Помоги проекту - поделись книгой:
Интересны редко попадающиеся сведения о производимой в конце XVIII века текстильной продукции: белая полосатая парча с серебряной нитью, глазет (вид парчи с узором) с «серебряными мушечками», парча золотая с цветочками — розовыми, зелеными и голубыми, флеры полосатые — розовые, зеленые и белые. Информация о бизнесе Юферовой дает картину стабильно действующего предприятия, находившегося под постоянным контролем владелицы и гибко менявшего ассортимент продукции в соответствии с пожеланиями заказчиков и модой.
Другое петербургское предприятие, о котором дошли до нашего времени сведения, — кожевенная фабрика купеческой вдовы Авдотьи Найковой — была заведена ее мужем Григорием в 1783 году, а после смерти Григория во главе предприятия с 1813 года встала Авдотья.
Предприятие размещалось на Выборгской стороне в двух огромных деревянных фабричных помещениях: одно размером 43 на 13 метров, другое — 22 на 15 метров. В находившихся рядом трех деревянных корпусах жили рабочие. Фабрика Найковой выпускала подошвенные кожи для сапог и белые грубые кожи для обувного верха (сорта назывались «глянцевые русские» и «белые юфтовые русские»). В наиболее удачные годы здесь вырабатывали до 10 тысяч шкур, что приносило доход до 25 тысяч рублей. Продукция фабрики Найковой продавалась в Петербурге и за границей (в документе это формулировалось так: «для отпуску за море»). В ведомости, поданной в Мануфактур-коллегию, упомянуты и основные потребители: «морской флот», «эскадра, состоящая в Англии», «лейб-гренадерский полк», «биржа», «в кожевенный ряд» Гостиного двора. Число рабочих в разные годы колебалось от 10 до 100 человек во главе с мастером, все русские, вольнонаемные, при количестве чанов для дубления кож от 60 до 100. Как видно из приведенной информации, крупное предприятие Найковой полноценно и успешно работало на рынок.
В Петербургской губернии активно развивалось дворянское предпринимательство. По сведениям 1795–1802 годов, поданным в Мануфактур-коллегию, в Санкт-Петербурге и губернии женщинам-владелицам принадлежало одиннадцать предприятий, из них девять — дворянкам. По специализации это были стекольно-хрустальные и винокуренные предприятия (последних насчитывалось семь).
Баронессе Регине-Луизе фон Фридерикс (1735–1821), супруге придворного банкира императрицы Екатерины II, принадлежали два стекольно-хрустальных завода в ее имении — мызе Ириновка в Шлиссельбургском уезде Петербургской губернии. Они были основаны в 1774 и 1794 годах и производили оконные стекла, по 400 ящиков ежегодно (один ящик содержал 20 комплектов стекол, каждое размером 97 на 15 сантиметров) на сумму 24 800 рублей. В ведомости отмечалась «доброта [стекла] самая лучшая». Рабочие здесь были вольнонаемные, не крепостные.
Важнейшей отраслью, где действовала монополия дворян, было винокурение. Государство осуществляло особый надзор над изготовлением алкогольной продукции. Обо всех винокуренных предприятиях подавались сведения в Кабинет императрицы Екатерины II (Кабинетом называлась Собственная канцелярия и Собственное казначейство Императорского Величества). Ведомость за 1795 год показывает, что в Петербургской губернии из девятнадцати винокуренных предприятий дворянкам принадлежали семь. Все они находились в сельских имениях владелиц, на них в качестве рабочей силы использовали крепостных крестьян. Сырье для производства — пшеница и дрова — не закупалось, а использовалось из своего урожая и лесных угодий. Произведенный спирт гарантированно закупался казной, и производителю немного оставалось «на домашний обиход».
Крупнейший по объемам производства винокуренный завод находился в Шлиссельбургском уезде и принадлежал Агафоклее Полторацкой (1737–1822), супруге действительного статского советника. В 1795 году предприятие произвело 26 300 «ведер» (или 323 490 литров), из которых 26 тысяч было продано по контракту «в казну», в том числе 19 тысяч ведер — «в Придворную контору», в ведении которой был Императорский Двор. Получение многолетнего выгодного контракта свидетельствовало о больших связях Полторацкой при дворе и ее личной предприимчивости.
Многое о Полторацкой известно главным образом по мемуарам, и особенно из‐за того, что в русской литературе осталось имя ее любимой внучки Анны Петровны Керн. А многое абсолютно неизвестно — например, были у нее упоминаемые мемуаристами несметные богатства или нет? И откуда взялись деньги? После изучения документов в архивах оказалось, что она делала по контрактам огромные поставки спирта и водки ко двору.
Агафоклея Александровна Полторацкая, урожденная Шишкова, родила 22 ребенка. И при этом славилась не только как мать семейства, но и как властная правительница своих имений. Одна из красавиц пушкинской поры Анна Петровна Керн, которой А. С. Пушкин посвятил строки «Я помню чудное мгновенье…», в написанных в старости мемуарах оставила яркий портрет своей бабушки:
Была так умна и распорядительна, что, владея 4000 душ, многими заводами, фабриками и откупами, вела все хозяйственные дела сама без управляющего через старост. Этих старост она назначала из одной деревни в другую, отдаленную, где у них не было родни.
По воспоминаниям внучки, стиль управления делами был весьма строгим, даже самодурным. Помещица Полторацкая, почти постоянно проживавшая в своем имении Грузины в Тверской губернии, во дворце, по легенде, построенном по проекту Растрелли, «всякую зиму лежала в постели и из подушек ее управляла всеми огромными делами, всё же лето она была в поле и присматривала за работами». Ложе себе она устроила в большом зале, отделанном розовым мрамором, и там принимала управляющих. По словам внучки, «в этой комнате было две картины: Спаситель во весь рост и Екатерина II». Полторацкая была столь преданной поклонницей императрицы, что «купила после ее смерти все рубахи и других уже не носила».
Биографы Полторацкой писали, что к концу жизни у нее были 13 тысяч душ крепостных, а хозяйство ее неуклонно крепло. Муж Полторацкой служил директором Придворной певческой капеллы в Петербурге и не касался хозяйственных вопросов, поскольку даже не имел прав на имущество супруги. К тому же, по свидетельству внучки, «энергическая личность бабушки стушевывала его личность». Но при этом у любимой маленькой внучки Анны она могла спросить, что ей подарить, куклу или деревню? (Ребенок по возрасту выбрал куклу.)
Полторацкая не терпела прекословий. Внучка вспоминала: «Она была очень строга и даже жестока», «когда бывала она недовольна кем-нибудь из детей, то проклинала виновного и называла его Пугачевым». Когда она узнала, что ее сын промотал переписанное ею на него имение в 150 душ, то по прибытии к ней сына на разговор вскочила, когда он вошел в комнату. Ей в это время делали прическу. Присутствовавшие, видевшие ее в гневе, запомнили, что якобы «седые ее волосы стали дыбом, она страшно закричала, изрекла несколько проклятий и выгнала». Уже на следующее утро, будучи отходчивой, она разговаривала с ним как ни в чем не бывало, хотя сын продолжал пребывать в сильном потрясении. Он боялся, что страшный крик означал лишь одно — ему придется окончить жизнь в нищете.
О деловых качествах и стратегическом уме Агафоклеи Полторацкой свидетельствует написанное ею в восемьдесят два года завещание (фрагменты его я обнаружила в Отделе рукописей Российской государственной библиотеки. —
Винокуренные заводы остальных владелиц из Петербургской губернии были гораздо меньше по размерам. Они принадлежали супруге генерал-поручика Елене Ребиндер, графине Саре-Элеоноре Стенбок-Фермор, супруге майора Анне Рыкачевой, а также Елизавете Аничковой, Агафье Корсаковой и Марье Хвостовой.
Супруга генерал-поручика Елена Ивановна Ребиндер владела двумя винокуренными заводами при мызе Войсковица, в 12 километрах от Гатчины. В 1795 году было получено 4190 ведер дистиллированной алкогольной продукции (в современных мерах — 52 375 литров), из которых отдано «в казну» 4000 ведер (в современных мерах — 49 200 литров) и оставлено для личного употребления 90 ведер (1107 литров). Елена Ребиндер имела в собственности 799 крепостных крестьян. В рассматриваемом случае собственницей вновь оказывается представительница высшего слоя аристократии. Вильгельмина-Елена (1744–1806), урожденная фон Штакельберг, была супругой генерала Ивана Михайловича (Рейнгольда-Иоганна) Ребиндера (1733–1792) и родила в браке с ним четырех детей. Муж ее принадлежал к старинному немецкому дворянскому роду, он был видным сподвижником императрицы Екатерины II, дипломатом, позже правителем Полоцкого наместничества, нижегородским и пензенским генерал-губернатором.
Графиня Сара-Элеонора Стенбок-Фермор (1740–1818), владевшая 237 крестьянами, производила на своем заводе (основанном в 1795 году) в Новоладожском уезде 750 ведер (9225 литров) в год, из которых в казну шло 650 ведер. Она была единственной дочерью видного военачальника — генерал-аншефа, генерал-губернатора Смоленска Виллима Фермора, шотландца по происхождению (на русскую службу в XVII веке поступил его дед). Мужем Сары-Элеоноры был Якоб Понтус Стенбок, российский генерал, происходивший из шведского дворянства, в браке супруги имели восемь детей.
Богатая помещица Агафья Григорьевна Корсакова (1748–1826) на заводе в поместье Верхоляне (Верхоляны), «в шести верстах от г. Гдова» (то есть на расстоянии 6,4 километра), производила 200 ведер в казну и 30 для себя. После смерти брата, погибшего в двадцать один год, Агафья осталась единственной наследницей своего отца Григория Коновницына, в наследство от которого получила значительные земельные владения и 3 тысячи крепостных крестьян. Вышла замуж в шестнадцать лет и родила четверых детей. В семейной генеалогии указано, что Коновницыны при Екатерине II «были в большой силе при Императорском Дворе», а дядя Агафьи Петр Петрович в 1786–1793 годах был губернатором Петербурга. По семейной легенде, «Агафья Григорьевна была красавицей собою, любила наряжаться, танцовать и веселиться».
В деятельности владелиц винокуренных заводов много сходных черт. Все они были помещицами, имевшими в своих поместьях стабильное хозяйство. Мужья их занимали высокие посты в военной и гражданской иерархии, служа генералами или губернаторами. Все эти предпринимательницы были замужем и имели детей.
Можно говорить о том, что винокуренные заводы являлись для них не только источником дохода (как мы помним, их продукция поставлялась в казну), но и хозяйственной необходимостью для собственного потребления. Алкогольные дистилляты использовали как горячительные напитки, а также для консервирования овощей и грибов, для медицинских целей (дезинфекция, компрессы, обертывания, лечение внутренних болезней). Промышленное винокурение для элиты дворянства стало своеобразной модой, давая дополнительный доход от поставок в казну и ощущение включенности в систему широких государственных и общественных связей.
Мария Посникова, Екатерина Уварова, Александра Лубяновская
Крупнейшие суконные фабрикантки
В 1832 году Министерство финансов упорядочило раздачу казенных заказов на изготовление сукон. Отныне она согласовывалась с мощностью фабрик. Каждый владелец фабрики получал точно определенное задание по количеству изготавливаемых армейских сукон для Военного и Морского министерств. Благодаря этой «раскладке» можно понять, как работали в этой сфере фабрики дворянок.
По статистике, из 92 выбранных казной фабрик-поставщиков во главе 25 были женщины. Им принадлежали предприятия во Владимирской, Воронежской, Вятской, Екатеринославской, Курской, Московской, Пензенской, Полтавской, Саратовской, Симбирской и Тамбовской губерниях. Подсчеты показали, что указанные фабрики производили в год 897 тысяч аршин (около 638 тысяч метров) «сукон отделанных, сукон суровых и каразеи» (по В. И. Далю, каразея — «реденькая и грубая шерстяная ткань, с косой ниткой, на подкладку под сукно»), что составляло 16 % всего российского производства армейских сукон.
Среди женщин-фабриканток была только одна купчиха — москвичка Марфа Часовникова с небольшим заказом на 12 тысяч аршин (8520 метров). Остальные владелицы фабрик принадлежали по преимуществу к высшей аристократии и часто были дочерьми или женами министров, губернаторов и генералов российской армии. В числе выбранных казной владелиц фабрик были графиня Анна Соллогуб (сестра канцлера Горчакова), княгиня Олимпиада Лобанова-Ростовская (супруга камергера), «генерал-майорша» Вера Ивашева (дочь симбирского губернатора А. В. Толстого, супруга крупного военного и инженера, мать декабриста). Такой сложившийся круг фабриканток свидетельствовал об олигархическом характере института поставок для армии.
Если взять трех крупнейших поставщиц — Марию Посникову (контракт на поставку 120 тысяч аршин, в современных мерах — 85,2 тысяч метров), Екатерину Уварову (контракт на 90 тысяч аршин, или 63,9 тысяч метров) и Александру Лубяновскую (контракт на 85 тысяч аршин, или 60,4 тысяч метров), — то очевидна их принадлежность к высшей знати.
В биографиях владелиц крупнейших фабрик прослеживается не только высокий социальный статус, принадлежность семьи к элите в нескольких поколениях, но одновременное владение наибольшими производственными ресурсами. Их деды и отцы в XVIII веке получили большие земельные владения от монархов в награду за усердную службу (случаи Разумовского, деда Уваровой, и Архарова, отца Посниковой) либо приобрели их на свое высокое жалованье, полученное на постах губернаторов и министров. Во всех трех случаях фабрики вместе с имениями были унаследованы фабрикантками от родителей, входивших в высшую элиту Российской империи.
Наибольшее количество сукна поступало с фабрики Посниковой в Тамбовской губернии. Современному читателю эта фамилия мало что говорит, хотя муж Марии Посниковой Захар Николаевич был сенатором в высоком чине тайного советника.
Фабрика в селе Рассказове была одной из крупнейших в России. Посникова унаследовала предприятие от отца, Ивана Петровича Архарова (1744–1815), генерала, московского губернатора в 1796–1797 годах при Павле I. Фабрика находилась в имении, которое Павел I в честь своей коронации пожаловал Архарову, выведя владение из казенных земель. Когда Мария Ивановна получила фабрику от родителя, на ней трудилось 943 ткача, причем 923 были собственные крепостные крестьяне. Позже количество рабочих превысило 1 тысячу человек, поскольку к 1830‐м производство выросло в полтора раза. Сведений об управлении фабрикой не сохранилось, но, вероятно, ею руководили управляющие под контролем хозяйки. Рост производства свидетельствовал о благополучии дел.
Граф Владимир Соллогуб, чьей теткой (сводной сестрой матери) была М. И. Посникова, так вспоминал о чете Посниковых:
З. Н. Посников был «тучный, плохо выбритый, с отвислой губой, чиновник <…> слыл законником и докой, но в обращении был циник, и грубоват, так что за обедом снимал иногда с головы накладку и в виде шутки кидал ее на пол. Жена его, Марья Ивановна, отличалась необыкновенно плоским и широким лицом, большою живостью и классическою начитанностью. Разговор свой она обыкновенно перемешивала цитатами из Корнеля, Расина и Вольтера. Жизнь свою она посвятила воспитанию и обожанию своего единственного сына Ивана Захаровича, более известного под именем Вани. Ваня был роста исполинского, а лицом и добросердием похож на мать. К образованию его придумывались разные диковинные средства. Между прочим в большой зале их московского, на Смоленском рынке, дома стоял театр марионеток, изображавший для наглядного обучения важнейшие мифологические и исторические события. Помню, что однажды, во время нашего проезда через Москву, где мы всегда останавливались у тетки, состоялся великолепнейший спектакль „Гибель Трои“».
Еще одна владелица крупной фабрики Екатерина Алексеевна Уварова (1783–1849) также унаследовала предприятие от родителя. Она была внучкой знаменитого вельможи XVIII века графа Кирилла Разумовского, которому имение Троицкое-Болычево было пожаловано в 1742 году императрицей Елизаветой Петровной после коронации. Ее отец Алексей Кириллович в 1810–1816 годы был министром народного просвещения. Министром народного просвещения (в 1833–1849 годах) стал и ее муж Сергей Семенович Уваров, который в 1818–1855 годах возглавлял также Академию наук. Сама Екатерина Алексеевна известна как любимая фрейлина императрицы Елизаветы Алексеевны, супруги Александра I. Уварова была в числе двенадцати учредительниц одной из первых в России благотворительных организаций — Женского патриотического общества, а в 1816–1822 годах возглавляла это общество.
Семья ее относилась к культурнейшим в России. Сын Алексей Сергеевич прославился как археолог, основатель Московского археологического общества и Исторического музея. Надо думать, что получение крупного государственного контракта на поставку сукна для армии было одним из показателей приближенности Уваровой к императорской семье, поскольку лишь 11 из 92 поставщиков имели контракты на 85 тысяч и более аршин.
Получательницей третьего крупнейшего контракта стала Александра Яковлевна Лубяновская (1782–1863), генеральская дочь и супруга губернатора. От своего отца, генерал-майора Я. Д. Мерлина, она получила имение в селе Архангельском Нижне-Ломовского уезда Пензенской губернии. Там была суконная фабрика, где в 1814 году трудились 336 крепостных при двух вольных мастерах. Фабрика была серьезным источником дохода семьи. Муж Лубяновской был крупный чиновник, Федор Петрович Лубяновский, сделавший хорошую карьеру — вначале как адъютант князя Репнина, затем секретарь у князя Кочубея. Позже Ф. П. Лубяновский служил у М. М. Сперанского в Министерстве внутренних дел, в 1820–1830‐х годах находился на постах пензенского, подольского (на Украине) и полтавского губернаторов. О Лубяновском ряд мемуаристов высказывался как о жестком человеке и карьеристе, хотя все отмечали его ум и литературный талант (он много писал и переводил с немецкого и французского).
Дворянство в имперской России было привилегированным сословием. В течение XVIII века императоры и императрицы раздаривали приближенным ко двору вельможам в полную наследственную собственность казенные земли с крестьянами.
Историк Василий Осипович Ключевский писал, что к середине XVIII века продолжались «простые раздачи населенных земель по разным случаям: крестьяне с землей жаловались за победу, за удачное окончание кампании генералам или просто „для увеселения“, на крест или зубок новорожденному». Причины были разные: «важное событие при дворе, дворцовый переворот, каждый подвиг русского оружия». Например, дед вышеупомянутой Екатерины Уваровой, граф Кирилл Разумовский «приобрел путем пожалования <…> до 100 тысяч душ».
Императрица Екатерина II, царствовавшая в последней трети XVIII века, жаловала своим приближенным казенные и дворцовые земли, по выражению Ключевского, «еще более щедрой рукой», подарив им более 400 тысяч крестьян (в документах упоминались только лица мужского пола, так что на деле речь идет почти о миллионе человек). Это значит, что было закрепощено и передано в частные руки только за одно ее царствование около 2,5 % населения (население России к 1800 году составляло около 40 миллионов человек, крепостных крестьян было около 20 миллионов).
Продолжая эту мысль, можно сказать, что наделение высшей знати казенными заказами на поставки сукна было продолжением политики поддержки властью экономического благополучия аристократической элиты дворянства как привилегированного сословия.
Авдотья Власьева
Преодолевая горе-злосчастье
О жительнице Замоскворечья Авдотье Власьевой удалось найти немало сведений благодаря трагическому обстоятельству: во время войны 1812 года имущество Власьевой сгорело в московском пожаре. После войны, вернувшись из эвакуации, она подала прошение о выдаче ей денежной компенсации за утраченное имущество в специально созданный по повелению Александра I орган с витиеватым названием «Комиссия для рассмотрения прошений обывателей московской столицы и губернии, потерпевших от неприятеля разорение». Заявление это пролежало двести лет в архиве и обнаружилось в бумагах этой комиссии. Там есть редкая подробная информация о недвижимом и движимом имуществе Авдотьи до пожара.
В архиве об Авдотье попались и другие сведения, например, о том, что в 1805 году ей принадлежал пивоваренный завод, на котором «вываривается полпива до 50 вар, употребляется разного хлеба до 3500 четвертей». Предприятие находилось в Пятницкой части и имело на производстве легкого пива (полпива) в обращении до 1000 рублей капитала.
Авдотья (1766 — после 1815) была дочерью московского купца Федора Горского. В восемнадцать она вышла замуж за Василия Власьева, который был старше Авдотьи на шестнадцать лет. Василий был родом из купцов города Можайска, в 1780 году переселился с родным братом Ильей в Москву. Занимались братья, по-видимому, разъездной торговлей. Супруги Власьевы в 1787 году купили у московского купца Сергея Скоргина за 1 тысячу рублей дом на Лужнецкой улице (ныне улица Бахрушина, ранее называлась также Лужниковской, Лужницкой).
В 1793 году, после смерти мужа, 27-летняя Авдотья Власьева осталась вдовой с пятью малолетними детьми (сыновьями Алексеем семи лет и годовалым Андреем, дочерьми Лизой и Машей в возрасте пяти и трех лет, а также новорожденной Анной).
Предприимчивая Авдотья не опустила руки и стала заниматься бизнесом. Как уже было сказано, пробовала себя в пивоварении, устроив небольшое предприятие. Но еще до войны «с французом» Авдотья с пивоварения перешла на выбойку ситца, который все более распространялся в России как ткань для пошива каждодневной одежды. Ситец был дешевле более употребительных ранее, в XVII и XVIII веках, сукна и шелка. Это объяснялось тем, что на рубеже XVIII–XIX веков привоз сырья с американских хлопковых плантаций в Европу постоянно увеличивался.
Архивные документы об Авдотье дают нам представление о жизни простых москвичей в самом начале XIX века — как выглядел дом, двор, фабрика, какие вещи использовались в обиходе.
Перед тем как устроить фабрику, Власьева демонтировала старый дом и возвела на его месте новый — «деревянный, на каменном фундаменте» с двумя пристроенными к главному зданию флигелями, а также каретным сараем, погребом и конюшней во дворе. Площадь дома составляла около 180 квадратных метров. Сама Власьева оценивала стоимость недвижимости после перестройки в крупную сумму — 18 тысяч рублей. Не исключено, что деньги на строительство дал Власьевой ее отец, московский купец Горский, от которого она могла унаследовать и бизнес.
В этом доме находилась ее ситценабивная фабрика. Предприятие работало по заказам московских текстильных фабрикантов, принимая от них неокрашенный ситец, платки и китайку и производя их окраску и набивку. До начала войны Власьева набрала заказов от своих клиентов, которые отдали ей в обработку ситец и миткаль (некрашеную ткань) стоимостью 8241 рубль 90 копеек. Среди заказчиков были московские купцы Павел и Иван Тарачковы (переехали в Москву в 1791 году из Торжка), Николай Кафтанников, Василий Абрамов, Николай Ремезов, Петр Мякишев, Григорий Алексеев. Каждый из них дал ей тканей (в пересчете на современные меры) от 260 до 1600 метров. Кроме работы по заказам, Власьева набивала ситец на 8 тысяч рублей и для собственной последующей перепродажи. Стоимость фабричного оборудования и материалов («разного заведения для фабрики — красок, столов и посуды») фабрикантка оценила в 3850 рублей.
Когда в войну из‐за приближения войск Наполеона стало ясно, что из Москвы надо отправляться на восток (а московские жители в основном укрывались в Ярославской и Владимирской губерниях), как и многие москвичи, Власьева с сыном спрятали все ценное имущество, включая фабричное, закопав его во дворе и в подполе своего дома. Через несколько месяцев, после освобождения Москвы, Власьевы вернулись и обнаружили, что «дом згорел, товар из земли вынут и разграблен».
Когда они узнали, что можно подать заявление на денежную компенсацию, то составили подробные списки, перечислив фабричное имущество и отдельно личное имущество, которое у них было «до нашествия на московскую столицу французских неприятельских войск». Под диктовку матери Алексей Власьев написал от ее имени заявление, а к нему приложил и собственное, которое гласило: «Я имел мастерство, которое производил обще с родительницею своею вдовой, купецкой женой Авдотьею Федоровною Власьевой…»
В списке собственного имущества перечислены вещи, довольно умеренные по цене, показывавшие, что Власьевы жили экономно, хоть и имели фабрику. Скорее всего, их умеренность была связана с тем, что за новый дом приходилось расплачиваться не один год. Из мебели упомянуты: два комода красного дерева (за 50 рублей), шкаф красного дерева (за 40 рублей), два стола красного дерева (оба за 40 рублей), восемнадцать «стульев дубовых с кожаными подушками» (все за 20 рублей), три кровати дубовые (все за 34 рубля), два зеркала в рамах красного дерева (оба за 30 рублей) и др. В числе других предметов названы довольно редкие: «гусли ольхового дерева» (за 25 рублей) и английские «часы карманные нортоновские серебряные» (за 150 рублей). Эти часы были в семье чуть ли не единственным предметом роскоши.
По реестру имущества мы можем узнать об интересных чертах материального мира купеческой семьи. В частности, упомянуты как утраченные: «шесть подушек пуховых, наволоки китайчатые алые», «перина односпальная, наволоки тиковые» (видимо, под периной здесь подразумевается одеяло), женский «капот суконный коричневого цвету», мужской «сертук суконный коричневый», другая одежда и посуда. Наиболее удивительно в этом списке упоминание цвета предметов, например красного цвета наволочек, что свидетельствовало об определенном эстетстве их обладателей.
Прошение с реестром убытков на 20 967 рублей 90 копеек было подано в середине июня 1813 года. Через несколько месяцев погорельцы получили компенсацию — 4 тысячи рублей. Как и у других пострадавших, компенсация составила около 20 % от стоимости имущества.
Власьева смогла восстановить функционирование своей фабрики после военного разрушения. Поменялся профиль предприятия: вместо ситценабивной была устроена бумаготкацкая фабрика, на которой трудились 18 вольнонаемных рабочих на 18 станах и было выработано за год ситцу 15 500 аршин (около 11 тысяч метров). О судьбе фабрики в 1820‐е и 1830‐е годы пока неизвестно.
История Авдотьи Власьевой показывает судьбу человека, который не сдавался в разных сложных жизненных обстоятельствах. Оставшись вдовой с пятью детьми, Авдотья искала способы выживания: построила дом, завела фабрику — одну, потом вторую. Когда всё сгорело в пожаре, то, оказавшись на пепелище, опять не опустила руки — добилась компенсации и возобновила предприятие, хотя и в меньших масштабах.
Авдотья Грибова
Фабрика шалей «из шелку шемаханского»
Рассмотрим пример наследования вдовой после смерти мужа. Самая молодая из вдов, Авдотья Никифоровна Грибова (1800 — после 1850), купчиха 3‐й гильдии, овдовела в возрасте двадцати пяти лет, оставшись с семилетней дочерью и годовалым сыном. Авдотья унаследовала от мужа Григория фабрику по производству шелковых шалей и жилетных материй. При муже в 1814 году на фабрике числилось 60 рабочих, при Авдотье в 1838 году — 18 рабочих, позже, в 1843 году, — 60.
Фабрика была устроена Григорием в 1814 году, когда он был мещанином. Грибовы так и числились в мещанстве, пока не разбогатели и обороты их фабрики не увеличились до размера, который требовал уплаты гильдейского взноса по купечеству и поступления в купеческое сословие. Григорий и Авдотья приобрели хороший дом, фабрика находилась в домовладении Грибовых в Лефортове, на Покровской улице (не путать с Покровкой), ныне Бакунинская улица (на протяжении примерно от метро «Бауманская» до реки Яузы у Электрозаводского моста). Дом был добротный и в 1842 году стоил 10 тысяч рублей серебром.
Вдова Авдотья энергично повела дело. Она почувствовала огромный спрос на шали, вызванный модой. В это время в Россию привозили кашемировые и шелковые шали из Турции, позже из Франции и Англии. Русские фабриканты быстро переняли моду и стали выпускать собственный товар, который был дешевле, поскольку не было трат на доставку, но при этом по качеству не уступал привозному. Наиболее в Москве славились шали фабрики Гучковых, а уже за Гучковыми последовали и другие.
«Журнал мануфактур и торговли» в 1829 году писал:
Шали как предмет роскоши претерпели много гонений; но невзирая на то, употребление их не уменьшилось, а ещё более и более увеличивается. Причина сему, кажется, та, что их нельзя причислить к тем предметам пустой прихоти которые служат только нарядом или убранством, не принося никакой пользы, каковы суть, например, кружева, блонды, дорогие вышивки и прочее. Шали, кроме того, что они придают красоте более грации прелестною драпировкою, служат ещё защитою от суровости климата, сохраняют теплоту и здравие. Дороговизна их чувствительна только на первый раз, но она заменяется чрезвычайною их прочностью.
Грибова стала выпускать шали разных видов. Стандартные размеры шали составляли 1,7 метра на 1,7 метра. В качестве сырья она закупала шемаханский и кашанский сорта шелка-сырца, который в Москву в большом количестве из Шемахи и города Кашана, что в Персии, привозили торговые посредники через астраханскую таможню. Шали и платки выпускались не только чисто шелковые и шерстяные, но также из смешанных тканей (меланже) — шелка с добавлением шерсти. В зависимости от моды шали могли быть одноцветные с узорчатыми «коймами» или набивные с рисунком по всему полю.
С точки зрения маркетинга и рекламы Авдотья действовала чрезвычайно грамотно — регулярно обновляла ассортимент и участвовала во всех всероссийских мануфактурных выставках. Эти выставки русских изделий проводились то в Москве, то в Петербурге. В Москве экспонаты можно было увидеть в Колонном зале Благородного собрания, вход туда был по билетам. В 1835 году от Грибовой были представлены: платки «Терно Бур-де-суси», набивные платки и шали, салоп из шерстяной материи. В 1843‐м были показаны, видимо, новые товары: платки атласные, платки плюшевые, платки ковровые, шали мериносовые, «камальи шелковыя», креп-рашель. Высокое качество полушерстяной ткани креп-рашель фабрики Грибовой было отмечено в изданном Департаментом внешней торговли «Обозрении главнейших отраслей мануфактурной промышленности в России» (1845).
Следует сказать о тех особо модных товарах, которые производила фабрика Грибовой. Платки «Терно Бур-де-суси» изготавливались по французской моде из терно — тонкой ткани из козьего пуха и шерсти (по имени изобретателя Ternaux) с добавлением шелковой нити. Название платка указывает на модный в 1820‐е и 1830‐е годы оранжево-золотистый цвет — у французского слова soucis есть значение «цветы-ноготки», они же календула. Для окраски ткани использовался привозимый из Индии натуральный краситель шафран. Примечательно, что в «Ведомости по Лефортовской части живущих в ней мастеров и художников разных заведений» за 1835 год фабрика Грибовой обозначена как «бордусовая».
Камальи представляли собой род легких накидок на плечи, они делались с капюшоном. Салопы — просторная теплая верхняя одежда с широкими рукавами или без рукавов, делались из шерстяной материи, а снизу подбивались мехом.
В документах, оставшихся после проверок фабрики, Грибова указывала, что ведет дело «сама». В 1830‐е годы шали ее фабрики пользовались большим спросом. Для сбыта эта лефортовская оборотистая купчиха стала арендовать лавку в самом престижном месте продажи текстиля в Китай-городе — в Зеркальном ряду. Тут самый придирчивый покупатель мог приобрести российские ткани наивысшего качества. Для ведения дел в лавке и переговоров с покупателями она нанимала приказчика, московского мещанина Василия Степанова, который работал у нее более двадцати пяти лет. Производство расширялось, и в 1843 году фабрика выпустила товара на 30 тысяч рублей.
Грибова очень рассчитывала передать дело сыну у, и с 1840 года он стал помогать ей на фабрике. Но неожиданно Федор рано умер: его не стало в 1849 году в возрасте двадцати пяти лет. Авдотье пришлось и дальше продолжать дело самостоятельно и оставаться главой большой семьи. Она жила одним домом с вдовой сына Анной и внучатами Михаилом и Марьей.
Ранее, на шестом году вдовства Авдотья Грибова родила третьего ребенка — дочь Александру. Эта девочка показана в ревизской сказке как незаконнорожденная, с отчеством Семенова (по крестному отцу). При этом Грибова неустанно руководила делами фабрики более двадцати пяти лет, с 1825 и по крайней мере до 1850 года, не передоверяя контроль за делами управляющему. Работали у нее ткачами только мужчины, поскольку работа на ручных станах, на которых изготавливали шелковые ткани со сложным узором, была физически тяжелой.
Федосья Большая
Мужа в мещане, а фабрику себе
В истории бизнеса бывали случаи, когда предпринимательницы возглавляли предприятия при жизни престарелых мужей, причем мужья «были отправлены» в низшее мещанское сословие, а жена с детьми при этом оставалась в купечестве, получив гильдейское свидетельство на свое имя и платя налоги от собственного имени. В Москве в 1830‐е годы нами установлено два таких случая. Вот один из них.
Федосья Григорьевна Большая (1782 — после 1850) стала владелицей «шелкового завода» при жизни мужа Василия. Василий прибыл в 3-ю гильдию московского купечества в 1774 году в возрасте четырнадцати лет из крестьян села Капотни Московской губернии (село принадлежало Николо-Угрешскому монастырю). Он уплатил все налоги по крестьянству, потратил несколько лет и немалые деньги на то, чтобы открепиться в Казенной палате от монастыря, перейти в свободные люди и стать купцом.
Фабрика числилась за Василием уже в 1795 году. В 1797‐м на фабрике было 26 рабочих. По доходам (17 379 рублей серебром в год) фабрика входила в среднюю группу 114 московских шелковых предприятий, существовавших в то время. Ассортимент продукции отличался разнообразием. Согласно «Ведомостям о состоянии частных фабрик за 1801 год», хранящимся в фонде Мануфактур-конторы в РГАДА, фабрика Василия Большого выпускала такие плательные и обивочные ткани, как «штофы чисто малиновые» (штофы делали на 19 станах), «гродетуры чисто малиновые» (делали на 23 станах). На предприятии работали один мастер и 42 вольнонаемных рабочих, капитала в обращении было 12 887 рублей. То есть это была довольно крупная фабрика для той эпохи.
В 1808 году 48-летний Василий женился на 26-летней Федосье, причем для обоих это был первый брак. Согласно сведениям из ревизских сказок, первенец Василия и Федосьи Николай умер в трехлетнем возрасте. Больше мальчиков у них не было, в 1813 и 1817‐м родились дочери, Елена и Александра.
Дела бизнеса шли хорошо, о чем свидетельствует тот факт, что семейство купило для проживания «поместительный дом» в начале улицы Арбат, с видом на Арбатскую площадь, — в районе престижном и преимущественно дворянском. В 1819 году 37-летняя Федосья взяла бразды правления в свои руки, а 59-летний супруг перешел в низшую мещанскую группу, причем неизвестно, по своей воле или по каким-то другим соображениям. Рассмотрим юридическую коллизию с отправлением мужа в мещанство.
Дело в том, что законом 1808 года допускалась передача капитала от одного лица другому внутри купеческого семейства при уплате в казну пошлины, равной 1 % капитала. Для каждой семьи действовало правило так называемого общего капитала, с которого платили налоги, «ибо капитал почитается семейный». При этом семьей считались только муж с женой и детьми (иногда еще и с родившимися после объявления капитала «внучатами»). Запись братьев и племянников в тот же капитал запрещалась, они должны были отдельно объявлять свои капиталы и также платить налоги, чтобы не наносить казне ущерб (формулировка «ущерб казне» являлась базовой в узаконениях, касавшихся частных капиталов и уплаты податей).
В законе говорилось:
Буде записавшийся с сыновьями в гильдию похочет объявленный капитал свой при жизни перевесть на кого из детей или родственников своих: сие может он учинить, буде капитал им приобретенный, а не наследственный.
Получивший капитал был обязан заплатить в казну так называемые единовременные проценты (как при наследовании). Но после передачи прав на распоряжение семейным капиталом передавший капитал и его дети (если у него были сыновья) поступали «в мещанский или поселянский оклад» и более гильдейских прав не имели. Правила эти были приняты в 1808 году и подтверждены в 1828‐м.
В ситуации Федосьи капитал был законно переведен внутри семейства с мужа на жену, и это понизило имущественные права и социальный статус мужа. Как можно объяснить такую ситуацию? Например, следующим образом: поскольку у Федосьи не было сыновей в браке с Василием, переход Василия в мещанство не угрожал социальным позициям будущих поколений. Дочери же в перспективе могли уйти из семьи при выходе замуж, а согласно законодательству, получив приданое, они переходили в семью мужа и получали статус уже «по мужу». Если бы у дочерей Федосьи были братья, дочери потеряли бы и права наследования после родителей, но братьев не было, поэтому право наследования за дочерьми сохранилось.
Когда Федосья в своем среднем возрасте, пройдя, выражаясь высокопарно, «через житейские бури и невзгоды», стала ощущать себя более сильным руководителем семейного бизнеса, чем престарелый муж, она добилась — уговором или давлением — перевода капитала, а значит руководства семейной фирмой, на себя. В данном случае ей было важнее сохранить крепкое положение фабрики и финансовую стабильность семейства, чем социальный статус мужа, который, несомненно, пережил позор, покинув купеческую сословную среду и спустившись вниз по социальной лестнице.
В 1830 году вдова Федосья Григорьевна Большая (или Большова — в ряде документов практикуется такое написание ее фамилии) числилась купчихой 3‐й гильдии, проживавшей на Арбате в своем доме и имевшей также домовладение в Таганской части (в 1842 году стоившее 3152 рубля серебром). Там, в Тетеринском переулке, на спуске к Яузе (что было важно для промывки тканей), вблизи знаменитой красивой церкви Симеона Столпника (предположительно, построенной по проекту Родиона Казакова), находилась ее фабрика шелковых и бумажных материй. Фабрика, с какого-то момента ставшая смыслом жизни напористой купчихи.
Прасковья Полякова
Фабрикантка парчи
Примером самостоятельного устройства предприятия может быть деятельность купчихи 2‐й гильдии Прасковьи Васильевны Поляковой (1767 — ок. 1840). Она владела фабрикой, выпускавшей парчу на шелке и церковные ризы. Когда муж Прасковьи Антон Семенович Поляков (1763–1804) умер, Прасковья в тридцать семь лет осталась одна с двенадцатилетним сыном.
Спустя всего четыре года после смерти главы семейства 41-летняя Прасковья с 16-летним сыном Василием перешли из мещанства в 3-ю гильдию. Вначале своего дома у Поляковых не было. В 1811 году они снимали квартиру у дворянки Михайловой на Москворецкой улице, вблизи собора Василия Блаженного, позже, в 1816‐м, — в соседнем доме там же, у мелкого чиновника Федорова. В «Ведомости о мануфактурах в России за 1813 и 1814 годы» фабрика Поляковой не числится, следовательно, она была заведена уже после 1814 года самой Прасковьей.
В 1818 году Василий женился на дочери московского купца Замятина Анне (у тестя была небольшая шелковая фабрика с 12 рабочими). В 1830 году Прасковья с сыном Василием имели собственный дом в Китай-городе, в Ипатьевском переулке (недалеко от Кремля), по этому же адресу числилась их шелковая фабрика. Местоположение предприятия и жилья говорило о том, что Поляковы смогли разбогатеть.
В 1830‐е годы продукция фабрики Поляковых приобрела большую известность и получила две медали за качество на мануфактурных выставках. В 1833 году Поляковы представили на выставке несколько видов тканей и готовых церковных облачений — в частности, «парчи разных узоров», ткани гроденапль, «фризе золотое» и «фризе серебряное», «глазет серебряный и разных цветов», «бархаты разных цветов и узоров», а также стихарь, ризы, епитрахиль, оларь.
Обозреватель состоявшейся в 1835 году в Москве выставки российских мануфактурных товаров А. Башуцкий писал:
В деле парчей, фризе и глазетов русские давно уже были известными производителями. С отдаленных еще времен, одежды наших бояр и царедворцев, роскошь в убранстве женском, великолепное облачение наших церковнослужителей, торговые сношения наши с Востоком, требования некоторых предметов азиатскими племенами, подвластными России, — вот причины, постепенно укоренявшие у нас эту производимость, достигшую ныне высокой степени совершенства.
Башуцкий отметил Поляковых среди лучших российских производителей особенно за «глазеты, несколько дорогие, но прекрасные по узорам и цветам» и особой легкости, богатые, но при этом «сотканные без швов, в один кусок, священнические ризы».
Впрочем, высокая стоимость производимой продукции объяснялась тем, что Поляковы использовали самое дорогое и высококачественное сырье — итальянский шелк-сырец (туринский и миланский, стоил вдвое дороже шемаханского и персидского), брусский шелк-сырец из Греции, английскую хлопчатобумажную пряжу. Серебряная плющёнка шла с лучших московских фабрик — от Алексеевых и Вишняковых.
Поляковы торговали шелковым товаром там же, в Китай-городе. Если Василий был целиком сосредоточен на фабричном производстве, то сбыт был заботой Прасковьи, распоряжавшейся всеми делами торговли. Были приобретены в собственность лавки в Китай-городе — пять на имя Прасковьи в Старом Суровском ряду (наиболее престижном месте продажи шелковых тканей в Китай-городе) и две в Старом и Новом Суровских рядах на имя Василия. Покупка этих дорогостоящих торговых помещений была свидетельством немалых прибылей семьи Поляковых. Кроме оптовой и розничной продажи в Москве, Поляковы много торговали на Нижегородской ярмарке, куда приезжали их клиенты из Сибири, с Кавказа, из Бухары и других среднеазиатских государств.
В ревизию 1834 года у Василия было уже трое детей: сын и две дочери. Семья Василия в 1840‐е годы продолжала жить в собственном двухэтажном каменном доме в Ипатьевском переулке, рядом с церковью Ипатия Чудотворца. Дом этот в 1842 году стоил весьма дорого — 16 тысяч рублей серебром.
В 1839 году Василий достиг высшей ступени признания своих заслуг как фабриканта, когда был удостоен звания мануфактур-советника. В 1840‐е годы Василий числился владельцем шелковой фабрики, два корпуса которой находились в Пресненской и Яузской частях в специально купленных домах. В 1843 году у Поляковых трудились 232 рабочих, основное оборудование состояло из 120 жаккардовых машин, было произведено продукции на 206 297 рублей серебром.
В период, когда Прасковья возглавляла предпринимательскую деятельность семьи, делу был дан хороший импульс. Сын Прасковьи оказался удачливым предпринимателем. В ревизию 1850 года Василий уже числился потомственным почетным гражданином — переход в эту сословную группу означал, что Поляковы состояли в 1‐й гильдии не менее десяти лет. Также Василий был награжден орденом. Старший сын Василия к ревизии 1850 года умер, но были еще три сына (Николай, Павел и Михаил, соответственно 14, 12 и 11 лет) и 16-летняя дочь Александра.
В 1853 году по неизвестным причинам Василий Поляков продал дом в Ипатьевском переулке и переселился в дом, ранее принадлежавший Прасковье и находившийся в Яузской части. Фабрика с 255 рабочими, принесшая в 1853 году доход в 321 810 рублей серебром, продолжала работать в доме Поляковых в Пресненской части. Известно, что в 1858 году Василий дал большой взнос на возобновление здания ранее сгоревшей церкви Николая Чудотворца «Красный звон» в Китай-городе; это пожертвование свидетельствовало о том, что деньги у него имелись и дела шли благополучно.
После смерти Прасковьи Василий успешно продолжал начатое матерью дело. Однако когда его не стало, сыновья потеряли интерес к семейному бизнесу. В 1869 году старший сын Василия Николай числился владельцем фабрики парчи и бархата в Пресненской части, но дело утратило прежний размах. Средний сын Павел, получив наследство от отца, вложил средства в недвижимость и в 1890 году числился владельцем трех домов в Арбатской части (отличавшейся высокой концентрацией дворян среди населения), хорошо зарабатывая на сдаче помещений в аренду.
И хотя внуки фактически не поддержали производство, начатое бабушкой и отцом, история династии показывает, что самоотверженные усилия Прасковьи Поляковой заложили хороший фундамент для стабильного существования семьи на целое столетие, вплоть до начала ХХ века.
Вера Алексеева
Прабабушка Станиславского
Большую роль в русской культуре играет имя реформатора театра Константина Сергеевича Алексеева, известного под псевдонимом Станиславский. По своей настоящей фамилии он принадлежал к богатейшей московской купеческой семье Алексеевых. Фабрика Алексеевых по выработке золотых и серебряных «позументных, плющильных и канительных изделий», основанная в 1785 году, была одной из старейших в России. Весь XIX век она являлась крупнейшей в своей отрасли. Более пятидесяти лет руководство фабрикой находилось в руках прадеда и прабабки К. С. Станиславского — Семена (1746–1823) и Веры (1774–1849) Алексеевых. После смерти основателя дела Семена Алексеевича бразды правления перешли к его вдове Вере Михайловне. Она происходила из семьи купцов Вишняковых, владевших другой крупной московской серебро- и золотопрядильной фабрикой. Так что брак ее можно назвать династическим.
Поделиться книгой: