Помоги проекту - поделись книгой:
– Толком никто не знает. Наверное, он называет себя Шварцем, потому что смуглый. Он пережил, один Бог знает как, и Дахау и Освенцим. У него нет ни семьи, ни прошлого, остался только голый напор. Когда он вернется, посмотри на его руку.
Симпатичная рослая и крепкая девушка в обтягивающих шортах подошла к их столу, расставила чашки и блюдца и стала разливать кофе с таким видом, словно разливала жидкий цемент. Оставив кофейник на тот случай, если кто-нибудь захочет добавки, она отошла за сахаром, но Шварц уже опередил ее и поставил сахарницу перед Куллинейном.
– Американцы хотят, чтобы все было сладким, – сказал он, но Куллинейн не обратил внимания на его слова, потому что смотрел на левую руку Шварца, где виднелся вытатуированный номер концлагеря: S-13741.
– Родимое пятно, – сказал Шварц.
– Вы говорите как американец.
– После войны я попытался обосноваться в Бостоне. Но вернулся сюда, чтобы присоединиться к борьбе.
– Свое имя вы получили в Бостоне? – спросил Куллинейн.
Шварц осекся:
– Как вы догадались? Это была фамилия семьи, в которой я жил. Прекрасные люди, но они ровно ничего не знали. И когда началась война за независимость, я захотел оказаться здесь.
Девушка вернулась со второй сахарницей, собралась шлепнуть ее на стол, но, увидев, что Шварц успел первым, отнесла ее на другой стол. Когда она отошла, Куллинейн сказал:
– До чего необычно видеть девушку, которая не пользуется губной помадой.
– Она делает это ради защиты Израиля, – воинственно бросил Шварц.
– То есть?
– Никакой помады. Никаких салонных танцев.
– Ради защиты Израиля, – повторил Куллинейн.
– Да! – едва не вскинулся Шварц. – Спросите ее сами. Авива, иди сюда!
Девушка вернулась к ним и презрительно бросила:
– Я не из этих… салоним.
– Салоним, – перевел Шварц, – те, кто ходит на танцы в салонах.
– Я дала обещание своим друзьям. И мы никогда не ходим на танцы. – Она с вызовом посмотрела на Куллинейна и отошла неловкой походкой девушки, которая знает лишь народные танцы. Шварц последовал за ней.
– Надеюсь, она не в той команде, что занимается керамикой, – тихо произнес Куллинейн.
– Минутку! – вспыхнула доктор Бар-Эль. – Когда мне было семнадцать, я дала такой же обет. Мы чувствовали то же, что Авива чувствует сейчас. Израилю нужны женщины, которые могут держать оружие… и, если надо, умереть на поле боя. Губная помада и танцы – это для слабых женщин Франции и Америки. – Аккуратно поставив чашку кофе, она добавила: – И я рада, что этот дух еще жив.
– Но ты же пользуешься губной помадой, – напомнил Куллинейн.
– Я старше, – возразила миссис Бар-Эль. – И, кроме того, теперь я борюсь за Израиль на другом поле боя.
Это было странное заявление, но в данный момент Куллинейн решил не углубляться в него.
– Думаю, нам стоит вернуться и провести общее собрание, – предложил он.
Четверо ученых двинулись по живописной тропинке к каменному дому с арками, что стал их штаб-квартирой. Когда Куллинейн добрался до него, то в первый раз обратил внимание на оливковые деревья Макора по ту сторону дороги. Они были непостижимо старыми. Их возраст измерялся не годами или десятилетиями, а веками, сливавшимися в тысячелетия. Стволы их были узловатыми и кривыми, а ветки поломанными. Многие стволы были лишены древесины, которая сгнила с годами, оставив по себе лишь отдельные куски, но и их хватило, чтобы дать жизнь корявым веткам, и в конце весны оливы покрывались серовато-зелеными листьями, которые придавали деревьям такую привлекательность. Каждый порыв ветерка, что летел со стороны старой дороги, шелестел ими, и роща меняла цвета от сероватого к зеленому. Куллинейн и раньше видел такие оливковые деревья, но подобная роща ему не попадалась. Он уже был готов войти в здание, откуда ему предстояло руководить раскопками, но вместо этого перешел дорогу, чтобы рассмотреть одно удивительное дерево – явный патриарх, от шишковатого кривого ствола которого осталась лишь одна оболочка с многочисленными пустотами. На стволе было всего несколько веток, но они были густо усеяны оливками. И Куллинейн, стоя перед этой не сдавшейся времени реликвией, почувствовал, что предельно приблизился к тайне Макора и теперь воистину готов к раскопкам. Куллинейн молча вошел в помещение, где уже собрался его штат и их девятнадцать помощников, которые съехались со всех концов света в ответ на объявление, которое он разместил в различных газетах Англии и континентальной Европы: «Летом 1964 года и в последующие годы предполагаются археологические раскопки в Западной Галилее. Приглашаются квалифицированные специалисты, если они могут самостоятельно оплатить проезд до Израиля. Обеспечиваются питание, кров, медицинское обслуживание, но не жалованье». Откликнулись более ста тридцати опытных мужчин и женщин, и из этого списка Куллинейн подобрал команду, которая сейчас сидела перед ним. Все они были увлеченными учеными, готовыми трудиться за свой счет – лишь бы только прикоснуться к тайнам, которые хранит этот холм, и каждый был готов пустить в ход свой ум и воображение с той же отдачей, как кирку и лопату.
На доске объявлений доктор Элиав прикрепил распорядок дня, который на ближайшие пять месяцев будет определять их жизнь:
– Есть вопросы? – спросил Элиав.
Раздался громкий обиженный шепот фотографа-англичанина:
– Я не нашел перерыва на чай.
Те, кто знал, как это для него важно, рассмеялись, и Элиав заверил фотографа, что, по крайней мере для него, такой перерыв будет обеспечен.
– Теперь я могу перевести дыхание, – сказал англичанин.
Затем Элиав перевернул доску, и на ней теперь было несколько строк с данными предыдущих раскопок, чтобы напомнить археологам о высоких стандартах, которым им придется следовать. Строчки гласили:
Куллинейн взял указку и сказал:
– Джентльмены и многоуважаемые дамы, я попросил доктора Элиава составить список этих ранних раскопок, потому что в своей работе мы должны помнить о них. Все размеры даны в ярдах, а последняя цифра – примерная площадь раскопок в квадратных ярдах. Обратите внимание, что одно из самых известных исследований очень невелико по размерам, но результаты, которых Дороти Гаррод добилась в пещерах Кармеля, просто ни с чем не сравнимы, словно она нашла груды чистого золота. Думаю, мы должны помнить и успехи Кэтлин Кеньон в Иерихоне, поскольку она взялась за холм, на котором до нее побывало много предшественников, но до ответов докопалась лишь мисс Кеньон. Две другие раскопки – мои самые любимые. В Гезере работал лишь один человек, Маккалистер, церковный органист из Дублина, которому помогал тоже только один человек, дядя Джемала Табари. Но и раскопки, и отчет о них стали шедевром археологии. Нас в десять раз больше, и добиться мы должны тоже в десять раз больше. Нашим идеалом будет Олбрайт. Мы привели данные лишь о ее последнем сезоне. В Бейт-Мирсиме она не нашла ничего особенного, но показала археологам, что такое научный подход. И когда мы все сделаем, я хочу, чтобы о нас сказали: «Они работали так же честно, как Олбрайт». – Сделав паузу, он указал на последнюю строчку: – Как видите, наш холм невелик, так что мы можем позволить себе не торопиться. Каждый предмет будет зафиксирован на месте находки и сфотографирован под разными углами. Площадь вершины нашего холма составляет всего четыре акра, но не забывайте, что во времена царя Давида Иерусалим был лишь немногим больше. Строго говоря, в этом году мы справимся не более чем с двумя процентами общей площади.
Он попросил принести карты и схемы холма, и, пока ученые изучали контурные линии, свое повествование начал Джемал Табари:
– Все, что мы знаем об истории Макора, укладывается в шесть выразительных абзацев. В древнееврейских источниках он упоминается лишь однажды. Когда двенадцать колен нашли места своего обитания, он считался городом, не имевшим особого значения, на границе между частью территории рода Ашера вдоль моря и территорией, принадлежавшей колену Нафтали. Макор никогда не был ни крупным городом типа Хацора, ни столицей провинции, как Мегиддо. В Амарнских письмах, найденных в Египте и датированных примерно тысяча четырехсотым годом до нашей эры, есть упоминание о нем: «Распростершись ниц, посыпав голову пеплом стыда, отводя глаза от Твоего божественного величия, семижды семь раз унижая себя, сообщаю царю Небес и Нила. Макор сожжен». В комментариях к Иосифу Флавию содержится загадочный абзац: «Еврейские традиции требовали, чтобы Иосиф ночью бежал из Макора». В знаменитых комментариях к Талмуду ребе Ашера мы находим ряд очаровательных цитат, описывающих повседневную жизнь в этих местах. Следующие семьсот лет – молчание, если не считать краткого упоминания в сообщении арабского торговца из Дамаска: «Получил неплохой доход от оливок из Макора». Оливковым деревьям, которые мы видим по ту сторону дороги, может быть несколько тысяч лет. А вот от крестоносцев остались интересные письменные сообщения, и, надеюсь, все вы прочтете «Хроники Венцеля Трирского». В библиотеке есть три фотокопии. Короче, Венцель рассказывает нам, что Макор был взят крестоносцами в тысяча девяносто девятом году и примерно двести лет им владели разные графы Фолькмары из Гретца. Мы уверены, что в этом уровне найдем кое-что существенное. После тысяча двести девяносто первого года, когда Макор перешел к мамелюкам, он исчезает из истории. Его не упоминают даже купцы, и мы должны предположить, что люди здесь больше не селились. Но, как мы прикинули, от скального основания до вершины холма семьдесят один фут, и у нас есть основания считать, что в нем скрыто немало интересных вещей. Джон объяснит, что мы собираемся делать.
– Но прежде, – вмешался фотограф-англичанин, – что значит само слово «Макор»?
– Прошу прощения, – сказал Табари. – Слово древнееврейское. «Макор» означает «источник».
– И какой в нем смысл? – спросил англичанин.
– Мы всегда предполагали, что оно говорит о каких-то запасах воды, – ответил Табари. – Но у нас нет никаких данных об этом. Если у кого-нибудь из вас появятся интересные идеи, мы будем рады их выслушать.
– А не скрыт ли он под холмом? – спросил фотограф.
– Мы часто думали на эту тему. Начинай, Джон.
Куллинейн расстелил крупномасштабную карту холма и всмотрелся в нее.
– Откуда начинать? – задался он вопросом. – Нам предстоит выкопать две траншеи, но где расположить их? – Несколько мгновений он еще продолжал изучать карту, а потом повернулся лицом к своей команде. – У каждой траншеи есть свои особые проблемы, но тут имеется одна, с которой я никогда не сталкивался. Как вы знаете, в течение нескольких лет я безуспешно пытался раздобыть средства для этих раскопок и как-то вечером на приеме упомянул, что этот холм может скрывать в себе замок крестоносцев. Человек, сидевший справа от меня, переспросил: «Замок?» Когда я кивнул, он сказал: «Это была бы потрясающая штука – раскопать такой замок!» Я подробно объяснил ему, что, говоря о замке, имел в виду развалины замка, но мое объяснение завело его еще больше. «Можешь ли ты представить, – спросил он свою жену, – что значит раскопать разрушенный замок?» И еще до конца недели он выложил деньги. Трижды я объяснял ему, что, если даже он интересуется замком, меня волнует лишь то, что лежит под ним. Я видел, что он просто не слышит меня. Так что в Макоре…
– Нам бы лучше найти замок, – предположил Табари.
– И если нам это удастся, мы сможем и обрадовать этого джентльмена, и вместе с тем заняться настоящей работой, которую мы с вами хотим сделать. Итак, – повернулся он к карте, – где мы можем найти замок? – Подождав, пока до всех не дойдет смысл вопроса, он задумчиво продолжил: – Интуиция подсказывает мне, что по крайней мере одну траншею надо начать в северо-западном квадранте, но меня смущают два фактора. Холм имеет легкий подъем с запада на восток, из чего я могу сделать вывод, что крестоносцы, должно быть, пренебрегли традициями и заложили крепость в северо-восточном квадранте. Во-вторых, мы так и не определили, где стояли главные ворота, ведущие на холм. Элиав и Табари считают, что они располагались на юго-западе. Я же доказывал, что они должны были быть строго на юге, в центре этой стены. Но сейчас я готов признать, что был не прав. В таком случае мы должны копать к юго-западу в поисках ворот и к северо-западу – к замку. То есть мы складываем все яйца в одну корзину – западную. Сегодня вечером я принял окончательное решение. Вот здесь, к юго-западу, пройдет наша основная траншея, – и он провел прямую линию на схеме холма, – а здесь, к северо-западу, – к замку. – И он провел короткую вертикальную линию.
Ученые расслабились. Решение было принято, и все понимали, что делает Куллинейн: он собирается побыстрее раскопать замок крестоносцев и найти то, что удовлетворит человека, выложившего деньги. А в предполагаемом районе ворот он будет копать спокойно и неторопливо в надежде выйти на важные слои, содержащие осколки глиняной посуды, остатки каменных стен и домов, которые и расскажут о длинной истории этого холма.
Когда встреча закончилась и все разошлись, Табари остался сидеть. Вид у него был недовольный, и Куллинейн подумал: «Черт побери, он один из тех, кто слушает, ничего не говорит, а потом приходит и предупреждает, что не может согласиться с твоим решением». Но почти сразу же Куллинейн отбросил эту мысль как никчемную. Джемал Табари был не из таких. Если он недоволен, значит на то есть причины.
– В чем дело, Джемал?
– Ты прав во всем, – начал Табари.
– Кроме одного?
– Точно. – Араб показал на большую карту. – Траншея
– Почему бы и нет? – спросил Куллинейн. – Самое подходящее место для отвалов.
– Точно, – согласился Табари. Он произносил это слово как «тончо», придавая ему юмористический оттенок. – Но имеется не меньше оснований предполагать, что тут самое подходящее место, где многое можно обнаружить. Захоронения, свалки, пещеры. Джон, мы вступили в эту игру, руководствуясь очень большими идеями. Мы вскроем замок крестоносцев ведь не только чтобы порадовать…
– Точно! – прервал его Куллинейн, использовав выражение Табари.
– В моих исследованиях меня смущает одна вещь… и всегда смущала. Не против, если мы пройдем к холму? – По тропке они поднялись на плато, где, к своему удивлению, увидели доктора Элиава, опустившегося на одно колено в восточном конце, где должна была пройти траншея
– Сомневаюсь, – ответил Куллинейн, но он знал, что видел своего израильского коллегу.
Табари прошел к северному краю холма, откуда вдоль крутых склонов открывался вид до самого дна вади. Спуск был тяжелым и неприятным на вид. В одном месте он прерывался, обнажая слои земли, и потом снова продолжался до самого дна вади.
– Во всем, что я читал, – сказал Табари, – отсутствует один фактор. Он вытекает из самого слова «Макор» – «источник». А из него вытекает и другая вещь. Фактор жизни. Почему поколение за поколением обосновывались именно здесь? Скорее всего, только потому, что тут была вода… и ее было вдоволь. Но мы не имеем представления, откуда она текла.
– Откуда же кибуц берет воду?
– Из современных артезианских скважин.
Их существование ничего не объясняло, и поэтому Куллинейн спросил:
– Ты думаешь, природный родник был за стенами города? Как в Мегиддо?
– Не знаю, что и думать, – осторожно произнес Табари. – Но я бы не хотел, чтобы ты заваливал вади. Поскольку через пару лет мы решим раскопать его. Именно здесь.
– Отчеты твоего дяди Махмуда получили известность, потому что он прислушивался к намекам. Ты хочешь, чтобы я последовал по его стопам?
– Тон-чо, – ответил Табари, и свалка была перенесена в другое место.
Следующим утром Табари обзавелся маленькой лопаткой и тяпкой, которыми пользуются современные археологи, – на серьезных раскопках ковшовые лопаты недопустимы – и решил не присутствовать на торжественном начале работ, поскольку руководствовался принципиально другими соображениями. У траншеи
– Ты хотел меня видеть? – небрежно спросил Табари, подходя и протягивая руку.
– Да, – ответил кибуцник. – Думаю, я кое-что нашел.
Он вручил Табари монету, которая потом стала предметом оживленных дебатов за общим столом.
Видно было, что ее выпустила какая-то арабская страна, но как она попала на Макор – определить было нелегко.
– Монета была найдена всего под несколькими дюймами земли, – доказывал Куллинейн. – И она не может быть свидетельством существования какого-то арабского города, о котором никто не слышал. Но все же она выглядит достаточно старой. Джемал, ты можешь прочесть надпись на ней?
Табари прочел несколько арабских букв и пытался разобраться в остальных, когда из библиотеки появился фотограф с двумя монографиями о монетах Палестины, и после тщательного изучения монеты был сделан вывод, что она появилась на свет где-то около 1000 года.
– С этим трудно согласиться, – запротестовал Куллинейн. – Это было за сотни лет до крестоносцев, и если вы правы… – Помедлив, он пустил в ход классическую жалобу археологов: – Эта монета не имела права находиться здесь! – Позже он сказал Табари: – Все было бы куда проще, если бы ты позволил кибуцнику прикарманить эту проклятую монету. Может быть, потом он продал бы ее какому-нибудь туристу в Акко. Предупреди своих людей, чтобы они не выкапывали факты, которые противоречат основной концепции.
Но четыре дня спустя в траншее
– Табари, кто-то заботится о наших раскопках.
При археологических работах есть постоянная опасность: рабочий, полный энтузиазма, да к тому же стремящийся и получить награду, и порадовать иностранцев, которые, в общем-то, ему нравятся, привыкает прятать в земле какие-нибудь предметы, а потом торжественно выковыривать их лопатой. Однако тщательное изучение новой находки убедило даже Куллинейна, что никто из рабочих не мог ее спрятать: она была из золота.
Поскольку менора – предмет исключительно еврейского культа, она вызвала массу восторгов и на самих раскопках, и в кибуце, но датировать ее оказалось невозможным, так как семисвечник использовался евреями чуть ли не со времен Исхода, когда Бог дал им подробные инструкции, как его следует изготовить: «И по бокам его должны расти шесть ветвей; три ветви подсвечника с одной стороны и три с другой стороны». Господь повторял это снова и снова – менора имела для Него особую важность.
– Это произведение искусства, – неохотно признал Куллинейн, – но археологической ценности менора не имеет. – Он отложил ее в сторону, не обращая внимания на то, что это был самый значимый предмет, найденный при раскопках. – Проклятье! – проворчал он. – Пуля, золотая монета тысячелетней давности и менора. И все в других слоях, в другие времена… Что это за раскопки?
Утром третьего дня случилось событие, которое в то время он не счел особенно важным: журналист из Австралии, симпатичный веселый парень, побывал на разрезе. Задав массу несущественных вопросов, он неожиданно увидел менору.
– Что это? – спросил он.
– Эта вещь называется менора, – ответил Куллинейн.
– То есть вам удалось найти золото…
– Большой археологической ценности она не представляет.
– Понимаю. Но даже если и так, могу я сфотографировать ее?
– Думаю, лучше не стоит.
Поделиться книгой: