Купчихи, дворянки, магнатки. Женщины-предпринимательницы в России XIX века

Страхов писал, что «весь смысл книжки Милля <…> заключается в следующих словах: „Никто в настоящее время не имеет права утверждать даже, что есть какая-нибудь разница между обоими полами, рассматриваемыми как разумные и нравственные существа“». Далее он рассуждал, что основная критика Милля направлена на положения английского законодательства, ограничивающие права замужних женщин:

Она не может делать ничего иначе, как по разрешению мужа. Она не может приобретать собственность иначе, как для него. В ту минуту, как собственность поступает в ее руки, хотя бы по наследству, она переходит в его власть. В этом отношении положение женщины по английским законам хуже положения невольника.

Другой мишенью критики Милля, по словам Страхова, были права английской женщины в отношении детей:

Какое положение занимает она относительно детей, в которых она и повелитель ее одинаково заинтересованы? Они по закону его дети. Он один имеет над ними легальное право; она не может совершить ни одного действия относительно их иначе как по его разрешению и повелению. Даже после его смерти она не делается их законной опекуншей, если он не назначит ее опекуншей в своем духовном завещании.

Дальше в эссе Страхова следует важный пассаж: он сравнивает положение английских женщин, критикуемое Миллем, с положением русских женщин. И приходит к выводу, что для России не является животрепещущей идея Милля о том, что достаточно изменить юридическую систему, чтобы женщина стала равной мужчине по объему гражданских и имущественных прав.

Страхов объяснял читателям, что Милль говорит только об английских законах и не упоминает о законодательствах других стран:

Между тем, если бы он принял в соображение и законы других стран, то, может быть, убедился бы, что не везде господствует то мужское властолюбие, которому он приписывает ограничение прав женщины.

Далее Страхов, который вовсе не являлся апологетом власти, но знал законодательство, говорит важные слова о правах женщин в России:

По нашим русским законам женщины ограничены несравненно менее. <…> Они у нас обладают многими гражданскими правами совершенно в той же мере, как мужчины. Так, жена есть полная собственница своего имущества, и муж не имеет на это имущество ни самомалейших прав.

Страхов отметил российский юридический порядок в отношении детей:

В случае смерти мужа, его дурного поведения и т. п. жена признается законом опекуншею над детьми.

Высказался Страхов и о праве дворянок голосовать: «В дворянских собраниях женщины обладают выборным голосом наравне с мужчинами».

Он пришел к выводу, что, сочинение Милля — это «отчасти протест против существующего в Англии порядка, протест, для которого у нас нет таких сильных и многочисленных поводов, как там».

Продолжавшиеся пару лет дебаты об идеях экономиста Джона Стюарта Милля стали затихать, но тема экономической, трудовой самостоятельности женщины не ушла из дискуссий.

В 1873 году вышел сборник «Женское право», в котором были собраны все законодательные акты, относящиеся к профессиональной деятельности женщин. Они сопровождались разъяснением статей закона по решениям Кассационного департамента Правительствующего сената. Большой раздел в сборнике был посвящен рассмотрению «прав лиц женского пола по производству торговли и промыслов».

Там говорилось, что женщины могут брать купеческие свидетельства — овдовев после мужа или сами по себе, а также занимать должности приказчиков (при записи в маклерскую книгу). В случае банкротства мужа жена не отвечала своим личным имуществом за его долги (личное имущество замужней женщины включало ее приданое, унаследованные от родителей и приобретенные самостоятельно недвижимость и капиталы). Но имущество, которое муж-банкрот в течение десяти лет перед банкротством передавал жене в дар, то есть безденежно, включалось в общую массу, предназначенную к аресту и продаже для удовлетворения кредиторов.

Этим, видимо, объясняется тот факт, что в семьях российских дворянок, купчих и даже более бедных женщин — мещанок и прочих — при выходе замуж составлялась подробная опись имущества, с которым жена переходила в дом мужа. Эта опись подтверждалась и передавалась жениху в присутствии свидетелей и отца невесты. Если семейная жизнь не складывалась, муж обижал жену и жена хотела вернуться жить к родителям, из совместного с мужем жилья жена забирала по описи все свое принесенное имущество, а если чего-то недоставало, могла обратиться в полицию, чтобы принудить мужа все вернуть. Получение развода в XIX веке при венчанном браке было юридически очень сложным, однако, как показывает практика, уход от мужа был возможен. Получение официального разрешения на отдельное от мужа жительство также было сложной бюрократической процедурой, но сотням женщин удавалось его добиться и уйти от мужа, с которым не сложились отношения, например, из‐за его пьянства, измен, грубости.

Выход такого юридического свода, как сборник «Женское право», был весьма важен в качестве руководства для женщин, решивших реализовать свое право на предпринимательскую и социальную самостоятельность. Тем более что в России у женщин не было никаких особых, специальных, отличавшихся от таких же у мужчин или приниженных торговых прав. По законодательству женщина получала тот же объем прав торговли и промыслов, что и мужчина. Женщины могли брать купеческие свидетельства, могли служить приказчицами наравне с мужчинами. Единственным исключением было то, что в случае смерти отца-купца или матери-купчихи приоритет в наследовании бизнеса принадлежал сыну, дочь могла наследовать только при отсутствии сыновей.

Имелись даже некоторые льготы для женщин, занимавшихся торговлей. Например, женщины из двух небогатых групп населения — вдовы и дочери священнослужителей, а также жены, вдовы и незамужние дочери солдат — имели право заниматься мелочной торговлей без свидетельства, то есть вообще не платили пошлин.

Была еще одна «льготная» категория предпринимательниц, которой разрешалось не брать купеческие свидетельства, а платить только минимальную сумму за «билет» на содержание заведения — владелицы типографий и фотографий.

Остальные предпринимательницы и предприниматели должны были брать купеческие свидетельства или «билеты» на мелкие заведения. Как мужчинам, так и женщинам, занимавшимся торговлей на территории Российской империи, следовало выполнять несколько правил, а именно: соблюдать торговлю

— только тем товаром, на который бралось свидетельство (это было строго регламентировано еще с XVIII века);

— только на опт или на розницу;

— только в той местности, для которой дано разрешение;

— не передавать документы на торговлю другому лицу.

За нарушение предполагались штрафы в размере двойной или тройной цены купеческого свидетельства.

«Особы женского пола» имели право, как и мужчины, заводить фабрики и заводы, устраивать ремесленные предприятия (с двадцати одного года), причем без отчета перед кем-либо из членов семьи. Следовало только ежегодно отчитываться по статистике предприятия в регистрирующих и надзорных органах.

В опубликованной осенью 1870 года в журнале «Дело» повести восходящей звезды русской массовой литературы П. Д. Боборыкина «По-американски» из уст главной героини, двадцатилетней Лизы, прозвучал такой манифест освобождения женщины от навязывания ей роли домохозяйки, зависимой от доходов родителей или мужа:

Спросите, чего я не знаю? Я обучалась письму и чтению, черчению и рисованию, сниманию планов и резьбе по дереву, арифметике и геометрии, физике и геологии, химии и ботанике, географии и археологии, истории и нумизматике, греческой литературе и славянским древностям, гармонии и эстетике… Я говорю на пяти языках. Упражнялась я в гимнастике, танцовании, фехтовании, верховой езде; умею ловить бабочек, собирать камни и раковины, смотреть в микроскоп, приготовлять лекарства, петь по нотам и выскабливать транспаранты иглой.

Можно ли девице иметь более разнообразную эрудицию? И я вовсе не курьезный экземпляр в своем роде. Многознайство — эпидемия нашей генерации. Замужние женщины, те, кто старше нас не больше, как лет на пять, на шесть, особливо из институток, — поражают нас своей невежественностью. Мы были предназначены судьбой на учебные эксперименты, чтоб доказать, вероятно, возможность быть настоящей барышней и справочной энциклопедией. <…>

По крайней мере, я начинаю только собираться на настоящую борьбу, где я не удовольствуюсь одной инерцией, а стану жить на свой собственный счет, страдать и наслаждаться так, как я этого хочу.

В повести конфликт Лизы с матерью, которой не нравится Лизина самостоятельность, приводит к тому, что Лиза по достижении совершеннолетия — двадцати одного года — объявляет о решении жить отдельно и самостоятельно пользоваться доставшимся от отца состоянием. Конечно, таких девушек, как Лиза, было немного, однако Боборыкин в своей повести вывел новый типаж, который только нарождался в России.

Еще в двух литературных произведениях звучала тема женского труда. Одно из них, «Что делать?» Н. Г. Чернышевского, было опубликовано в журнале «Современник» в 1863 году, оно наиболее известно старшим поколениям наших современников, ибо входило в школьную программу. Этот роман повествовал о том, как молодая женщина, дочь чиновника Вера Павловна, в поисках самостоятельного пути устраивает швейную мастерскую, а позже — магазин, одновременно с занятием бизнесом влюбляясь и дважды выходя замуж. Обычно аспект самостоятельного заработка не особенно привлекает внимание читателя в романе Чернышевского, но для современников он был важен, ибо демонстрировал, что женщина может реализовать стремление к самостоятельности и содержать себя собственным трудом, не будучи женой или содержанкой.

Если заглянуть в «Справочные книги» о петербургских купцах за 1860‐е годы, то там можно найти прототипы Веры Павловны. Ведь Вера Павловна, чтобы открыть швейную мастерскую, должна была взять купеческое свидетельство (его давали на год, потом надо было продлевать и ежегодно платить гильдейский взнос), а также билет на открытие швейного заведения. Например, в 1867 году владелица портновской мастерской в Петербурге 38-летняя Екатерина Герасимовна Михайлова брала свидетельство 2‐й гильдии.

Тема самостоятельного женского труда была затронута в рассказе Н. Лескова «Дама и фефёла», где описана ситуация рубежа 1860–1870‐х годов. Рассказчик повествует о своем знакомом писателе, рано умершем от болезни. С писателем были связаны две женщины: одна из них — дворянка, окончившая гимназию и даже учившаяся недолго в Швейцарии, — стала его женой «по состраданию», любви в браке не было, жена считала мужа плохо зарабатывающим недотепой, но сама бездельничала и бесконечными истериками мешала мужу сосредоточиться на литературной работе. С двухлетним ребенком пары занималась 18-летняя няня, деревенская девушка Праша, приехавшая в Петербург на заработки. Писатель с женой после скандалов разъехались, и Праша стала помогать ему по хозяйству, когда он заболел. Между ними возникли отношения, они стали жить вместе, и через год «родился ребенок, которого она сама кормила, а при этом, конечно, все мыла, шила и варила». Писатель болел, Праша за ним ухаживала, но вскоре он скончался. Жена-дворянка с ребенком получили вещи, оставшиеся от него («дрянную мебелишку и черняки недописанных статей», а также, видимо, деньги, собранные писателями вскладчину). Праша же, оставшись без средств к существованию, по рассказам автора, пришла к Лескову в редакцию и просила помочь, говоря, что готова работать, но ей не с кем оставить ребенка. Она искала выход, чтобы зарабатывать без унижений и содержать себя и ребенка. Предложение отдать ребенка на вскармливание к почтамтским сторожам за 5 рублей в месяц, а самой идти служить в прачки или горничные она категорически отвергла, потому что очень любила ребенка и не хотела разлучаться с ним, отдавая надолго чужим людям.

Писатели, видя бедственную жизнь Праши после смерти ее сожителя — непутевого писателя, собрали ей в помощь небольшую сумму. На эти деньги Праша открыла прачечную. Постепенно она завоевывала клиентуру, расширяла свое маленькое предприятие, стирала салфетки для нескольких ресторанов, наняв для работы двух женщин. Потом она вышла замуж, родила еще двух детей, а после смерти мужа одна содержала детей, причем старший мальчик (сын писателя) вырос и пошел учиться на лекаря. Когда дети выросли, 40-летняя Праша продала жилье в Петербурге и уехала в деревню в Финляндию, где работала, ухаживая за детьми-сиротами Воспитательного дома, отданными на воспитание в эту местность. В рассказе показана простая женщина, которая своим трудолюбием, честностью сумела заработать деньги и прожить достойную жизнь, не впав в отчаяние и нищету. Лесков-рассказчик пишет с уважением о ее стремлении к правильному существованию, опорой которого был каждодневный труд.

Отголоски изменения воззрений самих женщин на вопрос о женской самостоятельности мы находим в мемуарах Екатерины Андреевой-Бальмонт, дочери купчихи Андреевой. Екатерина, родившаяся в 1867 году, была младшей из шести сестер в зажиточной московской купеческой семье. Она писала, что в ее семье братья учились в гимназиях, позже — в университете, а к девочкам учителя ходили на дом, в особняк в Брюсовом переулке близ Тверской:

Мы учились <…> у лучших преподавателей московских гимназий и женских институтов.

Мать-купчиха была озабочена тем, чтобы дочери составили хорошую партию — но только не с дворянином («которые женятся на девушках купеческого рода лишь из корысти, из‐за их приданого»), а с купцом. Андреева-Бальмонт пишет: «Для нас мать желала в мужья человека из солидной купеческой семьи, работающего в деле отца или имеющего свое торговое дело». Купчиха Андреева зарабатывала деньги на изготовлении и продаже обуви, чтобы для каждой из шести дочерей собрать 100 тысяч рублей на приданое.

Сама Андреева, овдовевшая в сорок три года, оставшись с десятью детьми, помнила охватившее ее после смерти мужа чувство паники и страх перед бедностью. Семья была богатая, но мать всегда говорила, что дети, в том числе девочки, обязаны учиться, потому что, «по всей вероятности, придется всем зарабатывать на свою жизнь, и поэтому необходимо прибрести знания». Она нацеливала детей на умение самостоятельно зарабатывать деньги, имея профессиональные знания и ни на кого не полагаясь. Позже хорошее образование помогло — старшая дочь, рафинированная интеллектуалка Александра, стала правой рукой матери в бизнесе и фактически — главным бухгалтером семейной фирмы. В свободное от руководства фирмой время Александра реализовала себя как писатель и литературный критик, автор книги «Воскресение у графа Толстого и Г. Ибсена: Опыт параллельной критики романа „Воскресение“ и драмы „Когда мы мертвые проснемся“» (1901), биографического очерка князя А. И. Урусова и составитель трехтомника (1907), посвященного Урусову как видному общественному деятелю своей эпохи — адвокату и театральному критику.

В конце 1860‐х, когда старшие дети Андреевы были подростками, на дом к Александре (Саше) и ее брату Васе, тяготевшим к филологии и истории, ходили преподавать такие светила науки, как П. Е. Басистов, автор «Хрестоматии для употребления при первоначальном преподавании русского языка», по многочисленным изданиям которой преподавали в российских гимназиях, и монографии «Система синтаксиса», а также А. С. Трачевский, в годы преподавания у Андреевых писавший диссертацию в Московском университете, позже — автор учебника «Русская история», книг по истории Польши и Германии. Как пишет в мемуарах младшая сестра, Саша всегда переживала, что не смогла получить высшее образование и ей пришлось ограничиться только посещением лекций знаменитых профессоров. В России в годы юности Александры обучение в университете для женщин было недоступно, а уехать за границу Саша не могла: после смерти отца она стала основной поддержкой матери в бизнесе — вела переписку, проверяла бухгалтерию, участвовала в деловых совещаниях. Ее участие в делах фирмы фиксируется уже со второй половины 1870‐х годов.

Домашние учебные занятия младших девочек Андреевых проводились в период 1877–1886 годов ежедневно по таким предметам: математика, география, история, русская словесность, французский и немецкий языки. После семи лет обучения на дому они сдавали государственный экзамен за курс гимназии. Екатерине плохо давалась математика, зато ее сестра Мария после домашних занятий сдала экзамены за курс гимназии и за дополнительный восьмой класс и получила диплом домашней учительницы. Позже Мария поступила на Высшие женские курсы, а Екатерина пошла туда вольнослушательницей, поскольку из‐за неудач с математикой не смогла получить документ об окончании гимназического курса.

Приведенные факты говорят о том, что образование девочек из купеческих семейств могло быть поставлено на высоком уровне.

Старшая сестра Маргарита Андреева в 1881 году вышла замуж за Василия Михайловича Сабашникова, сына сибирского золотопромышленника. Хотя Маргарита с мужем жили в богатейшем особняке родителей мужа в престижном районе Арбата, сами они, будучи людьми нового поколения, не стремились к роскоши. Находясь «под сильным влиянием идей Льва Толстого, они опростили свою жизнь, но без всяких крайностей и преувеличений». Молодые Сабашниковы поселились в двух комнатах, совсем просто меблированных. Сестра Маргариты писала в мемуарах:

Они оба много читали, и у них в доме всегда говорили и спорили о всяких вопросах научных, литературных и о тогдашней злобе дня — женском вопросе. От Маргариты первой я узнала, что замужество для девушки вовсе не обязательно, что быть старой девой не смешно и не позорно. Позорно быть «самкой» и ограничиваться интересами кухни, детской и спальней. Я узнала от нее же, что для женщины теперь открывается много путей деятельности. Главное в жизни — учиться, приобретать знания, только это дает самостоятельность и равноправие. Маргарита приводила мне в пример математика Софью Ковалевскую, с которой она недавно познакомилась (в один из приездов Ковалевской в Москву), ее друга химика Юлию Всеволодовну Лермонтову, математика и физика Елизавету Федоровну Литвинову, юриста Анну Михайловну Евреинову. Маргарита рассказывала мне, как все они боролись, чтобы получить высшее женское образование, хотя все они были привилегированного дворянского сословия, дочери богатых культурных помещиков. <…> Маргарита осуждала безделье, праздность и роскошь. И это не только были слова, она эти принципы проводила в жизнь.

Правда, позже, когда у Сабашниковых родились двое детей, в том числе дочь Маргарита-младшая (антропософка и художница, известная как первая жена Максимилиана Волошина), они, отдав дань молодости идеям опрощения, вернулись к образу жизни богатых купцов. В мемуарах дочери-художницы сказано, что на семью из четырех человек (родители и двое детей), жившую в прекрасном особняке, у них было не менее семнадцати человек прислуги — «четыре горничные, камердинер, „белая кухарка“, готовившая для господ, „черная кухарка“, готовившая для слуг, „кухонный мужик“, судомойка, кучер, конюх, две прачки, два дворника, дворовые работники, истопник». Кроме того, у детей были кормилица, няня, позже гувернантки.

Об обучении девочек в гимназии говорится в нескольких мемуарах. Дочь торговца сукном Вера Харузина, родившаяся в 1866 году, поступила в гимназию Фишер в Москве в 1878 году в возрасте двенадцати лет, сдав экзамены (математику, географию, историю, русский диктант) сразу в 4‐й класс. До этого ей приглашали учителей на дом, среди них были прекрасные ученые, например математик, доцент Императорского технического училища Н. А. Шапошников. В гимназии классические языки преподавал профессор Московского университета Ф. Е. Корш, историю — доцент университета С. Ф. Фортунатов. Дочь московского суконного фабриканта Вера Носова родилась в 1871 году, поступила во Вторую московскую женскую гимназию в 1880 году и окончила ее в 1888‐м, она была разносторонне эрудированным человеком.

Нина (Антонина) Сабашникова была двоюродной сестрой вышеупомянутого Василия Сабашникова и дочерью сибирского золотопромышленника и чаеторговца, переселившегося из Иркутска в Москву. После внезапной смерти отца, произошедшей в 1879 году, когда ей было восемнадцать лет, она, получив наследство, планировала свою долю потратить на издание журнала «Северный вестник», где в редакции работали бы такие звезды публицистики, как Н. К. Михайловский и первая женщина-юрист, получившая ученую степень доктора права, А. М. Евреинова. В 1885 году Нина вышла замуж за дворянина А. В. Евреинова (племянника А. М. Евреиновой), ее персональный доход от золотых приисков составлял до 300 тысяч рублей в год. Нина смогла исполнить свою мечту и, став предпринимателем в издательском деле, стремилась нести знания и прогрессивные идеи читателям. Антонина Сабашникова-Евреинова в 1885–1890 годах была издателем журнала.

Все эти примеры юридических изменений и общественных дискуссий, а также личные истории демонстрируют, как изменились воззрения на роль женщины и женский труд в 1870‐е и последующие десятилетия.

Как и в других серьезных областях профессиональной деятельности, занятия бизнесом раньше и теперь требуют прежде всего знаний, особого таланта и доступны, вероятно, не всем.

Однако мы видим, что женщины могли напрячь свою волю, чтобы продолжить дело родителей, мужей или начать предпринимательскую деятельность с нуля, считая предпринимательство приемлемым и органичным способом заработка. Часто это было связано с их ответственностью за жизнь семьи — надо было зарабатывать, чтобы вырастить и прокормить детей.

Иногда наши современники думают, что бизнесом занимались только женщины из купечества — вдовы, жены и дочери. Однако внимательное изучение сотен и даже тысяч архивных документов показало, что картина этого сегмента предпринимательства была мозаичной.

Бизнесом занимались не только богатые аристократки и процветающие купчихи, но и представительницы небогатых слоев населения: мещанки, крестьянки, солдатки, казачки, жены священников. Среди российских предпринимательниц преобладали русские, приблизительно в той же пропорции, как и в населении, составляя в разных местностях от 80 % до 90 % женской бизнес-когорты. При этом весьма многочисленны были немки, еврейки, француженки, татарки, англичанки, гречанки.

Многих современных читателей в первую очередь интересует вопрос о брачном статусе предпринимательниц XIX века, ведь в нынешних общественных мифах поведение женщины в браке двести лет назад трактуется как подчиненное и бессловесное.

Но статистика говорит о другом. Начиная с 1860‐х годов побудительными причинами для независимого ведения бизнеса становятся не только вдовство или незамужнее состояние (при наследовании после отца), как это было ранее. Мы проследили судьбы целого ряда женщин — купеческих вдов, которые даже при повторном вступлении в брак вели свой бизнес независимо от мужей — купцов, чиновников, военных.

Во второй половине XIX века происходят быстрые изменения в брачном статусе. Если в 1869 году в Москве среди предпринимательниц было 77 % вдов, 16 % замужних и 7 % незамужних (девиц), то через 25–30 лет ситуация сильно изменилась. В 1890‐е годы, как показали подсчеты, число вдов среди лиц, бравших купеческие свидетельства в Петербурге и Москве, составляло 49–53 %, замужних женщин — 33–35 %, одиноких (по прежней терминологии — «старых дев», «девиц») — 12–16 %.

Количественный рост и усиление роли замужних и одиноких женщин свидетельствует о размывании патриархальной гендерно-ролевой модели. Это означало, что самоидентичность женщин-предпринимателей также претерпевала изменения. Женщины перестали бояться принимать решение без мужчины. Они самостоятельно начинали бизнес с нуля и на протяжении десятилетий уверенно вели стабильные и успешные фирмы, особенно в таких областях, как издательское дело и шитье готовой верхней одежды для массовой продажи в магазинах, гостиничный и прачечный сервис.

При исследовании женского предпринимательства был обнаружен еще один интересный феномен. В последней трети XIX века важным показателем изменения самоидентификации женщин-предпринимательниц стали многочисленные факты присвоения женских имен семейным фирмам. Например, в Москве в 1895 году 18 из 168 торговых домов 1‐й гильдии имели в названиях имена женщин-владелиц, к примеру, «Анна Белоусова с сыновьями», «Попова и Ко», «Фрада Вайль и сын», «Анна Сергеева и Ко», «Зинаида Федотова и К°» и другие.

Были даже случаи, когда происходила смена мужем своей фамилии на фамилию жены ради сохранения фирменного бренда и удержания клиентуры. Например, в 1871 году 25-летнему купцу Ивану Иванову, вступившему в брак с 31-летней вдовою умершего московского купца 2‐й гильдии Ивана Цыганова Авдотьей, Купеческим обществом было разрешено взять фамилию Цыганов, «дабы от перемены [названия] фирмы не расстроить торговых дел», поскольку Авдотья хотела приобщить нового мужа к заведованию «существовавшей более 60 лет торговлей картузным товаром».

В этой книге затронуты только основные вопросы истории женского предпринимательства и почти не освещен вопрос о женщинах в торговле, требующий отдельного большого разговора.

Глава 2. Портреты

Еще в 1980‐е годы, учась в аспирантуре, я начала заниматься историей российской благотворительности XIX — начала ХХ века и нашла в архиве документы, связанные с передачей капиталов и имущества в пользу благотворительных заведений и обществ. Изучение нескольких сотен таких случаев показало, что среди благотворителей примерно половину составляли женщины. Многие из них по роду занятий оказались не просто женами, вдовами или дочерьми богатых людей, но самостоятельными предпринимательницами, стоявшими во главе фабрик, заводов и торговых предприятий. То есть капиталы нередко были заработаны ими независимо от мужчин своей семьи. Имена большинства этих женщин были незнакомы, мне пришлось всюду искать о них сведения. И тут из небытия стали возникать совершенно удивительные персоны. О некоторых из них рассказывается в этой книге. Другие в филантропии не прославились, но показали себя оборотистыми и мудрыми хозяйками фабрик и торговых заведений.

Наталья Петровна Голицына

«Усатая» княгиня

Ярчайшей персоной в мире дворянского бизнеса была княгиня Наталья Петровна Голицына (1741 или 1744–1837), урожденная графиня Чернышева.

Она известна как легендарная личность в русской истории. Н. П. Голицына прожила почти сто лет и была фрейлиной при пяти императорах и статс-дамой при Александре I и Николае I. По легенде, она послужила А. С. Пушкину прототипом графини в «Пиковой даме». В старости Голицына сильно подурнела, как свидетельствовала современница, «была собою очень нехороша: с большими усами и с бородой, отчего ее называли la princesse-moustache», то есть «усатая княгиня».

Голицына была очень богата. Она унаследовала значительную собственность, ранее принадлежавшую ее деду, а потом отцу — графу Петру Чернышеву (1719–1773), сенатору, видному дипломату, сыну денщика Петра I.

Дед Натальи Петровны — Григорий Петрович Чернышев — сподвижник Петра I, участвовавший в Азовском походе и Северной войне. В 1730–1735 годах он был московским генерал-губернатором, а брат отца, маршал Захар Григорьевич Чернышев, являлся главнокомандующим (генерал-губернатором) Москвы и губернии в 1782–1784 годах.

Отец, Петр Григорьевич Чернышев, прожил более двадцати лет в Европе, будучи послом в Пруссии (1741–1746), Англии (1746–1755), Франции (1760–1762). За свою службу в 1740‐е годы он получил обширные земельные владения с крепостными крестьянами в Орловской губернии. Ими после смерти графа владела его жена, от которой поместья перешли к дочери Наталье. Наталья Петровна родилась в Берлине, где служил тогда отец, детство ее с двух до одиннадцати лет прошло в Лондоне, а позже, по воспоминаниям современников, она много времени проводила в Париже, блистая при французском дворе. Тем не менее ее вряд ли можно назвать легкомысленной или ветреной — она строго соблюдала свой финансовый интерес, и ее имущество неуклонно прирастало. С 1765 года Наталья была замужем за князем Владимиром Голицыным, чьи земли в Орловской губернии соседствовали с владениями Чернышевых. Князь Владимир Борисович занимал невысокую должность бригадира (чин V класса, между генералом и полковником), но был сильно богат.

Одна из современниц (Е. П. Янькова) оставила такие сведения о Голицыной:

Княгиня Наталья Петровна <…> кроме того, что женщина от природы очень умная, была и великая мастерица устраивать свои дела. Муж ее <…> очень простоватый был человек, с большим состоянием, которое от дурного управления было запутано и приносило плохой доход. Чтоб устроить дела, княгиня Наталья Петровна продала половину имения, заплатила долги и так хорошо все обделала, что когда умерла, почти что ста лет от роду, то оставила с лишком шестнадцать тысяч душ.

В «Списке фабрикантам и заводчикам 1832 года» Голицына названа владелицей трех предприятий в Орловской губернии — кожевенного и стеклянного заводов «при селе Кокоревке» и фабрики льняного полотна в селе Радогощь. Есть свидетельства, что Наталья Голицына самостоятельно, не полагаясь всецело на управляющих, принимала решения по руководству хозяйством — при ней в селе Радогощь были построены здание вотчинной конторы, винокуренный и конный заводы, каменная церковь.

Однако эксплуатация крепостных, работавших на полях и на предприятиях, была безжалостной. В 1797 году в имениях Голицыной произошло крестьянское восстание, во время которого были разгромлены контора кожевенного завода, здания винокуренного завода. О размерах латифундии Голицыной в 1830–1840‐е годы сведений не найдено. Имеется более поздняя информация, что в 1860 году, когда накануне отмены крепостного права были собраны сведения о помещичьих имениях, в селе Радогощь с 18 селениями (унаследованном от Натальи Голицыной вначале ее сыном Дмитрием, а после него внуком Владимиром), было 3768 крепостных и 134 дворовых мужского пола, а всего 3902 человека (значит, обоего пола примерно в два раза больше), и 666 дворов. Земельная площадь поместья составляла 21 637 десятин (что в переводе на современные меры соответствует 236,4 квадратным километрам), из которых в пользовании крестьян было 28 %, а в пользовании помещика 72 %. Таковы были огромные богатства, принадлежавшие помещице-фабрикантке.

Хозяйственная жилка в Наталье Петровне была столь сильна, что она держала все семейное имущество в своих руках вплоть до самой смерти. У нее были два сына, но сын Борис (генерал в войне 1812 года) в 1813 году скончался от ран, и в живых остался только старший сын Дмитрий Владимирович. Он тоже был боевой генерал, герой войны 1812 года, а после военной отставки служил генералом-губернатором Москвы в течение 24 лет.

Дмитрию при женитьбе Н. П. Голицына дала только имение Рождествено в Московской губернии со 100 крепостными (сейчас Рождествено в Дмитровском районе). Основное наследство в виде земель с 16 тысячами крепостных Дмитрий Владимирович получил после смерти матери, когда ему было 66 лет, а пережил он родительницу всего на шесть лет.

Вопреки своему титулу, имени и положению, князь Д. В. Голицын из‐за скупости матери жил весьма скромно в сравнении с другими представителями знати. Главным источником его существования было вначале военное, а потом гражданское жалованье (на официальные «приемы и угощенья» дополнительно выделяли деньги из казны). Даже когда Дмитрий Владимирович стал руководить Москвой, основным источником его дохода было денежное пособие от матери, которое, однако, было недостаточным. Как вспоминала Е. П. Янькова, «княгиня Наталья Петровна самовластно всем заведывала, дочерям своим при их замужестве выделила по 2000 душ, а сыну выдавала ежегодно по 50 тысяч рублей ассигнациями». Возникла удивительная ситуация, когда генерал-губернатору Москвы не хватало денег на поддержание своего общественного образа жизни:

Будучи начальником Москвы, он не мог жить как частный человек, и, хотя получал от казны на приемы и угощения, но этого ему недоставало, и он принужден был делать долги.

Об этом стало известно императору Николаю I, который сказал старой княгине Голицыной, что ее сын-губернатор нуждается и хорошо было бы, если бы она давала ему больше денег из дохода с имений. Наталья Петровна стала давать Дмитрию Владимировичу еще по 50 тысяч рублей, то есть всего 100 тысяч рублей ассигнациями. Таковы были нравы эпохи — царь не считал возможным увеличивать содержание, а сыну было неудобно просить у авторитарной матери сверх той суммы, которую она ему давала.

Надежда Шергина

Купчиха из Тотьмы и ее писчебумажная фабрика

«Жена тотемского купца» Надежда Матвеевна Шергина (1865 — после 1803) унаследовала от отца фабрику по производству бумаги. Этот бизнес принадлежал Надежде персонально, и она управляла им независимо от мужа. Ее муж, купец Григорий Шергин, происходил из династии купцов 1‐й гильдии Тотьмы, вел свое дело отдельно от жены — он и его родня активно торговали с Китаем.

Сейчас Тотьма — небольшой город в Вологодской области с населением всего 10 тысяч жителей. В конце XVIII века Тотьма была важным купеческим центром, в 1791 году там было 3325 жителей и 18 каменных церквей. Этнограф и путешественник Петр Челищев писал, что «купечество и мещанство сего города главный торг имеют в Сибири и на Камчатке». Тотемские купцы везли с русского Севера в Сибирь железные изделия: ножи, топоры, гвозди, ружья, — которые выменивали у сибирских местных жителей на ценные меха. Затем меха продавали китайцам, а у китайцев закупали чай и пряности, которые привозили в Европейскую часть России для оптовой продажи.

Согласно «Ведомости о состоянии бумажных фабрик», поданной в 1803 году в Мануфактур-коллегию, писчебумажная фабрика Шергиной находилась в месте Терменга (Вельской округи), расположенном в глубине леса, в 236 верстах (в современных мерах 221 километр) от Вологды. Фабрика была заведена в 1767 году дедом Надежды вологодским купцом Федором Колесовым, который ранее (с 1756 года) имел здесь железный завод. Когда руда истощилась, Колесов переключился на производство бумаги, используя плотину и помещения бывшего железного завода. В 1785 году он продал фабрику своему сыну, богатому купцу Матвею Колесову. Матвей Федорович, по сведениям «Обывательской книги» Вологды (1792), имел три дома, девять лавок, пять предприятий (три кирпичных завода, один железный и писчебумажную фабрику), избирался городским головой Вологды на 1790–1792 годы.

После смерти Матвея в 1795 году фабрику унаследовала Надежда как старшая из двух его дочерей, поскольку по законодательству в отсутствие сыновей дочери наследовали дело отцов. Терменгская фабрика находилась на земле, арендованной бессрочно «у дворцовых крестьян» с ежегодной оплатой. На фабрике работали шестнадцать покупных крестьян (эти семейства были куплены до указа 1762 года о запрете покупки) и от десяти до двадцати вольнонаемных.

Фабрика размещалась в двух просторных деревянных зданиях и производила писчую бумагу «разных номеров», сахарную синюю и сахарную белую (для упаковки сахарных голов), серую «обвертную» бумагу — общим числом до 1800–3100 стоп в год (в стопе считалось 480 листов). Продукцию покупали «частные люди». В отчете в Мануфактур-коллегию сообщалось о высочайшем качестве продукции терменгской фабрики: «Доброта бумаги в № 1‐м против прочих номеров самая превосходная и лучшая, поелику на выделку ее кладется льняное тряпье тонкое и потому выходит из дела она бела, гладка и в искусном обрезе».

В изучении женского предпринимательства всегда важен вопрос о личном участии владелицы в управлении предприятием, без перепоручения контролирующей функции мужу, сыну или управляющему. Ответ на этот вопрос дает такой источник, как полугодовые ведомости, которые каждое российское предприятие должно было представлять в Мануфактур-коллегию в Петербург. Ведомость за первую половину 1797 года подписана собственноручно Надеждой Шергиной (она была грамотной), там же говорится о том, что прислуга ухаживает за хозяйским домом на фабрике, что, вероятно, свидетельствует о регулярных визитах Шергиной.

Следующую ведомость подписал ее муж Григорий. В последующие два года управление фабрикой вел нанятый управляющий Петр Дудоров, который подписал четыре полугодовых ведомости. В 1800 году Дудорова сменил «прикащик Селиверст Демидов». Из ведомости мы узнаем, что во второй половине 1800 года Шергина овдовела: в июле Шергина указана в статусе «купеческой жены», в декабре — «купеческой вдовы». Потеряв мужа, Шергина, видимо, не смогла далее заниматься фабрикой, требовавшей регулярных поездок из Тотьмы, где она жила, в Терменгу, расстояние до которой по зимнему или летнему лесу составляло около 120 километров, а по реке — 240 километров. В 1801 году фабрика была выставлена на продажу, и ее купили вологодские купцы братья Мартьяновы.

Анна Брюммер, Елисавета Вердеревская и Марфа Кокина

Предпринимательницы Архангельской губернии

В Архангельской губернии в начале XIX века имелись предприятия у трех женщин. Дворянке Анне Брюммер принадлежали мукомольная мельница и лесопилка, дворянке Елисавете Вердеревской — лесопилка, мещанке Марфе Кокиной кожевенный завод. Обратимся к биографиям этих владелиц.

Жена военного, дворянка, этническая немка Анна Брюммер (1767 — после 1804) имела два предприятия в Петрозаводске, который в конце XVIII века входил в состав Архангельской губернии. Мельница и лесопилка были устроены в 1768 году и имели самое простое оборудование, состоявшее на лесопилке из «двух рам, на коих выпиливаются доски», а на мельнице — из двух жерновов и восьми ступ «для толчения». Род Брюммеров был известен в России с XVII века, когда представители немецкой дворянской семьи из Северной Голштинии нанялись на службу в русскую армию. Позже они получили поместья в Лифляндии и Эстляндии. Анна-Кристина Брюммер была дочерью барона Фридриха Брюммера, владевшего замком Альт-Кальценау (в 150 километрах от Риги, близ нынешнего поселка Вецкалснава), и супругой майора российской армии Отто-Вильгельма фон Модраха, уроженца Баварии. У супругов был сын Андрей, родившийся в 1801 году.

Дворянка, жена статского советника Елисавета Вердеревская владела лесопильным предприятием близ Петрозаводска. Завод, основанный в 1790 году, производил тёс «из сосновых и еловых дерев». В 1797 году муж Елисаветы Николай Алексеевич Вердеревский (1753–1797) был олонецким вице-наместником, до этого он занимал административные посты в Новгородской и Тверской губерниях. У супругов были трое детей. Елисавета происходила из семьи полковника Извекова, помещика Тверской губернии. Лесопилка была устроена с целью получения дополнительного дохода семьи. После трагической смерти мужа, застрелившегося в 1797 году, вдова Вердеревская продолжала содержать лесопилку.

Мы видим, что обе владелицы лесопильных предприятий были дочерьми и женами представителей высшей социальной страты, например, в случае Вердеревской, чиновника, присланного в губернию из Петербурга для административного контроля. Мотивом для владения предприятиями и включенности в бизнес было понимание выгодности и востребованности лесного товара. Известный исследователь русской промышленности П. Г. Любомиров считал, что развитие лесопильных предприятий в Архангельской губернии (в 1760‐м — пять предприятий, в 1802‐м — двенадцать) было связано с экспортом леса в Европу через архангельский и выборгский порты.

В XVIII веке был выпущен целый комплекс законов о запрете на самовольную рубку леса, были составлены опись и карта архангельских лесов, организована служба форстмейстеров (по-немецки — Forstmeister), следившая за порядком в лесных угодьях и исполнением лесосберегающих законов. Случаи с устройством лесопильных заводов Вердеревской и Брюммер демонстрируют, что концессию на разработку карельского леса можно было получить, имея влиятельные связи в Петербурге.

Из трех фабриканток Архангельской губернии только одна принадлежала к непривилегированному мещанскому сословию. Кожевенный завод Марфы Кокиной находился в уездном городе Пинеге Архангельской губернии. Предприятие располагалось в домовладении хозяйки в деревянном доме размером 13,8 метра в длину и 8,5 метра в ширину, где стояло четыре чана для обработки кож и работали трое вольнонаемных работников из крестьян. В 1800 году на этом заводе было произведено 978 кож на сумму 2090 рублей.

Изготовление кож было довольно сложным технологическим процессом, требовавшим закупки разнообразного исходного сырья. Сырые кожи Марфе Кокиной поставляли местные крестьяне, краску и квасцы покупали в Архангельске (причем сандал везли из Индии через Англию), известь — в Пинегском (сейчас принято писать Пинежский) и Мезенском уездах, то есть в радиусе 50 километров. Технология заключалась в дублении и последующей окраске в синий цвет с помощью сандала. Марфа унаследовала завод после смерти мужа Григория, став вдовой. В руководстве предприятием Марфе помогал сын Аким, который составлял отчеты для отправки в Мануфактур-коллегию в Петербург. Судя по дошедшим до нас ведомостям, Марфа довольно успешно справлялась с обязанностями владелицы предприятия. Она ежедневно лично следила за производством, находившимся на территории ее домохозяйства.

В отличие от дворянок Брюммер и Вердеревской, представительница низшей социальной страты Кокина рассчитывала только на собственные силы и продавала продукцию на свободном рынке — цветные кожи для изготовления обуви были неизменно востребованы.

Агафоклея Полторацкая, Сара-Элеонора Стенбок-Фермор, Домна Юферова, Авдотья Найкова и другие

Купеческое и дворянское предпринимательство в Санкт-Петербурге и губернии

В Петербургской губернии Домна Юферова, жена, а позднее вдова купца из города София (в 1808 году город был включен в дворцовую резиденцию Царское Село), имела фабрику «люксовых» шелковых тканей, основанную в 1787 году, вероятно, ее мужем, купцом 2‐й гильдии Никифором Юферовым (1748–1790). На фабрике в 1797 году было произведено 728 метров парчи и 1065 метров флёра — прозрачной шелковой ткани. В 1796 году годовая выработка составила 15 тысяч рублей.

Ведомость за 1797 год, подписанная собственноручно Юферовой, которая была грамотной (немаловажная деталь для характеристики женщины-предпринимательницы!), дает подробную информацию о том, как было устроено предприятие. Фабрика была оборудована восемью ткацкими станами, а работников на ней состояло одиннадцать человек. Производственным процессом руководил «мастер», софийский купец Трофим Исаев, на станах работали семь вольнонаемных рабочих-мужчин из мещан и крестьян Петербургской и Вологодской губерний, а на подсобных работах были заняты три мальчика-подростка.