Помоги проекту - поделись книгой:
Раскопки на Макоре подтверждали странный феномен эпохи: для защиты от едва ли не тропического солнца молодые мужчины носили головные уборы, рубашки с длинным рукавом, носки и ботинки, чтобы защитить лодыжки, а девушки обходились самым минимумом одежды: блузки без рукавов, шорты и тенниски на босу ногу. После нескольких дней работы под палящим солнцем девушки из кибуца приобретали облик бронзовых богинь с прекрасными выразительными округлостями. Они были скромны и хорошо держали себя, но в то же время пленяли и очаровывали, а потому мужчины на раскопках постоянно испытывали искушение притиснуть и ущипнуть одну из этих соблазнительных еврейских девушек. Конечно, такое искушение было одним из неожиданных удовольствий израильской археологии, но Куллинейн согласился с архитектором:
– Куда легче вести раскопки в Египте. Там женщины обязаны носить платья!
Но когда архитектор запротестовал во второй раз: «Джон, меня это, честное слово, беспокоит. Если она поднимает камень, у нее все вываливается…» – Куллинейн решил, что надо как-то реагировать. Поэтому он встретился с доктором Бар-Эль и в самой убедительной административной манере потребовал:
– Миссис Бар-Эль, я думаю, тебе лучше поговорить с девушками. В самом деле, они должны одеваться поосновательнее.
– Что ты имеешь в виду? – с невинным видом спросила она.
– Мужчины… Они начинают жаловаться.
– Ты имеешь в виду шорты? – К его смущению, она расхохоталась. – На самом деле, Джон, я надеюсь, что ни один мужчина в здравом уме не будет жаловаться из-за шорт.
– Ну, дело не только в них, – пробормотал он.
– Разве девушки плохо работают? – возмущенно спросила она.
– Нет! Нет! На самом деле они лучше всех, с кем мне доводилось работать. Но, пожалуйста, не могла бы ты поговорить с ними…
– Не уверена, что это надо делать именно мне, – смутилась она.
– Но ты же женщина.
– Ты еще не видел шорты, которые я собираюсь надеть, – пробормотала она, и Куллинейн, вертя в пальцах карандаш, остался в одиночестве.
В тот же день Веред надела их, и, хотя ее внешний вид был достаточно скромен, она обладала дьявольской привлекательностью. Куллинейн, увидев, как она направляется к траншее
Заметив, с каким удовольствием архитектор встретил ее, Куллинейн улыбнулся и больше не делал попыток призвать к порядку девушек из кибуца. Как он и говорил доктору Бар-Эль, они действительно были самыми энергичными и толковыми работниками из всех, с кем он имел дело, и если им хотелось каждый день устраивать демонстрации своих достоинств… что ж, это следовало считать одной из особенностей Макора. Но когда Веред Бар-Эль прошла мимо, держа в руках глиняный черепок, он задался вопросом: что подумали бы Маккалистер и Олбрайт, доведись им увидеть такие раскопки?
Да, Веред Бар-Эль была обаятельной личностью тридцати трех лет, потерявшей мужа во время Войны за независимость, прекрасная специалистка, которую приглашали к себе университеты из разных стран. Но то, что она с 1956 года, когда ее молодой муж был убит во время синайской кампании, не вышла повторно замуж, удивляло доктора Куллинейна. Как-то, когда они прогуливались по холму, он спросил ее об этом, и она откровенно ответила: «Я замужем за Израилем, и когда-нибудь придет день моего развода». Он поинтересовался, что значит первая часть ее предложения, и она объяснила:
– Человек со стороны не может себе представить, как отчаянно мы дрались, чтобы обрести тут свою страну. Это поглотило всю нашу энергию. Например, в Цфате…
– Тот город в горах?
Она остановилась, и было видно, что на нее нахлынули воспоминания, которые ей было слишком трудно обсуждать.
– Спроси при случае Элиава, – сказала она и сбежала с холма.
Что же до второй части ее предложения, то Куллинейн слишком хорошо понял его. Как сын поденного ирландского рабочего, который работал в Чикаго на Северо-Западной железной дороге, он был одержим мыслью получить образование и вместе с докторской степенью приобрел своеобразный акцент. Он до сих пор не был женат, и обожающая его мать тщетно продолжала знакомить сына с дочерьми своих ирландских друзей. Он понимал, что для сорокалетнего мужчины как-то абсурдно не иметь жены – это вызывает подозрения, – а поскольку щедрое предложение Пола Зодмана финансировать раскопки на Макоре решило его экономические и профессиональные проблемы на ближайшее десятилетие, теперь у него не было никакого убедительного повода и дальше тянуть с женитьбой. Но с той же дотошностью, с которой он аккуратно подписывал каждую карточку «Дж. К.», он решил с научной тщательностью изучить и эту проблему. Можно считать, что он прорыл путь в ирландской общине Чикаго от уровня I до уровня XIII и даже сделал на этом пути несколько интересных находок, но пока не обнаружил в человеческом общении ничего, что могло бы сравниться с христианско-еврейским краеугольным камнем, извлеченным из земли на уровне VII.
Но теперь здесь была миссис Бар-Эль. Она работала с ним бок о бок, носила шорты, смотрела на него сияющими глазами и дарила белозубой улыбкой. Ведя раскопки на другой стороне холма или засыпая в соседней палатке, он постоянно думал о ней. Его отношение к ней имело две особенности, которые, впрочем, не касались лично ее: размышляя о браке, Куллинейн вспоминал, как часто мужчины его возраста попадали в дурацкое положение, и поклялся никогда не связываться с женщинами моложе его более чем на двенадцать лет, а Веред моложе его всего на семь лет, к тому же она была миниатюрной, а его всегда привлекали женщины невысокого роста. То, что она археолог, не могло ничего ни убавить, ни прибавить к ее обаянию, а тот факт, что она еврейка, а он католик, Джон вообще отбрасывал как несущественный. Он неизменно посмеивался, вспоминая анекдот, популярный в бытность его службы на флоте во время Корейской войны. Солдат звонит своей матери-ирландке в Бостон и говорит: «Мама! Это Ксавьер из Кореи. Хочу предупредить тебя, что женюсь на корейской девушке». К его удивлению, мать не возражает. Более того, она довольна. «Привози девушку домой, Ксав. Вы можете жить у нас». – «Но где мы разместимся в вашем доме, мама, он же такой маленький». – «Вы сможете разместиться в моей комнате, Ксав, потому что в ту минуту, когда эта корейская сука переступит порог дома, я перережу себе горло». Джон Куллинейн припомнил, что больше половины его друзей выбрали себе в спутницы женщин, которые не устраивали их родителей: католики женились на баптистках, евреи – на армянках, да и Ксавьер со своей корейской женой, – и решил больше не ломать себе голову над этой проблемой.
Его нынешние либеральные взгляды на этот вопрос резко изменились со времен юности в Гэри, штат Индиана. Он рос в окружении соседей-католиков, любимым спортом которых было бродить днем в поисках еврейских школьников. Они с приятелями, вооружившись камнями, прятались за заборами и ждали появления какого-нибудь случайного еврея, который украдкой пробирался к дому. С воплями они налетали на него, жестоко тузили и орали:
И как-то инспектор по делам несовершеннолетних явился в дом Куллинейнов с предупреждением:
– Майк, твой парень должен прекратить драки с ребятами Гинсберга.
– Хорошенькое дело! – вскипел отец. – Страж порядка тратит время на такую ерунду!
– Майк, с этим надо кончать. Евреи жалуются мэру.
– На что? Ведь это они распяли Христа, да?
Почему они с друзьями так поступали? В прошедшие годы Куллинейн нередко задавал себе этот вопрос и без труда находил ответ. Каждый раз в преддверии Пасхи священник их прихода произносил ряд проповедей, вспоминая распятие Спасителя, и, когда он говорил о мучениях Господа нашего, в его страстной речи чувствовался сильный ирландский акцент. Юный Джон и его друзья с растущим гневом слушали повествование, как евреи предали Иисуса, как надели Ему на лоб терновый венец, распяли на кресте, проткнули копьем бок, издевались над Его страданиями, а потом торговались из-за Его одежды. Мальчик с трудом выносил эти душераздирающие рассказы и был вне себя от ярости, что в наши дни потомки этих евреев кишат на улицах Гэри.
Только попав в колледж, Куллинейн узнал, что не евреи обрекли Иисуса на такие страдания. Это были римские солдаты. Он также узнал, что теперь никто из отцов Католической церкви не придерживается таких взглядов, которые проповедовал их приходской священник, но это уже не имело значения. Он самостоятельно дошел до понимания, что инстинктивная ненависть к евреям совершенно бессмысленна, а в поддержку рациональной неприязни нельзя привести никаких доказательств. С ним произошли такие кардинальные изменения, что ныне он был готов даже жениться на еврейке.
Куллинейн поймал себя на том, что почти все время думает о Веред, и едва ли не чаще всего вспоминал предупреждение, которое несколько лет назад в Египте высказал французский археолог: «Многие раскопки на Ближнем Востоке заканчиваются неудачей, потому что Бог создал археологами юных мальчиков и девочек, и, когда вы собираете их в палатках на краю пустыни… могут возникнуть предельно странные вещи. Особенно справедливо это по отношению к раскопкам, которые организуют британцы, потому что англичанки, столь пристойные в стенах своего дома, буквально теряют самообладание, стоит им увидеть, как стержень лома входит в плоть земли». Подтверждением этой теории служило романтическое отношение английского фотографа к девушкам из кибуца, и Куллинейн нисколько не осуждал его.
Несмотря на строгое расписание, установленное Элиавом, им хватало времени принимать участие и в общественной жизни кибуца. В долгие летние вечера собирались группы, чтобы заняться народными танцами. Прошел слух, что Большой Босс – холостяк, и самые хорошенькие девушки вытягивали его на площадку, и под аккомпанемент аккордеона партнеры кружились в красивых старинных танцах – одни пришли из России, а другие с высоких гор Йемена. Куллинейн считал, что девушки кибуца слишком юны, чтобы оказывать им серьезное внимание, но признавал, что одно свое мнение он все же изменил, чем и поделился с Табари: «В Америке я всегда думал, что народные танцы – это для девушек, которые слишком некрасивы и толсты для современных танцев. Теперь я все понял».
В июле он, к своему неудовольствию, заметил, что на вечерах в кибуце Веред Бар-Эль обычно предпочитает танцевать с доктором Элиавом и они составляют красивую пару. Его стройная фигура была полна чисто мужского обаяния, а миниатюрная Веред танцевала с темпераментной грациозностью, особенно те танцы, где девушке надо было кружиться и подол ее юбки взлетал вверх. Кроме того, Табари устраивал вечерние экскурсии в такие исторические места, как Тверия на Галилейском море, или на исторические развалины Кесарии, древней столицы Ирода. Там Куллинейн увидел, как Веред, залитая лунным светом, стоит у мраморной колонны, некогда украшавшей царские сады, и она показалась ему духом Израиля, темноволосая обаятельная еврейка библейских времен. Он хотел подойти и сказать ей эти слова, однако прежде, чем он собрался с духом, рядом с ней возник доктор Элиав. Он держал ее за руку, и Куллинейн почувствовал себя сущим ослом.
Но как-то ночью в середине июля Куллинейн, осматривая раскопки при свете луны, заметил какое-то движение на северном краю холма. Археолог заподозрил, что кто-то хочет похитить реликвию крестоносцев, но это оказалась Веред Бар-Эль. С чувством облегчения он подошел к ней, обнял и поцеловал с такой страстью, что она удивила их обоих. Медленно отстранившись от него, Веред взялась за отвороты его куртки, глядя снизу вверх темными влажными глазами.
– Джон, – мягко засмеялась она, – разве ты не знаешь, что я обручена с доктором Элиавом?
– Ты?.. – Куллинейн отвел ее руки, словно они пугали его.
– Конечно. Поэтому я и выбрала эти раскопки… а не Масаду.
Он удивлялся этому еще в Чикаго: «Почему Бар-Эль пренебрегла шансом оказаться в Масаде? Чтобы работать со мной?» Теперь он разозлился: «Черт побери, Веред! Если Элиав обручен с тобой, почему он ничего не делает?»
Какое-то мгновение она смотрела на него, словно сама себе задала этот вопрос, но быстро оправилась и небрежно бросила:
– Порой так бывает…
Куллинейн снова поцеловал ее и сказал куда серьезнее:
– Веред, если он так долго тянет, почему бы тебе не выйти замуж за человека, который действует решительно?
Веред помолчала, словно приглашая снова поцеловать ее, но потом отстранилась.
– Ты действуешь слишком решительно, – мягко произнесла она.
– Как давно ты обручена?
– Мы вместе воевали, – ответила она. – Я дружила с его женой до того, как ее убили. Он дрался рядом с моим мужем. Это то, что связывает людей.
– Ты несешь патриотическую чушь!
Веред влепила ему пощечину, вложив в нее всю свою силу и весь свой гнев.
– Это серьезно. И никогда, никогда… – Она оказалась в его объятиях и зарыдала. Справившись с собой, Веред прошептала: – Джон, ты человек, которого я могла бы полюбить, но я отчаянно дралась за эту еврейскую землю и никогда не выйду замуж за нееврея.
Он опустил руки. Ее слова были архаичны и даже оскорбительны. Они были явно не к месту в это мгновение, когда двоих людей коснулась любовь. Но если европейские евреи прошли через все, что выпало на их долю, и построили государство, в котором обаятельная тридцатитрехлетняя вдова может произносить такие слова…
– Ты недалеко ушла от тех ирландских католиков, которых мне довелось знать в Гэри. «Если ты приведешь в дом польского мужа, я дам хлыста вам обоим». Так мой отец говорил моим сестрам.
– Я не просила целовать меня, – напомнила Веред.
– Прости, что я это сделал, – фыркнул Куллинейн.
Она взяла его руки, гневно сжатые в кулаки, и прижала к своим щекам.
– Это глупые слова, и ты это знаешь. Я смотрела, как ты работаешь на раскопе, Джон. Ты хочешь докопаться до каждой мелочи, и никакие предубеждения над тобой не властны. Ну ладно, вот ты копаешься в этой траншее – и вдруг сталкиваешься с чем-то, что не можешь принять… с еврейской девушкой, которая пережила такие ужасы, что теперь на свете осталось только одно, чего она может желать, – оставаться еврейской девушкой.
Сила этих слов заставила Куллинейна с уважением отнестись к словам Веред, но рассудком он не мог это принять: если он хоть что-нибудь понимает в человеческих отношениях, то Веред Бар-Эль не выйдет замуж за доктора Элиава. Она совершенно не производила впечатления влюбленной в него женщины, да и в нем не чувствовалось голодной тяги к ней. Как и Израиль, частью которого она была, Веред очутилась на скрещении исторических путей, но ее привели сюда любовные эмоции, и она выдала свое беспокойство, ибо такая ситуация ее не устраивала. Полный сочувствия, Куллинейн видел неуверенность Веред и потому сказал:
– Веред, последние двадцать лет я провел в поисках жены. Я хочу, чтобы она была умна, не чуралась больших идей и… ну, чтобы она была женственной. Таких найти нелегко, и я не отпущу тебя. Ты никогда не выйдешь замуж за Элиава. В этом я убежден. А вот за меня ты выйдешь.
– Давай вернемся, – предложила она.
Когда Джон и Веред вошли в большую комнату арабского дома, остальные начали посмеиваться. Куллинейн уверовал в свою теорию, когда доктор Элиав непринужденно, не как разгневанный любовник, а как приятель из колледжа, разговаривающий со своим соседом по комнате, произнес:
– Сдается мне, Куллинейн, что ты целовался с моей невестой.
Ирландец вытер губы и посмотрел на свои руки:
– А я-то думал, что израильские девушки пренебрегают помадой и салонными танцами.
– В свое время они ею пользовались, – заметил Элиав, – но потом передумали.
Куллинейн решил притвориться и протянул руку.
– Пройдут годы, Элиав, и твоя жена сможет, не кривя душой, укорить тебя: «Не стань я твоей женой, то могла бы уехать в Чикаго с настоящим мужчиной!»
– Не сомневаюсь, я это еще услышу, – ответил высокий еврей, и двое мужчин обменялись рукопожатиями.
– Если это в самом деле обручение, то будем праздновать всю ночь! – воскликнул фотограф-англичанин.
Кто-то прыгнул в джип и помчался в Акко за бутылками араки. Однако на Джона Куллинейна песни и танцы наводили уныние, потому что, глядя на Веред и ее мужчину, он знал: все это веселье по поводу обручения – фальшивка. Более того, он признался и ей, и себе, что она нужна ему, и теперь пытался понять, как в дальнейшем сложатся их отношения.
Следующим утром, пока Куллинейн зарисовывал первый из только что найденных предметов, который можно было бы датировать временем до нашей эры, доктору Элиаву позвонили из канцелярии премьер-министра. Ему сообщили, что сегодня днем в аэропорт прибывает Пол Дж. Зодман из Чикаго, и намекнули, что человеку, который столько сделал для становления государства Израиль, следовало бы оказать все возможное уважение. Через несколько минут и Куллинейн получил телеграмму, сообщающую о прибытии Зодмана, и тут же из Тель-Авива позвонил агент «Объединенного еврейского призыва»: «Это раскопки Зодмана? Мне нужен руководитель. Зодман прибывает сегодня днем, и, ради бога, доставьте ему удовольствие». Куллинейн закончил набросок и сообщил в другую комнату:
– Ну, теперь всем нам придется попотеть.
Две машины отъехали от Макора: Табари и Элиав в одной, миссис Бар-Эль и Куллинейн в другой. На таком размещении настоял сам Элиав. Он понимал: для того чтобы и дальше раскопки шли с полной отдачей, необходимо полностью устранить напряжение предыдущего вечера.
– И, кроме того, – добавил он, – нам отнюдь не помешает, если миллионер по прибытии увидит красивую женщину. Пусть он чувствует, что все идет по высшему классу.
– Эта женщина не просто красива, – возразил Куллинейн. – Она прекрасна.
У всех на глазах Веред подарила ему легкий поцелуй, и от напряжения не осталось и следа.
Во время долгого пути в аэропорт Веред сказала:
– Мы довольно много слышали о Зодмане. И все же, что он за человек?
Куллинейн задумался.
– Он втрое умнее того человека, каким ты его себе представляешь. И втрое глупее.
– Он когда-нибудь был в Израиле?
– Нет.
– Я читала о его пожертвованиях. Пятьдесят тысяч на посадки деревьев. Полмиллиона на школу делового администрирования. А сколько на раскопки? Треть миллиона?
– Он достаточно щедр, как мог бы сказать англичанин.
– Почему он это делает? Тем более что он тут не бывал.
– Он типичный представитель многих американских евреев. Приходит день, и он говорит: «В Германии я был бы мертв. В Америке у меня семь магазинов. И если не помогу Израилю, то я подонок».
– Чистая благотворительность? – поинтересовалась Веред. – Но ведь у него нет особой тяги к сотрудничеству с нами.
Куллинейн засмеялся:
– Когда он увидит, как успешно развивается эта страна… ее дороги, больницы… он все поймет. А то ему кажется, что он подкармливает несчастных в гетто.
– Как он выглядит?
– А как ты думаешь?
– Сколько ему лет?
– Вот это я тебе могу сказать. Сорок четыре.
– Женат?
– Нет.
Поделиться книгой: