Купчихи, дворянки, магнатки. Женщины-предпринимательницы в России XIX века

После смерти мужа возглавили предприятия 17 человек из 33 (52 %), 6 предпринимательниц были замужними, но унаследовали свои предприятия от родителей (18 %). Одна была незамужней и либо получила фабрику от родителей, либо основала ее самостоятельно. Схема наследования одной предпринимательницей не установлена.

Еще восемь случаев представляют более сложные варианты. Две предпринимательницы возглавили предприятия при жизни престарелых мужей, причем мужья перешли в низшее мещанское сословие, а жены при этом остались в купечестве. Неизвестно, была ли эта рокировка осуществлена с согласия мужей или, воспользовавшись старческой дряхлостью супруга, жены сами энергично захватили власть, желая получить полный контроль как над предприятиями, так и в семье. Законодательством такой «переход капитала» от одного члена семьи к другому допускался.

Еще в одном случае предприятие наследовалось невесткой от свекрови после смерти 18-летнего мужа, «состоявшего при матери», в другом — матерью от умершего сына.

Самостоятельно основали предприятия четыре собственницы.

В некоторых случаях вдовы, наследовавшие после смерти мужей (17 человек), получали предприятия, являвшиеся предметом бизнеса семьи мужа; в дальнейшем они состояли владелицами предприятий от двух до двадцати восьми лет, до передачи их в руки сыновей, которые становились владельцами семейного бизнеса в следующем поколении. К замужним и незамужним предпринимательницам, как правило, предприятия переходили от родителей в том случае, если в семье не было наследников-сыновей.

Мещанки, цеховые, крестьянки, солдатки и казачки

Детальное изучение промышленной статистики и архивных дел по отдельным предприятиям опровергает еще один стереотип — будто бизнесом могли заниматься исключительно женщины, располагавшие значительным начальным капиталом, а также унаследовавшие уже действовавшие предприятия от родителей или мужа. Это не так. Как в столицах, так и в провинции было немало смелых, можно сказать, отважных женщин. Они с нуля начинали предприятия, часто маленькие или средние, упорно преодолевая трудности, связанные с бюрократическими барьерами по регистрации предприятия, а затем с подачей отчетов в контролирующие органы о функционировании фабрики или завода.

Женское промышленное предпринимательство характеризовалось смешанным сословным составом собственниц. Как уже говорилось, среди владелиц фабрик были не только дворянки и купчихи, но и женщины низших сословий. В качестве примера можно привести упомянутый ниже существовавший на рубеже XVIII и XIX веков в Пинеге Архангельской губернии кожевенный завод мещанки Марфы Кокиной.

Некоторые мещанки стремились, несмотря на малый объем производства, интегрироваться в институциональные структуры общероссийского бизнеса. Например, с середины XIX века они участвовали в мануфактурных выставках наряду с крупными игроками. В материалах выставки российских мануфактурных изделий 1843 года были представлены «металлические ткани», изготовленные на предприятии московской мещанки Елизаветы Сидоровны Сарафановой. Металлические ткани представляли собой проволочные сетки разного плетения, использовавшиеся в промышленных целях, например в писчебумажной промышленности для фильтрации бумажной массы или как детали земледельческих машин.

Обратимся к статистике. По данным за 1814 год из 165 владелиц фабрик 20 (12 % от всего количества) принадлежали к мещанскому сословию, были среди них также четыре крестьянки, солдатка и казачка. В 1832 году среди 484 собственниц предприятий были 48 мещанок (10 %), 16 крестьянок, 6 цеховых, 1 солдатка.

Мещанки имели небольшие предприятия, где трудились от одного до двенадцати (изредка до пятнадцати — двадцати) наемных рабочих. Это были скорее мастерские, а не фабрики, — с небольшим помещением и простым оборудованием. Наиболее активно мещанки проявлялись в кожевенной и мыловаренной-свечносальной отраслях.

Мещанки происходили из низшей городской страты людей с низкими доходами, которые, соответственно, должны были платить в казну минимальные подати. По финансовым причинам эти люди не могли подняться выше по социальной лестнице, поскольку переход в купечество должен был сопровождаться повышением платежей за ведение бизнеса в несколько раз. Например, в 1820–1830‐е годы купцы 1‐й гильдии платили в год за взятие так называемого промыслового свидетельства в Москве 2200 рублей ассигнациями, 2‐й гильдии — 880 рублей, 3‐й гильдии — 220 рублей. В провинции плата была меньше — от 132 рублей за 3-ю гильдию. Мещане же платили в Москве за свидетельство, дававшее право заниматься бизнесом, 120 рублей и меньше, в провинции — 40–100 рублей. Также все городские обыватели должны были платить сбор «за торговое место», то есть к промысловому свидетельству брать еще дополнительный билет на лавку или мастерскую, и у мещан плата была в два раза ниже, чем у купцов.

Плата за небольшие промышленные предприятия с числом рабочих до шестнадцати человек периодически отменялась. Например, в 1830‐е годы их устраивали «на праве мещанском».

Правда, в какой-то момент обнаружилось, что некоторые московские мещане хитрили: платили за ведение бизнеса по минимальной таксе, но при этом имели дома стоимостью свыше 25 тысяч рублей. Чаще всего владение домами объяснялось тем, что ранее их собственники принадлежали к купечеству, но потом прекратили вести бизнес или уменьшили объем оборотов, что вынудило перейти в мещанство.

Один из органов городского самоуправления — существовавшая с 1786 года Московская шестигласная дума, ведавшая в том числе сбором налогов в городскую казну, — вела строгое наблюдение за мещанами, не допуская утаивание ими высоких доходов. По закону лица, имевшие дома стоимостью свыше 25 тысяч рублей, были обязаны объяснить происхождение денег и брать свидетельство 3‐й гильдии на торговлю. Те, кто имел дорогую недвижимость, но при этом не брал купеческие свидетельства, подвергался штрафам. Московская казенная палата совместно с полицейскими органами (Управой благочиния и частными приставами) ежегодно составляла списки мещан, цеховых и членов их семей, имевших дорогие дома. В соответствии с этими списками владельцев обязывали заплатить гильдейский сбор, а за нарушение правил с них брали штраф.

В 1829 году были взысканы средства (налог и штраф за несвоевременную уплату) с ряда московских мещан, имевших в собственности дома стоимостью свыше 25 тысяч рублей, в частности с мещанки Ольги Шелапутиной, проживавшей «на улице Коровьего Брода» (сейчас 2-я Бауманская улица) в Лефортовской части. В 1838 году было взыскано 945 рублей за три года неплатежей (1836–1838) с мещанки Марьи Левиной, ранее — подольской купеческой жены, имевшей в Котельническом переулке (сейчас 1‐й Котельнический переулок) Яузской части дом стоимостью 50 тысяч.

Если взять сведения за 1814 год по кожевенной промышленности, можно сравнить купеческие (их было 16) и мещанские (их было 11) предприятия. Оказывается, что 16 предприятий, принадлежавших женщинам из купеческого сословия, имели рабочих от 2 до 23 человек (средний показатель условно 9,2 работников на предприятие), а принадлежавшие мещанкам — от 2 до 10 человек (средний показатель условно 4,8 работников на предприятие). На купеческих предприятиях обрабатывалось в год от 500 до 7000 шкур (средний показатель — 2971 штука на предприятие), на мещанских — от 70 до 3200 шкур (средний показатель — 1073 на предприятие).

Особенно много кожевенных предприятий, принадлежавших мещанкам, размещалось в Смоленской (три), Псковской и Нижегородской (по два) губерниях. В Смоленске мещанка Катерина Кореневская силами всего двух вольнонаемных рабочих изготавливала до 70 штук кож. А в уездном городе Белом, где было всего 4 тысячи жителей, мещанки имели два предприятия. Улита Кожеурова занималась производством «яловочных, коневьих», подошвенных и опойковых кож, в год ее предприятие с пятью рабочими выпускало около 300 кож. Ефросиния Кривченкова производила 600 кож в год на предприятии с четырьмя рабочими.

В Казанской губернии в разных отраслях были весьма активны предприимчивые татарки. К примеру, в Казани имелось предприятие по производству козловых кож мещанки Вахрамы Сабимовой, на котором трудились десять вольнонаемных рабочих-мужчин.

Высокий процент мещанских предприятий отмечен в 1814 году еще в одной отрасли, которая объединяла мыловаренные, салотопенные, свечные предприятия, где дворянок среди собственниц не было вообще. Зато мещанкам принадлежало пять предприятий из девятнадцати, они находились в Московской, Псковской, Томской губерниях. В этих мастерских работали один-два человека, то есть их можно расценивать как кустарное производство. Тем не менее объем продукции у этих предприятий был немалый. Например, в Томске мещанка Наталья Старкова производила на продажу 260 пудов мыла в год (в современных мерах — 4,3 тонны). По одному предприятию находилось во владении казачки Прасковьи Ширабардиной в Саратове и солдатки Татьяны Федотовой в Курске. Впрочем, их заведения корректнее отнести к мастерским. Федотова для варки мыла, производимого, видимо, самой хозяйкой, наняла одного человека, а производство составляло 15 пудов в год (246 килограммов). Ширабардина также имела только одного рабочего, и ее мастерская производила в год 30 пудов (491 килограмм) сальных свечей.

В 1830‐е и 1840‐е годы мещанки стали гораздо активнее в устройстве и руководстве предприятиями. По статистике за 1832 год, более всего мещанок оперировали в кожевенной и мыловаренной отраслях (24 и 16 соответственно). Эти небольшие предприятия были рассеяны по всем губерниям.

Например, в Вологодской губернии было четыре принадлежавших мещанкам предприятия: кожевенное Натальи Мешинниковой, веревочные Маремьяны Быструниной, Пелагеи Овечкиной, Веры Пономаревой. В отличие от дворянок, часто практиковавших наем управляющего на фабрику, мещанки, как и купчихи, обычно руководили производством самостоятельно. При этом мужья не вмешивались в бизнес жен и могли вести собственный бизнес, например руководить предприятием в той же отрасли. Так, муж Пономаревой Василий Пономарев и муж Быструниной Петр Быструнин имели в Вологде свои предприятия по производству веревок.

В Тверской губернии на кожевенном предприятии мещанки Нечаевой в Осташкове в год изготавливалось 857 кож при одном наемном работнике. В Вышнем Волочке и Ржеве мещанки имели кирпичные заводы — у мещанки Телятниковой изготавливалось в год кирпича на 200 рублей серебром, трудились двенадцать рабочих; у Малыгиной продукции производилось на 1500 рублей серебром при восьми рабочих. Продукция этих предприятий была востребована в пределах губернии, а иногда и только уезда. Предприятия были небольшими, но их деятельность была стабильной, а продукция пользовалась спросом.

В Рязанской губернии, по сведениям 1837 года, мещанка-вдова Жданова (ее имя нам неизвестно) имела два предприятия в уездном городе Михайлове; ей принадлежали завод «сальных свеч» и мыловаренный завод. Жданова унаследовала оба предприятия от своего мужа Василия Жданова, который числился их владельцем в 1832 году, то есть пятью годами раньше. Мыловарня приготовляла ежегодно «простого» мыла до 1220 пудов (почти 20 тонн) на сумму 10 980 рублей, а свечей производилось до 700 пудов (около 11,5 тонн) на 9 тысяч рублей. На свечносальном предприятии у Ждановой были два работника, а сколько на мыловаренном — неизвестно. Специализация предприятия объясняется наличием сырья — говяжьего сала. До пуска железных дорог в последней трети XIX века имело принципиальное значение то, что город Михайлов находился вблизи скотопрогонного тракта, по которому из южных губерний, прежде всего из области Войска Донского, на Москву и Петербург (через Зарайск и Коломну) направлялись гурты быков, до 100 тысяч голов ежегодно. Скот пригоняли, размещали на скотопригонных дворах, откуда их раскупали на мясо для питания жителей столиц. Поэтому в Рязанской губернии было немало салотопенных, свечносальных и кожевенных предприятий, для которых рязанцы прямо на месте могли закупать некоторое количество прогоняемого по тракту скота.

Примеры деятельности нестоличных мещанок в Вологодской, Тверской и Рязанской губерниях показывают, что женщины были заняты в тех отраслях, где производились товары массового спроса: мыло и сальные свечи для каждодневного употребления, кирпич для строительных работ и кожи для изготовления обуви. Причем в Тверской губернии на выбор специализации, безусловно, оказывало влияние развитие там именно сапожного и башмачного промысла. Наиболее известны в этом отношении были Кимры и Кимрский уезд, где этот промысел развивался с XVII века. Из Кимр осуществлялись крупные поставки сапог в армию, там же было налажено массовое изготовление мужской и женской обуви для отправки на продажу в лавки Москвы и Петербурга.

По Москве довольно подробную картину присутствия мещанок в мелкой промышленности и ремесле можно получить по архивным документам. В 1811 году в московском мещанстве числились 18 138 человек (6,6 % городского населения), в 1825 году мещане составляли 33 417 человек (13 %), в 1840‐м — 55 375 (16 %). Доля мещанок среди владелиц заведений в мелкой промышленности (число рабочих до 16 человек) составляла в разные годы до 25–30 %. Им принадлежали скромные по размерам предприятия, выпускавшие продукцию массового спроса: платки и ленты, ткани шерстяные и хлопчатобумажные в небольшом объеме, чулки и рукавицы, готовое платье, помаду и румяна, сальные свечи для освещения жилищ. Во владении мещанок находилось несколько десятков кузниц (около 20–30 % из общего числа 150 в 1847 году). В 1847 году в домашнем пользовании москвичей было 46 810 лошадей при числе жителей 349 987 человек, поэтому кузницы, где делали подковы и части упряжи, были важнейшим элементом городской инфраструктуры.

Рассмотрим случай московской мещанки Марьи Родионовны Бреховой, которая с 1849 года содержала «заведение для литья свечей» в Сущевской части на Новослободской улице, в помещении, представлявшем собой подвал под каменным двухэтажным домом и арендуемом у купца Василия Варгина. В данном случае Брехова наследовала бизнес от матери: существовавшая с 1828 года свечносальная мастерская досталась Марье от мещанки Авдотьи Васильевны Пошехоновой. Вероятно, дочь принимала участие в организации производства еще при жизни матери, потому что в прошении Марьи, поданном в канцелярию московского генерал-губернатора в 1849 году, когда после смерти матери следовало перерегистрировать предприятие на Марью, родственники-мужчины не фигурируют, а замужняя Марья подчеркивает, что она является единственной наследницей. Эта мастерская была основным делом мещанской семьи, дававшим средства к существованию.

Производство в мастерской Пошехоновой и Бреховой заключалось в том, что сало растапливалось в трех «медных котлах, вмазанных в кирпичные „затопы“», а потом разливалось по сорока формам. В производстве были заняты четверо: координировала весь процесс «мастерица — сама хозяйка», а работали трое рабочих-мужчин — как указано в поданных генерал-губернатору документах, «все вольнонаемные, русские». В 1847 году для производства свечей Авдотья и Марья закупили 800 пудов (около 13 тонн) топленого говяжьего и бараньего сала на крупную для бюджета мещанской семьи сумму 2300 рублей, а готовой продукции того же веса продали на 3800 рублей. В 1850 году, уже после смерти матери, Марья расширила производство: оборот составил 1200 пудов (19,7 тонны), а продукции было продано на 4200 рублей (по 3 рубля 50 копеек за пуд). Существование предприятия прослеживается до 1858 года, то есть оно работало не менее 30 лет в двух поколениях мещанской семьи.

Тут стоит отвлечься на объяснение того, что такое сальные свечи и почему они составляли значительную долю в промышленной продукции, включая продукты «женских» фабрик и мастерских в разных городах. В XVIII веке и почти до 1880-х годов в России, как и во всей Европе, употреблялись два вида свечей — восковые и сальные. Сальные свечи были основным источником повседневного освещения жилищ даже у дворян. Восковые свечи, производившиеся из продукта, сопутствовавшего производству меда, стоили весьма дорого (80 рублей за пуд) и большинству населения были не по карману. В городском быту чаще использовались свечи сальные (стоившие в среднем около 12 рублей за пуд), крестьяне же для освещения изб использовали преимущественно лучину.

«Журнал мануфактур и торговли» в 1825 году писал:

Изготовление сальных свеч есть один из важнейших предметов промышленности, судя по великому употреблению оных. <…> Известно, что сальные свечи делаются из жира животных, растопленного и очищенного, который в сем виде называется сало. Доброта свеч, во-первых, зависит от хорошего сала; для сего не должно употреблять иного жира, кроме бараньего или овечьего и бычачьего или коровьего, того и другого поровну. Всякий другой жир вообще не годится, а всего менее свиной, от которого свеча плывёт, воняет и горит тусклым и густым огнем.

Технология приготовления свечей была следующая. Свечной заводчик снимал с купленного сала кожу и мясо, резал сало на мелкие куски для растапливания на малом огне в котле из желтой меди. Стоявший у каждого котла рабочий должен был почти беспрестанно в течение нескольких часов мешать сало палкой и снимать пену. Для этого требовалась немалая физическая сила, а потому там работали только мужчины. Растопленное сало выливали в деревянную кадку сквозь частое волосяное сито. В течение суток в сале оседали на дно примеси и посторонние частицы. Потом сало выпускали в формы через воронку, находившуюся в кадке на 15–20 сантиметров выше дна.

Формы представляли собой деревянные или металлические корытца, на которые вначале особым образом наматывались фитили (их называли «светильни») из хорошо вычесанного, очищенного от семечек, узлов и сора хлопчатобумажного волокна, а потом туда заливалось жидкое сало. Когда сало застывало, его разрезали по числу фитилей и направляли на продажу. Производитель продавал сальные свечи не штуками, а пудами. Но в мелочных лавках, которые в больших городах были почти в каждом квартале, такие свечи продавались, конечно, поштучно.

Владелицам кожевенных, салотопенных, чугунолитейных и прочих заводов, которые использовали огонь и вредные химические продукты, следовало получать специальное разрешение у московского генерал-губернатора: уже начиная со второй половины XVIII века существовала строгая регламентация устройства предприятий, «вредных чистоте воздуха и воды» и причиняющих «вред и беспокойство окрестному населению», как это было сформулировано в законодательстве. По указам 1803, 1833 и 1849 годов надзор все более ужесточался. Так, близ жилых строений или в других «небезопасных для пожара местах» запрещалось строительство «действующих огнем или парами фабрик».

После того как Брехова подала генерал-губернатору А. А. Закревскому прошение на перерегистрацию на свое имя предприятия, полученного по наследству от матери, к ней прислали для проверки архитектора Михаила Доримедонтовича Быковского. Быковский был учеником архитектора Д. Жилярди, но, кроме архитектурных проектов, разрабатываемых по заказу города и частных владельцев, например Московской биржи и усадьбы Марфино, состоял архитектором при канцелярии генерал-губернатора. В феврале 1850 года Быковский осмотрел заведение и доложил, что препятствий для продолжения производства не обнаружил. Другую проверку осуществила полиция, отчитавшись об этом в рапорте:

Дурного запаха от сего заведения не происходит и опасностию пожара соседним владениям оно не угрожает, а потому к дозволению препятствий со стороны полиции не имеется.

В отличие от Бреховой, другой мещанке, Матрене Косцовой, в 1830 году было запрещено устраивать красильню у Новоспасского монастыря за Таганкой, на берегу Москвы-реки. Матрена была мещанкой, переехавшей из Рязани в Москву. Она взяла в аренду землю, на которой собиралась построить дом с мезонином, а в нежилой пристройке организовать красильное заведение. Косцова подала прошение в Комиссию для строений в Москве, действовавшую при генерал-губернаторе. К прошению прилагался план участка и эскиз фасада будущего дома.

Комиссия разрешила Косцовой построить жилой дом, но строжайше запретила устраивать красильню, ссылаясь на положение Комитета министров 1826 года, по которому «постройку красилен внутри столицы допускать не велено». Более того, полицмейстеру Верещагину было дано указание «иметь неослабное наблюдение, чтобы… Матрена Косцова в доме своем никаких заведений, смрад и нечистоту производящих, не производила».

Из материалов по фабрикам и ремесленным мастерским в Москве за 1825 год следует, что устройство мещанками мелких ремесленных предприятий в 1820–1830‐е годы стало массовым явлением. Наиболее интересны, конечно, сведения о размере предприятий, который логично и легко определить по количеству наемных рабочих.

Например, в Якиманской части мещанки Степанида Иванова и Александра Антонова имели красильное заведение, в котором работали сами с еще одним наемным рабочим. То же у Натальи Брычевой, о которой в ведомости сказано: «занимается деланием румян».

В отличие от этих полукустарных заведений, на ткацких предприятиях рабочих было больше. Мещанка Федосья Антонова, имевшая «платочное заведение на трех станках», на одном станке сама ткала платочное полотно (в виде стандартного куска, потом разрезавшегося на квадратные платки, которые оставалось только подметать), а на двух других у нее работали две нанятых ткачихи. Вышеупомянутые мещанки устраивали свои заведения в наемных, то есть арендованных помещениях.

В отличие от них мещанка Феоктиста Матвеева владела столярным заведением, которое находилось в ее собственном доме на Большой Ордынке. У нее работали четверо наемных рабочих: трое взрослых мужчин и один подросток-ученик.

В наиболее развитой в промышленном отношении Серпуховской части на южной окраине Москвы мещанкам принадлежало десять ленточных мастерских с количеством рабочих от двух до четырех человек. В этих заведениях за ручными станками работали женщины, включая хозяйку, и девочки-подростки в возрасте 12–16 лет вначале были ученицами, а потом полноценными работницами. Причем если в восьми случаях существовало единоличное руководство предприятием, то в двух у предприятий были по две владелицы. К примеру, одна из мастерских была устроена родными сестрами, мещанками Марьей и Александрой Ивановыми, у которых в работниках были один взрослый мужчина и одна несовершеннолетняя девочка. Другая довольно крупная ленточная мастерская (в ней было двенадцать работников — восемь взрослых и четыре девочки-подростка) принадлежала мещанкам Дарье Степановой и Арине Максимовой.

Размеры заведений коррелировали с уровнем жизни жителей в разных частях Москвы. Например, в Серпуховской части (сейчас это район между станциями метро «Добрынинская» и «Тульская») проживал по большей части довольно бедный трудовой люд, у которого не было больших начальных капиталов, поэтому там было много небольших предприятий (с числом рабочих три — шесть человек). Лефортовская часть, напротив, демонстрировала расцвет фабрично-заводской деятельности и очевидно большую зажиточность жителей. Здесь доля женщин в промышленности доходила в 1830‐е годы до 30 %, они были активнее, количество наемных рабочих на предприятиях было в среднем в три раза выше, чем в Серпуховской части.

Особенно много небольших текстильных предприятий было в Преображенском, в селах Черкизово и Богородское на северо-восточной окраине Москвы (территория входила в Лефортовскую часть). В Черкизове и Богородском из общего количества всех фабрично-заводских заведений (их было 92) в 1835 году треть принадлежала женщинам, в том числе 20 — мещанкам. Столь высокая плотность промышленных точек объяснялась, во-первых, давними традициями ремесла в этом районе Москвы (по данным 1797 года, черкизовские и богородские крестьянки «упражнялись в пряже льна и тканье холстов»). Во-вторых, это было связано с тем, что сюда переселялись, поступая в мещанство и купечество, старообрядцы из Московской, Владимирской и Калужской губерний — местностей, где было развито крестьянское ткачество.

Мещанки — хозяйки преображенских, черкизовских и богородских предприятий — как правило, нанимали в два-три раза больше работников, чем мещанки Серпуховской части. Видимо, помимо наличия бóльших, чем у жителей Серпуховской части, капиталов, это объяснялось и хорошо налаженной системой сбыта и оптовых продаж. В Преображенском, Черкизове и Богородском основной продукцией были хлопчатобумажные платки и кушаки, бахрома, шелковые ленты, разные виды «шелковой материи» (включая кисею). Имелось несколько «чулошных» заведений.

Приведем примеры: в мастерской, принадлежавшей московским мещанкам Марфе и Матрене Филипповым, изготовлением хлопчатобумажных платков занимались десять взрослых и двое несовершеннолетних рабочих мужского пола, в мастерской мещанки Авдотьи Егоровой ткали платки двенадцать взрослых мужчин и пятеро подростков, на предприятии московской мещанки Аксиньи Елисеевой по выделке шелковых лент — семеро взрослых и пятеро подростков, на предприятии московской мещанки Марьи Афанасьевой по выделке шелковой кисеи — тринадцать взрослых и четверо подростков.

Женщины не специализировались исключительно на текстиле. К примеру, в 1826 году в Москве среди 170 владельцев кузниц («кузнечных мастеров») числились шесть женщин.

По данным за 1838 год, мещанкам принадлежали столярные, медные, кузнечные предприятия, на которых работали исключительно мужчины. Например, в Якиманской части мещанке Прасковье Федоровой принадлежала кузница (где работали два взрослых кузнеца и два подростка-подмастерья), мещанке Наталье Ивановой — «медное» заведение (два взрослых рабочих и четверо подростков изготавливали на нем котлы, кастрюли, сковороды, прочую медную посуду). В Басманной части у Настасьи Галичкиной было «резное по дереву» заведение (восемь взрослых, четыре подростка), а у Елены Волковой — «кузьнечное» (шесть взрослых, четыре подростка). Эти сведения свидетельствуют о включенности женщин-предпринимательниц во все сферы производства.

В 1830‐е годы мещанка Александра Беляева имела в Хамовнической части «сундушное мастерство». Производство находилось в Большом Трубническом переулке (ныне Земледельческий переулок) близ Плющихи, в доме мужа предпринимательницы Николая Беляева, который в 1818 году числился купцом, а в 1826‐м — уже мещанином. Мастерская была записана именно на Александру, и муж в документах не упоминается. У Беляевой работали пятеро наемных мастеров-мужчин. В той же части, на Большой Царицынской (ныне Большая Пироговская) улице, мещанка Александра Алексеева имела «голандровое заведение» с семью рабочими, где, как указано в документах, производила «лощение бумажных товаров чрез машину голандру».

Информация о фабричных и ремесленных заведениях женщин из низших сословий опровергает еще один стереотип. Логично было бы предположить, что они работали в типичных для женщин и близких им по сфере повседневного применения продуктов отраслях — изготовлении лент и кружев, помады и румян, одежды и головных уборов. Однако оказалось, что предпринимательницы наравне с мужчинами заводили кирпичные и кожевенные заводы, свечносальные и столярные предприятия, кузницы и меднолудильные предприятия.

Второй бытующий стереотип — будто владелицами предприятий были в основном вдовы, — тоже не подтвержден фактами. Среди владелиц предприятий найдено немало замужних женщин, а также незамужних, обозначенных в документах как «девицы».

Экономический перелом середины XIX века

Говоря о русском XIX веке, историки характеризуют десятилетия 1850–1860‐х годов как переломные в истории России. Экономически это время стало периодом структурных изменений, что выразилось, во-первых, в проведении хозяевами-собственниками массовой механизации крупных промышленных предприятий и, во-вторых, во внедрении кредитных отношений в систему взаимных расчетов между поставщиками сырья, производителями готового товара, торговцами в розницу (ретейлерами) и потребителями.

После воцарения в 1856 году Александра II наметились серьезные сдвиги во всех областях жизни. Историки рассматривают эти годы как время важной институциональной трансформации. Менялось законодательство, и в 1864 году была проведена судебная реформа, по которой был введен суд присяжных, учреждалась независимая адвокатура и усилена независимость прокуратуры. В 1861 году было отменено крепостное право для 23 миллионов крестьян (трети населения страны). Шел процесс децентрализации власти: было создано местное самоуправление в сельской местности и городах в виде земств (1864) и городской муниципальной администрации (1870). В местных органах власти избранные гласные-депутаты получили право решать вопросы местного хозяйства и частично использовать собранные в городе или губернии налоги для развития своих территорий.

Эпоха Великих реформ оказала существенное влияние на женское предпринимательство, поскольку ускорился уровень урбанизации и процесс переселения людей в города. В 1858 году в городах проживало 9,4 % из 68 миллионов человек, а в 1863 году — уже 10,6 % из 71 миллионов человек. В двух столичных губерниях уровень урбанизации был гораздо выше: в Санкт-Петербургской — 55,9 %, Московской — 28,1 %.

Система массового потребления товаров усложнялась. Людям, особенно в городах, надо было одеваться и обуваться, покупать хлеб в булочных и квас в квасных лавках, а не изготавливать их дома, как это делали деревенские жители. Это вызвало рост количества фабричных и ремесленных предприятий. Быстро развивалась система городской торговли. Как в промышленности, так и в торговле в этот период заметно увеличилось число женщин-предпринимателей.

XIX век часто называют «эпохой промышленной революции». Население разных европейских стран стало переходить от домашних промыслов, когда большинство предметов изготавливалось в семье и индивидуально, к массовому фабричному производству с применением станков.

Этот процесс начался в Англии в 1760‐е годы, а с 1790‐х охватил и другие страны. Промышленная революция в России запаздывала на 50–60 лет по сравнению с Великобританией и на 25–30 лет по сравнению с Германией. Считается, что в России процессы массовой индустриализации происходили в 1830–1880‐х годах. В эти шестьдесят лет возникло множество фабрик и заводов по всей стране. Прежде всего, это были текстильные предприятия, продукция которых была постоянно востребована для изготовления одежды. Но также развивались химические, машиностроительные, стекольные и керамические заводы.

Ход индустриальной революции в России отличался от западного. Поскольку Россия вначале отставала, парадоксальным образом в какой-то момент она смогла, как объясняют историки экономики, использовать преимущества своей «отсталости». Эти преимущества заключались в том, что заимствовались новейшие технологии, в большом количестве импортировалось оборудование из Европы, прежде всего из Англии, в тот момент обладавшей самой мощной в мире промышленностью. За первые 30–40 лет промышленной революции Россия смогла значительно нагнать передовые страны — Соединенные Штаты, Великобританию, Францию, Германию. Темп индустриального развития еще ускорился в конце 1880‐х — 1890‐х годах, и в начале ХХ века Россия вошла в пятерку ведущих экономических держав мира.

Но в середине XIX века Россия еще сильно отставала от Европы по объему промышленного производства, его отраслевому разнообразию, механизации предприятий. Эту ситуацию хорошо понимали правительственные круги, образованная часть общества, проблему отставания обсуждали в газетах и журналах. Профессор-статистик Алексей Макшеев писал: «Заводская промышленность в России развита весьма слабо… Между тем развитие заводской промышленности есть одно из существенных условий благосостояния, следовательно, и силы государства». Поэтому правительство стремилось поддержать отечественных фабрикантов, создать для них благоприятные юридические и налоговые условия.

Столичные губернии — Московская и Санкт-Петербургская — лидировали по количеству промышленных предприятий. В 1856 году стоимость произведенной в них промышленной продукции совокупно составила 77 миллионов рублей, или 34,2 % от всего объема промышленного производства в стране (224,3 миллиона рублей). По данным Министерства финансов, за восемь лет, с 1856 по 1864 год, роль двух губерний в объеме производства повысилась до 45,2 %. В 1864 году в Московской губернии было 1036 предприятий с 73 480 рабочими, продукции произведено на 65,3 миллиона рублей, в Петербургской — соответственно 536 предприятий с 39 355 рабочими, объем продукции составил 60,6 миллиона рублей.

Женское предпринимательство наиболее активно развивалось именно в столичных губерниях. В 1863 году из пятнадцати ведущих российских фабриканток, которым принадлежали предприятия с годовым объемом производства свыше 100 тысяч рублей, шесть вели дело в Московской губернии и две — в Петербурге.

По данным «Статистического временника», в 1863 году в Москве среди крупных предприятий, принадлежавших женщинам, были: суконные фабрики Елизаветы Котовой (годовой объем производства 284 тысячи рублей), Ирины Черепахиной (122 тысячи рублей), Марьи Тюляевой (109 тысяч рублей) и бумагопрядильная фабрика Олимпиады Поповой (105 тысяч рублей).

Большинство купчих получили предприятия как вдовы по наследству от мужей. Например, Олимпиада Гавриловна Попова имела бумаготкацкую фабрику, располагавшуюся на Елоховской площади, рядом со знаменитым собором. Фабрику устроил в 1838 году муж Поповой — Петр Григорьевич, а дом, в котором находилось предприятие, принадлежал самой Олимпиаде Гавриловне. Попов переехал в Москву в 1837 году из Петербурга, где тоже был купцом, женился вторым браком на Олимпиаде (она была на шестнадцать лет моложе), у них родились сын и дочь. В 1852 году Попов скончался, и 42-летняя Олимпиада получила «права торговли» как вдова «по свидетельству умершего мужа». Вдова Попова оказалась весьма хваткой: в 1854 году она подала заявление на получение почетного гражданства (по праву десятилетнего пребывания в 1‐й гильдии без банкротств и судебных приговоров) и получила его вместе с детьми.

У Поповых была довольно крупная фабрика: в 1843 году при Петре Григорьевиче там трудились 85 ткачей, а в 1860 году, уже при Олимпиаде, почти в два раза больше — 120 взрослых мужчин и женщин и 35 малолетних. Они работали на простых и жаккардовых станках. Продукция фабрики — холстинка, платки и кисея — хорошо продавалась по всей России, включая Москву, Петербург и Нижегородскую ярмарку. При Олимпиаде Гавриловне в 1860 году было выработано товара на 225 тысяч рублей. Продукция продавалась по всей империи, включая Царство Польское и Великое княжество Финляндское.

Еще две крупных фабрики находились в Серпухове и Серпуховском уезде Московской губернии. Надежде Константиновне Мошниной, жене надворного советника, принадлежал стеариновый, свечной, мыловаренный и химический завод в деревне Мартьяново Серпуховского уезда, устроенный в 1848 году в собственном имении. В начале 1860‐х годов предприятие производило продукцию: свечи, мыло и белила, признанные лучшими на всероссийской мануфактурной выставке 1870 года, а также соляную, серную, азотную, фосфорную кислоты — на 122 500 рублей, в 1865 году — на 547 250 рублей. В конце 1860‐х годов на предприятии Мошниной работали 380 человек.

В 1860‐е годы Мошнина активно представляла свою продукцию на выставках. На Всемирной выставке в Париже в 1867 году ее стеарин за качество получил бронзовую медаль. В 1865 году на выставке в Москве ее завод был отмечен за «купоросное масло и некоторые другие химические продукты высоких качеств» большой серебряной медалью. А на выставке 1870 года белила, стеариновые свечи, лазурь и анисовое масло получили золотую медаль.

В Петербурге имелся крупный химический завод Аграфены Васильевны Растеряевой с годовым производством в 140 тысяч рублей, в Петербургской губернии — писчебумажная фабрика Елизаветы Николаевны Кайдановой с годовым производством в 110 тысяч рублей.

В прочих губерниях, кроме двух столичных, во владении предпринимательниц находилось семь крупных предприятий, в том числе: бумагопрядильная фабрика Протасьевой во Владимирской губернии (годовое производство — 207 500 рублей), шерстомойня Рыжовой в Харькове (188 200 рублей), сахарорафинадный завод графини Потоцкой в Киевской губернии (140 000 рублей), суконная фабрика Веревкиной в Симбирской губернии (113 500 рублей), три кожевенных завода — Прибытковой в Казани (115 500 рублей), Решетниковой в Тобольской губернии (103 250 рублей), Савостиной в Орловской губернии (100 000 рублей).

Преобразования эпохи Великих Реформ коснулись и бизнеса. Согласно новому, принятому 1 января 1863 года Положению о пошлинах за право торговли и промыслов, было принято разделение на две гильдии вместо трех. По этому законоположению купцы 1‐й гильдии платили за право торговли 265 рублей в год и могли вести оптовую и розничную торговлю по всей империи русскими и иностранными товарами (с доплатой по 30 рублей за каждую устроенную лавку), а также устраивать промышленные предприятия. Купцы 2‐й гильдии платили сбор в размере от 25 до 65 рублей в разных регионах, но их место торговли и устройства фабрики или завода ограничивалось своей губернией или уездом (доплата за каждую лавку составляла от 5 до 20 рублей).

Тогда же, во второй половине 1860‐х годов, информация о лицах, бравших гильдейские свидетельства на право занятий предпринимательством, стала публиковаться в Петербурге и Москве в виде «Справочных книг» (в Петербурге — с 1865 года, в Москве — с 1867 года). Такие книги-реестры содержали сведения о каждой персоне: имя, возраст, время поступления в купечество, род бизнеса, место жительства (иногда владение недвижимостью), имена и возраст сыновей мужского пола, для иностранцев указывали этническую принадлежность.

«Справочные книги» за 1869 год (за который имеются сопоставимые сведения по обоим городам) дали возможность оценить роль и влияние женщин в промышленности и торговле Петербурга и Москвы, определить этнические и возрастные параметры, распределение по роду занятий, брачный статус и наличие детей.

Если мы говорим о повышении активности женщин в бизнесе, будет закономерным вопрос о том, сколько женщин занималось предпринимательством, какими были их демографические показатели — возраст, брачный статус, этническая принадлежность, имели ли они детей. Для этого по «Справочным книгам о лицах, получивших купеческие свидетельства» за 1869 год по Москве и Петербургу была составлена база данных на 1084 человека.

Это дало возможность подсчитать долю женщин в купечестве. Среди петербургского купечества женщины составили 13 % (501 человек из 3864), среди московского — 11,6 % (583 человека из 5013).

Этнические параметры купчих в Петербурге и Москве существенно различались. В Петербурге среди предпринимательниц было 406 русских (81 %), немок — 43 (8,6 %), француженок — 26 (5,2 %), англичанок — 6 (1,2 %), итальянок и евреек — по 5 человек (по 1 %), прочих — две шведки, две польки, по одной американке, голландке, австрийке, бельгийке, швейцарке, финке (в общей сложности 2 %).

В Москве русских был 531 человек (91,1 %), немок — 33 (5,65 %), француженок — 15 (2,55 %), а также по одной татарке, армянке, итальянке и бельгийке (в общей сложности 0,7 %). Эти данные корреспондировались с этническим профилем обеих столиц: Петербург значительно превосходил остальные города по количеству иностранцев, которые составляли в некоторые периоды до 20 % населения. В 1869 году, по подсчетам этнолога Н. В. Юхневой, в Петербурге из 667,2 тысячи человек всего населения немцы составляли 45,6 тысячи человек (6,8 %), французы — 3,1 тысячи (0,5 %), англичане — 2,1 тысячи (0,3 %). В Москве, как установила И. Н. Гаврилова, русские составляли в 1871 году не менее 95 %, немцы, французы, англичане, поляки — в сумме около 4 %, евреи — 0,9 %.

Что касается возрастной стратификации, то в Петербурге наиболее активной группой были предпринимательницы в возрасте 31–60 лет, их доля составляла 71,8 %. В том числе: 31–40 лет — 106 человек (21,2 %); 41–50 лет — 126 (25,1 %); 51–60 лет — 128 (25,5 %). В возрасте до 20 лет были 5 человек (1 %), 21–30 лет — 42 человека (8,4 %). В группу старше 60 лет входили 94 человека (18,8 %), в том числе в возрасте 61–70 лет — 72 (14,4 %) и старше 70 лет — 22 (4,4 %).

В Москве картина была похожей: большинство составляли предпринимательницы в возрасте 31–60 лет, доля которых была 66,5 %, в том числе: 31–40 лет — 87 человек (14,9 %); 41–50 лет — 148 (25,4 %); 51–60 лет — 153 (26,2 %). В возрасте до 20 лет были 7 человек (1,2 %), 21–30 лет — 39 (6,7 %). Старше 60 лет были 149 человек, или 25,6 % (из них в возрасте 61–70 лет — 116 человек, или 19,9 %); старше 70 лет — 33 человека (5,7 %).

Несмотря на отсутствие резких различий по возрастным группам, в целом в Петербурге состав предпринимательниц был моложе, чем в Москве. Средний возраст предпринимательницы в Петербурге составлял 47,7 лет, в Москве — 54,4 года.

Сравнение данных явственно показывает преобладание старших возрастных групп в Москве: четверть (25,3 %) предпринимательниц здесь была старше 60 лет, тогда как в Петербурге только 16,5 %. В Петербурге была лучше представлена группа в возрасте 31–40 лет — 20,9 % против 15,7 % в Москве.

Эти данные совпадают с анализом конкретных просопографических данных. В старокупеческих семьях мать могла до смерти оставаться главой дела и брать свидетельство на свое имя. Активное использование этой традиционной схемы свидетельствовало о консервации черт патриархального (в данном случае «матриархального») семейного уклада в определенном сегменте предпринимательской среды, что часто встречалось в Москве.

В Петербурге же выше была доля предпринимательниц, самостоятельно устроивших дело и находившихся в активном среднем возрасте.

Данные о брачном статусе удалось установить для группы купчих высшей, 1‐й гильдии. Из 34 москвичек 31 (91 %) находилась в статусе вдовы, две были замужними и одна незамужней (46-летняя владелица фабрики пряденой шерсти «девица» Татьяна Васильевна Вешнякова). Из 31 вдовы только три были бездетны — они вели дела сами, без участия родственников. Прочие 28 вдов имели от одного до шести сыновей (дочери в справочных книгах не упоминались), и в большинстве случаев сыновья работали вместе с матерью, исполняя функции приказчиков на предприятиях или в лавках.

В Петербурге была выше доля замужних и незамужних женщин в бизнесе и ниже уровень рождаемости: из пятнадцати петербургских купчих 1‐й гильдии одиннадцать были вдовами, две замужними и две незамужними (что объяснимо их юным возрастом, двадцать четыре года и десять лет соответственно, причем десятилетняя Александра Пономарева из Царского Села была, видимо, сирота, сохранившая свой сословный купеческий статус при опекунах). Взрослые дети мужского пола были у одиннадцати человек.

Сравнение этнических, возрастных и брачных параметров свидетельствует о большей открытости и гибкости петербургской купеческой корпорации.

Эти данные коррелировали с распределением предпринимательниц по роду занятий. Если рассматривать две основных сферы деятельности — промышленность и торговлю, — то москвички активнее петербурженок участвовали в промышленном производстве. В Москве владелицами промышленных заведений были 83 женщины (14 % от всего числа московских предпринимательниц), в Петербурге — только 25 (5 %), доля владелиц торговых заведений в Москве составляла 65 %, в Петербурге — 77 %. Эти цифры отражают бóльшую стабильность и консервативность московского бизнеса. Создание промышленных предприятий и управление ими было более сложным, поскольку требовало строительства или аренды подходящего помещения, приобретения оборудования (иногда весьма сложного), согласования в надзорных органах вопросов работы предприятия и соблюдения безопасности. Промышленные предприятия всегда устраивались с расчетом на долгую перспективу ради постоянных прибылей. Торговые предприятия являлись менее затратными, более мобильными в плане вложения капитала, помещения и обустройства. Соответственно, их можно было создать при небольшом начальном капитале, риски были меньше.

Интересную картину дают сведения о московских фабрикантках. В 1869 году из 83 владелиц промышленных предприятий Москвы по брачному статусу вдовами были 64, замужними — 13, незамужними (девицами) — 6. Средний возраст владелиц фабрик — 51,5 лет. В возрасте 21–40 лет было 18 человек, 41–60 лет — 52 человека, старше 61 года — 13 человек. 73 % фабриканток имели сыновей.

Вышеприведенные данные позволяют составить среднестатистический портрет московской фабрикантки. Это вдова в возрасте 41–60 лет, проживавшая в собственном доме (83 % были домовладелицами), имевшая взрослых детей мужского пола (73 %), параллельно с производством товара занимавшаяся торговлей в собственной лавке. В большинстве случаев причиной перехода руководства семейной фирмой к женщине являлась смерть супруга или его неспособность (по старческой немощности) вести дела. Имея по российскому законодательству полные права на распоряжение собственностью, женщина-предпринимательница, как правило, не передавала право контроля и руководства сыновьям, оставаясь на вершине семейной иерархии.

Если же посчитать долю женщин в общем промышленном производстве Москвы на 1868 год по данным «Статистического временника Российской империи», то по 31 крупному предприятию (с объемом годового производства не менее 25 тысяч рублей) она составляла не менее 12 % продукции (5,5 миллиона рублей из 46,7 миллиона всего московского производства).

Подсчеты по оснащенности предприятий паровыми двигателями показали, что фабрики, принадлежавшие женщинам, имели в среднем по 29 лошадиных сил на предприятие, в том числе в шерстяной отрасли — 31, при среднем московском показателе 22 лошадиные силы на предприятие. Повышенный уровень оснащенности паровыми машинами означал, что владелицы крупных и доходных предприятий более гибко шли на модернизацию оборудования и грамотно выстраивали стратегию получения прибылей.

Эмансипация женщины

14 января 1871 года император Александр II утвердил закон «О допущении женщин на службу в общественные и правительственные учреждения». Закон обозначил революционные изменения по взглядах правительства и общества на роль женщины в сфере профессионального труда. Вначале закон обсуждался в Совете министров в присутствии царя, 15 февраля он был объявлен министром юстиции графом К. Паленом Сенату, а 19 февраля опубликован в «Правительственном вестнике».

В законе говорилось о «полезной для государства и общества служебной деятельности лиц женского пола». Важными были признаны такие специальности, как акушерки, фельдшерицы, аптекари, учительницы и воспитательницы, телеграфистки, счетоводы. Изменения в законодательстве можно объяснить тем, что эти профессии становились массовыми, хотя отдельные женщины-профессионалы уже работали по крайней мере с 1820‐х годов.

В знаменитой книге М. В. Кечеджи-Шаповалова «Женское движение в России и за границей» (1902) приводится пример варшавской уроженки Марии Назон. Мария в 1829 году получила персональное разрешение от Министерства внутренних дел, одобренное Комитетом министров и императором Николаем I, на сдачу экзамена в Петербургской медико-хирургической академии на звание зубного врача. Тогда же Николай I выразил одобрение того, чтобы в дальнейшем к профессии зубного врача допускались желавшие освоить эту профессию женщины.

Изменение взглядов на роль женщины в семье, обществе и экономике произошло не внезапно. Уже 1860‐е — годы Великих Реформ — подготовили общественное мнение к развороту в сторону расширения прав женской части населения. В 1869 году в Англии вышла знаменитая книга экономиста и философа, защитника прав женщин Джона Стюарта Милля под названием «Подчиненность женщины» (The Subjection of Women). Интерес к книге был столь велик, что в том же году она выдержала два издания в России в разных переводах. Один переводчик перевел название как «Подчиненность женщины», другой — «О подчинении женщины». Книга попала в болевую точку общественных дискуссий. Например, известный публицист Николай Страхов скептически отнесся к восторгам, которые книга вызвала в России.