хорошо охваченного российского рынка, Носовы продавали сукна в Китай, Хиву и Бухару.
Весь начальный период существования фабрики, с 1829 по 1852 год, Наталья Носова стояла у руля предприятия. Дело шло успешно, но характер хозяйки год от года становился все более тираническим — она установила жесткий семейный распорядок, подчинив жизнь близких укреплению семейного бизнеса.
В 1852 году Носова подала прошение в канцелярию генерал-губернатора, в котором выражала желание передать фабрику трем сыновьям, поскольку ей стало трудно руководить «по слабости своего здоровья». Официальное свидетельство о передаче фабрики «в полную собственность» сыновей Дмитрия, Василия и Ивана-меньшого было получено 9 декабря 1853 года, за двенадцать дней до смерти Носовой.
Властный, нетерпимый характер Натальи Носовой предстает даже в тексте ее завещания. Из него следует, что старший сын Иван-большой был устранен матерью из бизнеса «по невоздержной жизни его» с назначением небольшого пособия из процентов с суммы 2857 рублей и 2/7 копейки серебром, внесенной в одно из кредитных учреждений. Причем указывалось, что следует «тем быть ему, Ивану, довольным и ничего более не требовать». Проценты эти составляли не более 150 рублей в год, так что сыну пришлось доживать свою жизнь, экономя даже на еде. Скорее всего, Иван-большой лишился и купеческого статуса, поскольку по заявлению Натальи к нему в качестве наказания за пьянство была применена законодательная норма 1833 года о праве купцов «не включать сыновей своих за непочтение в семейное гильдейское <…> свидетельство и тем обращать их в мещанство».
Дочери Марии предназначалась мизерная сумма в 571 рубль 42 6/7 копейки серебром и было рекомендовано «более ничего не требовать <…> никаких тяжб не заводить, ибо она [Мария] награждена прилично от меня в жизнь мою и быть навсегда довольною». Тут мать была даже щедра, поскольку по законодательству получившая приданое дочь (а Мария была уже замужем) в случае, если она подписала при этом отречение от дальнейшего участия в наследстве, не могла претендовать на участие в разделе наследства, оставшегося после родителей.
В обоих случаях императив «быть [навсегда] довольною/довольным», встречающийся в завещаниях крайне редко, пресекал всякое судебное оспаривание решения матери по распределению имущества между детьми-наследниками.
Наследниками по фабрике и остальному имуществу стали три сына Носовой, которые под руководством матери с юности посвятили жизнь семейному бизнесу.
Итак, мы видим, что все наличные капиталы были Натальей Носовой скрупулезно подсчитаны, а предназначенные детям-наследникам денежные суммы определены с точностью до седьмой части копейки. Завещание свидетельствует о редкостной расчетливости предпринимательницы — расчетливости, въевшейся глубоко в ее характер. С одной стороны, фабрика получала значительные прибыли, производя в год продукции на 352 тысячи рублей серебром — сумма огромная в 1850‐е годы: например, куль пшеничной муки (9 пудов, или 147 килограммов) стоил летом 2 рубля 60 копеек (в рублях серебром). С другой — собственным детям высчитывались минимальные суммы, ибо траты на личное потребление должны были отойти на задний план перед грандиозной задачей поддержки своего бизнеса и процветания фабрики.
Благополучие большой семьи было достигнуто Носовой путем крайне рачительного ведения хозяйства. Даже став зажиточной купчихой, Наталья имела привычку (безо всяких рациональных объяснений) экономить по мелочам, сохранившуюся с того времени, когда она осталась вдовой с пятью детьми.
С возрастом парадоксальность ее поведения, девизом которого могла бы стать русская пословица «копеечка рубль бережет», выразилась в нескольких странных поступках. Так, чтобы не платить гильдейский взнос в Москве, где он был максимальным и составлял по 3‐й гильдии 66 рублей в год (по указу 12 ноября 1839 года «О переложении на серебро разных податей и сборов»), она в 1851 году перевелась в звенигородское купечество, где гильдейский взнос был 45 рублей. Таким образом она сэкономила 20 рублей. Позже она перешла в ейское купечество, где гильдейский взнос платить не требовалось в силу существовавших льгот.
Дело в том, что после присоединения в результате военных походов второй половины XVIII века при Екатерине II обширных причерноморских территорий российское государство стремилось экономически развивать там города и порты. Для этого местные жители и иногородние купцы получали льготы, в частности освобождение от уплаты гильдейского сбора по законам 1848 и 1854 годов. Царский указ 1848 года назывался «Об открытии на Азовском море в пределах Войска Черноморского портового города Ейска» и гласил:
Желая преподать жителям Ставропольской губернии и войска Черноморского новые средства к успешному и выгодному сбыту за границу их произведений сельского хозяйства, и тем самым способствовать развитию всех отраслей промышленности в этом крае <…> повелеваем <…> открыть порт и учредить город, который именовать портовый город Ейск.
Желавшие строить в Ейске дома получали до 1 января 1859 года бесплатно земельные участки. Те, кто поселялся в Ейске (или был по статусу его жителем), также до 1 января 1859 года на пятнадцать лет, «считая со времени водворения», освобождались «от всех вообще гильдейских и других казенных податей и повинностей». Им предоставлялось право все эти годы вести торговлю без платежа гильдейских повинностей в самом Ейске, а также во всей Ставропольской губернии, на земле Войска Черноморского и в Кавказском крае. Но в том случае, если они вели торговлю «в других местах России», они обязаны были платить там подати по гильдиям.
Факт перехода Носовой в купечество Звенигорода и потом Ейска вызвал подозрения московской администрации в уклонении Носовой от правильного платежа налога. «Хитромудрой» в своей страсти экономить купчихе пришлось выкручиваться, привирая, что она якобы имела планы построить фабрики в этих маленьких городах, но потом будто бы не успела. Конечно, Носова, изготавливавшая сукна для национальных костюмов горцев — черкесок, — имела право как торговавшая в Кавказском крае регистрироваться в Ейске, но была поймана на том, что схитрила и подозревалась в избегании уплаты правильных налогов. Ведь, несмотря на покупку дома в Ейске, она продолжала жить и вести почти весь бизнес в Москве. Тут интересны черты характера, которые она проявила в этой ситуации: если задуматься о цели перехода Носовой в ейское купечество, то выйдет, что вся сложная комбинация, включившая покупку дома и смену формального статуса, была задумана только для того, чтобы сэкономить 66 рублей в год, что для Носовой было мизерной суммой — 0,01 % ее доходов.
Ее сын Василий позже так и объяснял: «Какие мы ейские купцы? Просто гильдейское свидетельство в Ейске выправляли — дешевле было, чем в Москве, вот и все».
Было бы неверным утверждать, что Носова, проявляя деспотизм, не любила своих детей. Напротив, она стремилась сплотить их и научить всему тому, что дает возможность стать неуязвимым — и в смысле богатства, и по социальному статусу. Решение она видела, прежде всего, в том, чтобы удерживать широкий круг покупателей за счет высокого качества продукции, невозможного без передовых технологий.
В воспоминаниях ее праправнука Ю. А. Бахрушина есть любопытные детали жизни этой семьи. Например, он пишет, что его прадед, Дмитрий Васильевич (сын Носовой), «интересуясь красильным делом, завел по этому предмету обширную библиотеку и самостоятельно <…> изучил красильное производство», а дед, Василий Дмитриевич (внук Носовой), так же «в молодости на фабрике прошел всё производство». Тут действовал важный принцип: «Хороший хозяин должен уметь сам делать всё то, что выполняют его рабочие».
Еще при жизни Носовой курс на укрепление сплоченности семьи принимал формы визуальной фиксации. Например, в 1840‐е годы был написан маслом групповой портрет детей Василия Носова, внуков Натальи. (Сохранился ли портрет до наших дней — неизвестно.) Обратимся вновь к свидетельству Ю. А. Бахрушина:
Портрет написан <…> недурным живописцем, изображенные на нем лица одеты в такие костюмы, что их можно скорее принять за отпрысков какого-либо дворянского рода, нежели купеческого. Едва ли простая ткачиха (такая легенда о происхождении Носовой возникла в 1880‐е. —
В среде московского богатого купечества такие портреты были редки, однако имелись (например, у Мамонтовых), и надо отметить, что их присутствие в гостиной семейного дома было напоминанием о семейных ценностях и своеобразной прививкой от расхлябанности. Ролевая модель в известной мере формировалась и при помощи таких портретов.
Наталья желала, чтобы «железная» внутрисемейная дисциплина оставалась стержнем в отношениях потомков после ее смерти. Носова выразила в завещании свою последнюю волю словами:
По пресечении жизни моей тело мое грешное предать земле по обряду христианскому и прилично званию моему, и прошу детей моих жить в страхе Божием и братолюбии, и никаких между собой распрей и тяжб не заводить.
Наказ основательницы семейного бизнеса неукоснительно выполнялся, в 1880 году сыновья учредили паевое промышленно-торговое «Товарищество мануфактур братьев Носовых» с капиталом 3 миллиона рублей, сохранившее семейный характер.
Афимья Белова
Купчиха — за расширение фабрики, а ее соседи — за экологию и тишину
Ключом для понимания психологии купцов — владельцев фабрик в XIX веке является фраза Владимира Рябушинского, высказанная им уже в эмиграции: «Свое фабричное дело мы любили и ценили. Родовые фабрики были для нас то же самое, что родовые замки для средневековых рыцарей».
В купеческих семьях фабрика, знаменовавшая собой высшую ступень организации бизнеса, была смыслом существования (работа для пользы) и источником доходов, поддерживавших жизнь семьи. Переход предприятия от поколения к поколению должен был обеспечивать надежность бизнеса, снижать риски, сплачивать членов семьи ради общего дела.
Купчиха 1‐й гильдии вдова Афимья Терентьевна Белова имела шерстоткацкую фабрику, унаследованную от мужа и позже переданную в руки сыновей. Она вышла замуж в семнадцать лет, в восемнадцать родила первенца Петра, затем еще семерых детей, в пятьдесят пять овдовела и взяла дела фабрики в свои руки, а всего прожила не менее семидесяти лет.
В 1813 году у ее мужа (он был старше на девять лет) имелась в Москве фабрика шелковых платков, где числились 67 рабочих. Фабрика находилась на Семеновской (ныне Таганской) улице, в пяти минутах пешего хода от Таганской площади. На территории домовладения располагался жилой дом Беловых и стояли несколько флигелей, занятых фабрикой и другими подсобными помещениями. Само домовладение принадлежало жене, Афимье Беловой, и, возможно, являлось ее приданым. В 1830‐е годы, когда пошла мода на шали, купец Белов переключился на изготовление, наряду с платками, этого ходового и одновременно дорогого товара. Для изготовления шалей закупалось лучшее сырье — испанская шерсть, персидский шелк и английская хлопчатобумажная пряжа.
Беловы были старожилами Москвы, куда они переселились в 1781 году. В 3-ю гильдию купечества родоначальник династии (дед мужа Афимьи) Иван Иванов, еще не имевший фамилии Белов, поступил из дворцовых крестьян села Григорьева Гжельской волости и поселился с семейством из пяти человек (жена, дочь, взрослый сын, невестка, внучка) в приходе церкви Сергия в Рогожской, где жили и другие старообрядцы, переехавшие в Москву из восточных уездов Московской губернии. Не исключено, что Иван до этого торговал в Москве в статусе крестьянина, потому что у него уже в 1782 году был собственный дом, что свидетельствовало о длительном пребывании в Первопрестольной.
Когда Белова в 1853 году приняла фабрику после смерти мужа, там трудились 80 рабочих, было 75 станов, а продукции — полушерстяных материй — выпускалось на 67 430 рублей. Через восемь лет руководства фабрикой число рабочих увеличилось до 150, а станов — до 120, в том числе 80 станов было жаккардовых — предназначенных для изготовления тканей сложного плетения. В это время, в 1861 году, продукции производилось на 100 тысяч рублей. Через пятнадцать лет на фабрике работал уже 371 человек (86 % — мужчины). Продукция продавалась в Москве, в собственной лавке в Хрустальном ряду Китай-города. Там Беловы вели торговлю с 1810‐х годов, то есть на протяжении шестидесяти лет покупатели могли их найти на одном и том же месте. Часть товара по традиции вывозилась на Нижегородскую ярмарку, куда приезжали постоянные покупатели из Поволжья, Сибири и с Кавказа. При Афимье Терентьевне сбыт было решено расширить, товар стал продаваться также на ярмарке в уральском городе Ирбите, в 200 километрах от Екатеринбурга. Эта региональная ярмарка была второй по торговым оборотам после Нижегородской, туда приезжали купцы из Сибири и Средней Азии.
В 1868 году в семействе 70-летней Афимьи числились в качестве ее деловых партнеров два сына — 41-летний Яков и Василий, годом моложе. При этом собственность на недвижимость сохранялась за Афимьей Терентьевной, владелицей фабрики формально и фактически тоже оставалась она.
Белова, получив фабрику в свои руки, вошла во вкус. Она, как свидетельствуют факты, жаждала интенсификации производственного процесса и оказалась весьма охоча до технических новшеств. На ее фабрике полвека (с момента основания) применялось ручное ткачество, а в 1865 году она созрела для установки 50 механических станков, на которых могли (в отличие от тяжелых ручных) работать женщины и подростки. Выгода была двойная: затраты времени на ткачество сокращались, а зарплату женщины и подростки получали ниже, чем работники-мужчины, что было экономически выгодно хозяйке.
Для приведения в движение механических станков требовалось в корне изменить техническое оснащение предприятия, а именно — установить паровой двигатель в 15 лошадиных сил и два паровых котла, каждый в 20 сил. Поскольку число рабочих на фабрике должно было возрасти почти до 400 человек, а большинство их проживало в общежитиях-казармах прямо на территории фабрики, Белова решила заодно установить машину, которая бы давала свисток для сигнала о начале и окончании работ.
Эта ее новаторская идея неожиданно породила конфликт с соседями. Они прознали о грядущей модернизации фабрики и написали в ноябре 1865 года коллективную жалобу на свою соседку Белову. Один экземпляр жалобы был отдан в местное отделение полиции, а второй направлен в канцелярию московского генерал-губернатора.
Соседи резко выступили против новшеств на фабрике Беловой, приводя три основных аргумента:
во-первых, «от свистка могут пугаться лошади и производить происшествия [на]против наших домов» (дома Беловой и соседей стояли на бойкой Семеновской улице, по которой шел проезд к станции железной дороги);
во-вторых, «громкость от машин и свистка может иметь влияние на испуг малолетних детей во время сна»;
в-третьих, от паровой машины может случиться пожар.
В конце жалобы, подписанной купцами Орловым, Ждановым, Беляковым, крестьянином Глазковым, мещанкой Голышевой, говорилось: «К устройству купчихою Беловою машины со свистком согласия изъявить не желаем, сверх того не желаем получать беспокойства, имея свои дома».
По письму соседей последовала проверка. Квартальный полицейский надзиратель после освидетельствования фабрики доложил начальству, что трехэтажный каменный фабричный корпус находится посередине владения Беловой, в 94 метрах от Семеновской улицы и в 74 метрах от владения купца Орлова, а ближайшие соседи Забродины, чье владение стоит в 11 метрах от фабрики, и Красиковы, проживающие в 32 метрах от фабрики, письмо не подписывали. Что касается парового двигателя, то для него рядом с корпусом возведена каменная пристройка, следовательно, опасности пожара не имеется. К тому же уже имеющиеся на многих московских фабриках свистки и колокола для призыва и роспуска рабочих не пугают лошадей, и тем более не причиняют беспокойства соседям.
После полицейского осмотра помещение фабрики также было проверено городским архитектором Мейнгардтом и освидетельствовано членом городского архитектурного надзора инженером Дрозжиным. Оба после экспертизы заявили, что при установке парового двигателя и пятидесяти механических станков нарушений на фабрике Беловой допущено не будет. В декабре того же 1865 года Афимья Белова получила разрешение на установку нового оборудования.
Приведенный случай свидетельствует о наличии жесткой регламентации, существовавшей в Москве. Строго регулировалось соблюдение техники безопасности при механизации предприятий, а также противопожарных мер, следили за увеличением и уменьшением числа рабочих, утилизацией отходов (запрещалось сливать отходы в реки, а также действовало требование очищать сливаемые жидкости). Также осуществлялся контроль за применением дров в качестве топлива — в пределах 200 километров от Москвы была запрещена вырубка леса, вместо дров рекомендовалось применение торфа. Как видим, купчиха Белова все эти требования досконально выполняла.
Надежда Щёкина
Жить и зарабатывать отдельно от мужа
Все историки и читатели исторической и художественной литературы знают, что в России до 1917 года получить развод было очень трудно. Собственно, на этом построен основной конфликт романа Льва Толстого «Анна Каренина».
За весь XIX век было официально оформлено всего несколько тысяч разводов.
По закону развод был возможен в четырех случаях:
при измене одного из супругов;
при «неспособности к брачному сожитию» (иски по таким делам принимались судом только через три года после совершения брака, при отсутствии детей);
если по приговору суда супруг сослан в Сибирь;
если он безвестно отсутствует более трех лет.
При всей сложности официального развода имелся и другой выход: женщина могла получить так называемый «вид на отдельное от мужа жительство», который выдавался обычно на три года, а иногда — бессрочно. По закону, на отдельное жительство требовалось согласие мужа (кроме лиц, отбывающих наказание), и не всегда его удавалось получить. Поэтому в случае притеснений мужем, насилия с его стороны, эксплуатации им имущества жены требовалось подавать иск в суд, чтобы добиться официального права отдельного жительства. С 1914 года, по новому закону, замужние женщины, даже несовершеннолетние (то есть в возрасте до двадцати одного года), могли получить такие «виды» без согласия мужа, обратившись в полицию или административный орган по месту жительства.
Но до 1914 года, очевидно, такая процедура была сложной, хотя и выполнимой. По нашим подсчетам, только в 1882 году в Москве канцелярией генерал-губернатора отдельное проживание от мужа было разрешено 221 женщине. В архиве находится немало исков подобного рода, самый ранний из найденных датируется 1803 годом, когда купеческая жена Е. Иванова подала в полицейский орган — Управу благочиния — заявление, чтобы ее дочери Анне Араловой было разрешено жить отдельно от мужа ввиду его жестокого обращения с супругой. Начиная с конца 1850‐х годов подача заявлений на «отдельное жительство» становится массовой. Количество прошений московскому генерал-губернатору на «отдельное от мужа жительство» с каждым годом увеличивалось: в 1871 году было подано 16 заявлений (по 13 разрешение было дано, 3 просительницам отказали), в 1875‐м — 44 прошения (по 5 отказано), в 1878‐м — 55 прошений (по 6 отказано).
Поделиться книгой: