Источник

– Кстати, что она собой представляет?

– Семисвечник, – объяснил Куллинейн, и несколько дней спустя, когда пришло время осмыслить допущенные ошибки, он припомнил два факта. Австралиец внимательно сосчитал все ветви меноры – «пять, шесть, семь», – и его открытое симпатичное лицо осветилось почти мальчишеской радостью.

– Доктор Куллинейн, если я правильно понял, что эта менора не представляет никакой исторической ценности, разрешите мне, пожалуйста, сделать всего один снимок ее. – И хотя он уже высказал свое мнение, Куллинейн все же дал разрешение. Австралиец быстро вытащил японскую камеру и дал подержать менору одному из пожилых кибуцников, чтобы тот позировал с ней. – Смотрите на нее, – потребовал он и, несколько раз молниеносно щелкнув камерой, поблагодарил Куллинейна и умчался в аэропорт Тель-Авива.

– Хотел бы я обладать такой энергией, – засмеялся Куллинейн, но от дальнейших комментариев его отвлек Табари, который пришел от траншеи В, где нашел монету, закатившуюся в щель между двумя погребенными в земле камнями. Она была так велика, что должна была представлять определенную ценность, но, когда ее очистили, выяснилось, что это отнюдь не монета, а бронзовая печать.

Находка была очень интересной, аутентичный предмет эпохи Крестовых походов, и, хотя она еще не доказывала, что траншея В должна привести к замку, было ясно, что по крайней мере один из Фолькмаров обитал на холме.

– Думаю, мы близки к замку, – с тихой радостью сказал Табари, и Куллинейн послал телеграмму Полу Дж. Зодману, своему чикагскому миллионеру, сообщив, что доказательства местоположения замка уже у них на руках.

Прежде чем тот успел ответить, в Макор пришла лондонская газета с новостями, которые потрясли всех участников раскопок, а вслед за ней последовали газеты из Рима, Парижа и Нью-Йорка, повторявшие сенсационную историю о раскопках на Макоре. Потому что под заголовком «Подсвечник смерти» австралиец поместил не только фотографии, но и увлекательный рассказ о том, как в библейские времена злобный правитель определил семь своих смертных врагов и как он зажег семь свечей, дав указание своим военачальникам: «Когда догорит седьмая свеча, семь моих врагов должны быть мертвы». Когда погасла первая, слетела голова с плеч первого врага. Когда зачадила шестая, уже не было в живых шестерых врагов. Но когда в центральной чашечке заколыхался огонек седьмой свечи, военачальник неожиданно повернулся и снес голову правителю, потому что правитель и был седьмым, самым беспощадным его врагом. После этого военачальник похоронил страшный подсвечник под стеной, где предмет, на котором лежит проклятие, блистательно нашел доктор Куллинейн.

На центральном снимке был изображен почтенный пожилой ученый, с ужасом взирающий на менору, которую держит в руке. Подпись гласила: «Доктор Георг Московиц, известный археолог, говорит: „Это дьявольское изделие обрекает на гибель всех, кто им владеет, потому что на нем лежит проклятие смерти“».

Застонав, Куллинейн сделал то, что редко себе позволял: выругался вслух.

– Черт побери, что это за доктор Георг Московиц?!

– Тот симпатичный старый румын, – ответил Табари, – который держит менору.

– Тащи его сюда! – рявкнул Куллинейн.

Но когда кибуцник, спокойный и невозмутимый, появился, Табари перехватил инициативу:

– Это ты на снимке?

– Когда тот парень снимал, доктор Куллинейн стоял рядом.

– Не помню, чтобы ты так выглядел, – сказал Куллинейн, приглядевшись к фотографии.

– Как раз перед тем, как снять, тот парень скорчил мне рожу, – объяснил кибуцник. – Я прямо подпрыгнул.

– Ты точно ничего не говорил о «проклятии смерти»?

– Нет. Но когда тот фотограф шел к своей машине, он окликнул меня и спросил, не думаю ли я, что на подсвечнике лежит проклятие. Желая поскорее от него отделаться, я сказал: «Может быть».

Этим же днем на холме появились первые экскурсанты, которые хотели увидеть «подсвечник смерти», а на следующее утро прибыл уже туристский автобус. Расстроенный Куллинейн сказал Элиаву:

– Я из кожи лез вон, чтобы оберечь достойную репутацию раскопок. Шестеро желающих помочь нам разрекламировали себя, и я отказался от их услуг.

– Мы знакомы с твоим осторожным интервью, когда чикагский репортер хотел, дабы ты сказал, что надеешься сделать открытия, связанные с Библией. – Элиав раскурил трубку.

– И все же мы занимаемся раскопками на земле, где зародились три величайшие религии. И должны вести себя безукоризненно.

– Ты предполагаешь найти материалы, касающиеся христианства? – поинтересовался Элиав.

– Материалы? Ты имеешь в виду манускрипты… доказательства? Нет. Но вот проникнуть в суть – да. – Собеседники замолчали, и спустя какое-то время Куллинейн спросил: – Разве ты, как еврей, не надеешься найти то, что бросит свет…

– А почему, по-твоему, я работаю на этих раскопках? – задал в свою очередь вопрос Элиав. – Каждый раз, втыкая лопату в землю, я смутно надеюсь найти то, что расскажет мне нечто большее об иудаизме. – Он помолчал. – Нет, не так. Расскажет не мне. А миру. Потому что мир должен знать.

Ответственность за поставленную цель, которая лежала на этих двоих людях, заставляла их с отвращением смотреть на газетную истерию. Хотя никто из них не рассчитывал найти какие-то новые исключительные данные, имеющие отношение к иудаизму, христианству или исламу, каждый надеялся извлечь из недр Макора серьезную информацию, которая поможет понять мир, где зародились эти религии.

– Отныне и газетчиков, и туристов держать подальше от раскопок, – заключил Куллинейн, но при этих его словах явился Табари с телеграммой из Чикаго.

КУЛЛИНЕЙН НЕ ОБРАЩАЙТЕ ВНИМАНИЯ ЕСЛИ ИЗРАИЛЬСКОЕ ПРАВИТЕЛЬСТВО ПОТРЕБУЕТ ПЕРЕДАТЬ ОСТАЛЬНЫЕ НАХОДКИ ЕМУ ВАЖНО ЧТОБЫ ВЫ ОБЕСПЕЧИЛИ ДОСТАВКУ ПОДСВЕЧНИКА СМЕРТИ В ЧИКАГО ПОЛ ДЖ. ЗОДМАН

Куллинейн кивнул и дал Табари поручение заверить Зодмана, что все будет в порядке. Чикаго получит свое сокровище.

На следующий день все эти мелочи были забыты. Элиав сообщил, что рабочий в траншее В нашел неопровержимые доказательства: они раскопали руины замка крестоносцев.

– Надпись, которую можно датировать тысяча сто пятым годом нашей эры! Джон, похоже, мы нашли замок!

Как только сообщение об открытии облетело кибуц, случилось нечто странное: приемщик в курятнике, считавший собранные яйца, повара на кухне, ребята в школе и добровольцы из разных стран бросили свои занятия и молча потянулись на холм. Их группы стояли в ожидании, глядя, как археологи перекладывают камни, а девушки кисточками стряхивают с них пыль. За тысячи миль отсюда люди решили проникнуть в тайны этого холма, и наконец настал час, когда они нашли нечто важное. Это был волнующий момент.

Но на краю траншеи В собралось так много зрителей, что Табари, оберегая ее от обвала, был вынужден отодвинуть их. Когда толпа отхлынула, десять самых сильных рабочих спустились в проем, чтобы оттащить последние обломки камней, однако плиту с надписью они не тронули. Первым делом ее нужно было сфотографировать прямо на месте, а художнице предстояло зарисовать все детали места, где ее нашли. С помощью этих фотографий и рисунков какой-нибудь теоретик, наделенный творческим воображением, пусть он никогда и не видел Макор воочию, сможет найти объяснение, которое прольет свет на целый исторический период. После того как изображение было зафиксировано, Табари поднял рабочих из траншеи, а зрителям было разрешено приблизиться вплотную, чтобы они увидели первую значительную находку на Макоре. Куллинейн ждал своей очереди, и, когда он увидел прекрасный древний камень, тщательно обработанный средневековым ремесленником, то испытал прилив восторга. Замок существовал! Первый же этап раскопок принес успех, и за последующие годы им предстоит тщательно исследовать эти величественные руины. А пока он заполнял карточку экспоната.

Увидев дату, Табари заявил, что на данном этапе камень может быть датирован не позже 1105 года, поскольку в «Хрониках Венцеля Трирского» есть документальное свидетельство, что в том году умер граф Фолькмар из Гретца, но Куллинейн сухо заметил:

– Мы знаем, когда он умер, но нам не известно, когда камень был вырезан и вмурован в стену. Я предполагаю, что приблизительно именно в это время.

Но теперь на раскопках воцарилась невеселая атмосфера – такого рода вещи опытный администратор всегда старается предвидеть. В траншее А не было найдено ничего существенного, поэтому работавшая на ней команда стала терять бодрость духа. Команда же, работающая на траншее B, с воодушевлением встречала каждое утро, пытаясь догадаться, что еще они извлекут на свет: может, обеденные тарелки крестоносцев, украшенные изображениями рыб, части доспехов, резные фрагменты алтаря из часовни, камни кладки, дающие подлинное представление о замке, в котором жили рыцари и откуда они уходили на битвы. В течение трех июньских недель землекопы нашли крепко обожженные камни – какое-то пламя опалило их так, что они потрескались, – и пошли рассуждения о том, что стало причиной подобного пожара, оставившего шрам на всем крыле замка. В те дни раскопки в траншее В вполне могли служить прекрасным примером, как археологи вскрывают забытые тайны.

В то же самое время траншея А доказывала, что раскопки могут быть и неудачными, ибо уже было ясно, что главные ворота найти не удалось. После нескольких обескураживающих недель Куллинейн собрал свою команду у раскопа и спросил:

– Что делать?

Теперь Элиав признал, что ворота должны были стоять куда ближе к востоку, как с самого начала и предполагал Куллинейн. Он посоветовал бросить эту никчемную траншею и перенести работы на семьдесят ярдов восточнее, но Куллинейн не согласился:

– В траншее В мы нашли замок, и если даже весь остальной холм ничего не даст, мы должны знать и это тоже.

К разочарованию кибуцников, работавших в траншее А, он приказал им продвигаться, как и планировалось, и попытался убедить их, что то, чем они занимаются здесь, так же важно, как и работы в траншее В. Однако Куллинейн и сам убедился, что доказать этот тезис трудновато.

Команда траншеи А продолжала пробиваться сквозь пустые пласты породы, и наконец, когда, напрягая все силы, достаточно перекидала ее, обнажились три концентрические стены, которые охраняли Макор. Где-то около 3500 года до нашей эры люди, о которых пока еще ничего не было известно, возвели толстую внешнюю стену, просто стаскивая в беспорядочные кучи огромные валуны. Две тысячи лет спустя, как раз перед временами Саула и Соломона, такое же неизвестное племя поставило крепкую среднюю стену. А еще через две с половиной тысячи лет, в эпоху крестоносцев, была возведена внутренняя стена, и это уже была работа европейцев. Как ее удалось проломить и в какой части замка вспыхнуло пламя, уничтожившее его? Куллинейн, как ученый, отказывался строить догадки. Он предположил, что после завершения строительства последней стены боковые склоны были обложены каменными плитами. Восемьсот лет назад это стало последним строительством на холме. Нападение на Макор никогда не было простым делом. Куллинейн осматривал плоскую вершину холма, увенчанную тремя стенами. Конечно, они не представляли собой три независимых кольца; все были разрушены, но каждое вырастало из своих предшественников и обладало своей оригинальной конструкцией.

– Все, что мы ищем, вылупилось из этого маленького каменного кокона. Мы знаем его очертания, но не значение, – сказал Куллинейн.

А затем в быстрой последовательности, одну за другой, внутри периметра последней стены землекопы траншеи А сделали три находки, не столь значительные, как остатки замка, но, по сути, они отодвинули начало истории Макора. А после того как предметы были исследованы учеными, баланс настроений между траншеями восстановился, и тайны холма начали раскрываться одна за другой. Первая находка представляла собой просто кусок известняка, украшенного изысканной резьбой, не имевшей ничего общего ни с еврейской, ни с христианской стилистикой. Ясно, что происхождение ее было мусульманским – поэтическое украшение мечети, – но позже рука христианина вырезала на ней пять крестов.

Эксперты теперь толпились у траншеи А, находки в которой продолжали путать всю хронологию, – об этом говорили остатки стен и выщербленных фундаментов. Камень с мусульманской резьбой свидетельствовал, что когда-то тут стояла мечеть или здание, часть которого использовалась как мечеть, но позднее христиане превратили ее в церковь. И пока землекопы пробивались все глубже, становилось ясно, что строение это было внушительной византийской базиликой с мозаичным полом. Куллинейн, участвуя в раскопках, испытывал растущее возбуждение, надеясь найти какое-нибудь убедительное доказательство того, что на Макоре стояла одна из первых христианских церквей в Галилее, но именно Табари, стряхнув последний налет пыли, нашел прекрасный камень с вырезанным барельефом из трех крестов.

Когда он вылез из траншеи, туда спустились Элиав с фотографом, чтобы сделать ряд снимков камня на месте находки, поскольку было существенно важно зафиксировать, где он был вмурован в стену, тем более что этот ее участок, похоже, несколько раз перестраивался. Определить, составлял ли он часть мечети, пока было невозможно. Только продолжение раскопок могло показать, имел ли он к ней отношение. Но когда Элиав смахнул остатки земли, чтобы камера могла четко уловить тени, говорящие, как камень вверху и внизу вмурован в стену, какая-то неправильность на верхней поверхности камня привлекла его опытный глаз, и он попросил маленький скальпель и кисточку. Когда с их помощью он избавился от набившихся в кладку наносов земли, которым минуло 1600 лет, то с удовлетворением понял, что наткнулся на нечто важное. Не произнеся ни слова, он уступил место фотографу и неторопливо поднялся наверх, где Куллинейн показывал его набросок Веред Бар-Эль и Табари. Взяв карточку, Элиав тихо сказал:

– Боюсь, Джон, тебе еще придется тут основательно поработать.

– Что ты имеешь в виду?

Элиав серьезно посмотрел на коллег:

– То, о чем мы мечтали.

Три специалиста вслед за ним проследовали в траншею. Никто не проронил ни слова, и, подойдя к находке, Куллинейн попросил фотографа отойти, опустился на четвереньки и вгляделся в пыльную поверхность камня, который на четверть дюйма выступал из кладки. Когда он поднялся, глаза его сияли, а когда доктор Бар-Эль и Табари увидели то, что частично вскрыл Элиав, у них была такая же реакция.

– Я хочу, чтобы художник все зарисовал. Прямо на месте, – потребовал Куллинейн.

Через несколько часов должны были сгуститься сумерки, и он приказал сделать наброски этого христианского камня с вырезанными на нем крестами под самыми разными углами. Одновременно фотограф получил указание самым тщательным образом заснять камень, после чего они смогут его извлечь, чтобы изучить оборотную сторону. Но несмотря на суету, которая воцарилась в раскопе, стало ясно, что оставшееся время дня придется посвятить рисункам. Всей дальнейшей работе с камнем придется подождать до утра.

– Мы можем заняться этим при освещении, – предложил Табари, но Элиав тут же наложил вето, и, когда упали сумерки, весь Макор уже был охвачен неподдельной радостью.

За обедом пожилые кибуцники были возбуждены так же, как и молодые, которые работали на раскопках. Частично потому, что в каждой семье в Израиле есть хотя бы один археолог-любитель – редко встретишь дом, где не было бы осколков кремня, черепков керамики и других отзвуков прошлого, – а частично и потому, что для всех в кибуце раскопки стали «нашими».

– Я слышал, мы нашли сегодня что-то важное, – сказал Куллинейну один из обслуги. Ирландца выдавали сияющие глаза.

– Мы нашли краеугольный камень христианской церкви, – ответил Куллинейн. – Большой день для Ирландии.

– Неужели это все? – спросил мужчина. – Что это вообще такое? – Он поставил поднос на стол и присел сам, словно был хозяином ресторана.

– Мы не знаем, – сказал Куллинейн.

– Даже не можете предположить? – настаивал кибуцник.

– Предполагать будем завтра, – ответил Куллинейн. Его этот любопытный уже начинал раздражать.

– Можем мы прийти посмотреть? – спросил парень, и тут только Куллинейн заметил, что за его стулом стоят восемь или девять кухонных работников, полные желания узнать, что же происходит на холме.

– Хорошо, – согласился Куллинейн. – Приходите к шести.

И к началу дня более ста человек выстроились вдоль траншей, молча наблюдая, как четверо ведущих археологов приступают к работе над камнем времен христианства.

– Фотографии получились? – спросил Куллинейн англичанина.

– Проявил их прошлым вечером. Все о’кей.

– Рисунки сделаны?

Молодая женщина кивнула, и Табари начал осторожно расшатывать камень, но тот не поддавался.

– Мы должны снять верхние напластования, – предложил Элиав, и эта работа заняла добрую часть часа. Никто из зрителей не ушел.

Теперь этот столь важный для них камень держался лишь давлением лежащего на нем большого валуна. Куллинейн подозвал фотографа сделать последнюю серию снимков, после чего на пару с Элиавом начал ломами приподнимать валун. Они с трудом сдвинули древний груз, и наконец Табари, вглядываясь в пыльную темноту, смог увидеть и другую сторону камня.

– Есть! – крикнул он, и доктор Бар-Эль, глядя из-за его плеча, прошептала:

– Боже мой! Это потрясающе!

Теперь, когда был отодвинут мешающий валун, осталось только очистить от пыли столь долго спрятанную сторону камня, и на свет появилось вырезанное изображение маленького фургона с забавными приплюснутыми колесами, который нес на себе домик с овальной крышей. Его охраняли две пальмы. Археологи отступили, чтобы и кибуцники могли увидеть сокровище, но никто не проронил ни слова.

Наконец Элиав сказал:

– Это большой день для евреев.

Именно так народ представлял себе колесницу, несущую на себе деревянный Ковчег Завета, где хранились таблички с десятью заповедями, которые предстояло доставить от горы Синай в Землю обетованную. В начале своего существования этот камень должен был занимать почетное место в синагоге Макора, но, когда это здание было разрушено победившими христианами, кто-то вырезал три креста на оборотной стороне камня, и память о побежденных евреях была вмурована в темноту базилики. Освобождение из этой тьмы еврейского символа на глазах тех евреев, что вернулись из изгнания строить свой кибуц рядом с древним поселением, было великим событием. Доктор Куллинейн, глядя из траншеи, увидел, что на глазах старых кибуцников были слезы. С чувством искреннего удовлетворения он дополнил свой первоначальный набросок и подписал его.

Он еще не успел поставить точку, как рабочий нашел монету, которая напомнила о последовательности жестоких событий тех времен: римский храм, синагога, базилика, мечеть, церковь… И все они, одна за другой, гибли и превращались в развалины.

Куллинейн разрешил на несколько дней выставить камень и монету в кибуце. Евреи, храня серьезность на лицах, стояли перед ними, разглядывая сначала извлеченный из погребения ковчег, а потом всматриваясь в суровое лицо Веспасиана, чьи армии разрушили их святилище, и в скорбную фигуру Покоренной Иудеи, которая оплакивала свое унижение под пальмой. Эта монета была одной из самых лучших, когда-либо отчеканенных: безупречное сочетание мощи империи и горечи побежденных. И евреи, о чьей истории она говорила, не могли скрыть восторга. Куллинейн, и сам глубоко взволнованный этими тремя находками, протелеграфировал Полу Зодману:

СОБЫТИЯ НАБИРАЮТ СКОРОСТЬ ТОЧКА ЛУЧШЕ ПРИЕЗЖАЙТЕ САМИ

Отношения между двумя траншеями, как это часто бывает на раскопках, изменились в противоположную сторону. Траншея В прорывалась к фундаменту крепости крестоносцев, стены которой были глубоко погребены под слоями земли. Их тяжесть превратила камни в прах, бесполезный для изучения. Землекопы в этой траншее были заняты главным образом тем, что ворочали тяжелые глыбы. А в траншее А, которая вышла к строению, служившему многим религиям, кипели интеллектуальные и археологические страсти. Ясно было, что есть все основания приглашать архитектора из Пенсильванского университета. Верхняя часть траншеи составляла всего тридцать футов в ширину, и ее стенки сужались книзу, так что виден был лишь небольшой участок стены, но если расчистить земляные завалы, дабы стало ясно, что на чем стоит, архитектор может сделать толковые выводы, как сложить воедино куски головоломки. Он оказался терпеливым человеком, не обращавшим внимания, когда на него натыкались потные кибуцники, не замечавшие архитектора, но стоило им приступить к извлечению валунов, он тут же оказывался рядом. Стоя на коленях, часто с жесткой кистью в руках, он присматривался, под каким углом были обтесаны камни, как их укладывали, не сохранились ли на них остатки раннего цемента, говорящие, что когда-то эти камни составляли другую стену. Его воображение подсказывало, в каком направлении надо вести раскопки в последующие годы. Там, где простой человек видел лишь ряды камней, пересекавших друг друга, архитектор извлекал обилие удивительной информации. На Макоре в этом плане с ним не мог сравниться никто из четырех высококлассных археологов.

Его работе мешало лишь одно, и он жаловался Куллинейну:

– Право, Джон, вы должны велеть этим девушкам иметь на себе побольше одежды. Они меня очень отвлекают.

– Я и сам об этом думал, – сказал Куллинейн.