Заводная девушка

– Не правда ли, забавно? – засмеялся Людовик. – Нажимаешь вот здесь, и глаза двигаются из стороны в сторону, словно кукла читает книжку.

Жанна вгляделась. И действительно, глаза на фарфоровом лице двигались, будто следили за ней. Какая странная и жуткая кукла. Нельзя отвозить дочери такой подарок.

– Любопытная вещица, – сказала она вслух. – И как искусно сделана.

Интересно, помнит ли Людовик, когда он в последний раз дарил куклу и как неудачно это закончилось? Малолетняя инфанта Марианна Виктория получила куклу, украшенную драгоценными камнями. Это был подарок ее французского кузена, за которого однажды она выйдет замуж. Не вышла. Когда при французском дворе решили, что им срочно необходим наследник, инфанту отослали обратно в Испанию, а ее место заняла Мария Лещинская, уже находившаяся в детородном возрасте. Впереди Марию ждали годы непрестанных беременностей и родов.

– Тебе обязательно нужно увидеть, какие штучки делает сам Рейнхарт. По сравнению с его шедеврами это грубоватая поделка.

– Значит, дочка учится отцовскому ремеслу?

– Насколько понимаю, он ее обучает, готовя к какой-то особой роли.

– Весьма… оригинально.

– Думаю, и сама девица весьма оригинальна. Отец недавно забрал ее из монастырской школы и взялся учить. Но по словам Лефевра, она умеет то, чего не умею я. Для женщины она исключительно умна.

– Понятно. И сколько лет этой девице?

Ответ она уже знала. О Веронике она читала в полицейских донесениях, а потом и собственными глазами увидела эту миловидную девушку с безупречно гладкой кожей. Знал ли об этом Людовик?

– Кажется, семнадцать, хотя она показалась бы тебе старше. Обычно девицы в этом возрасте еще глупы, чего не скажешь о ней.

Жанна вертела в руках чашку. Ей не понравился тон королевского голоса и выпячивание губ. Если Людовику захотелось молоденьких цыпочек, будет гораздо лучше, если это будут цыпочки, пойманные ею: робкие, податливые девочки, которых можно поманить деньгами, а потом вытолкнуть. Но никак не умненькие дочки часовщика. Эта Вероника явно себе на уме.

– Семнадцать лет – возраст, когда не знаешь, что в дальнейшем вырастет из этих девиц.

– Это верно, – ответил король, тон которого вдруг сделался ледяным. – Ты в семнадцать лет была просто выскочкой из буржуазной семьи. А сейчас… гляди, как высоко взлетела.

Жанна улыбнулась, но ее щеки под слоем белил покраснели. Она прекрасно поняла смысл королевских слов: фаворитка взлетела так высоко, что балансировала на краю и могла упасть.

– Я слышал про очередную «рыбную ловлю». А мне ты не сказала.

Жанну обдало страхом. Кто ему донес? Дю Оссе? Конечно же нет.

– Не люблю тревожить вас по пустякам.

– А я не люблю, когда от меня что-то скрывают, – сказал Людовик; Жанна поняла двойной смысл его слов, когда королевская рука больно сжала ей подбородок. – Не люблю чувствовать себя сбитым с толку. Не заставляй меня усомниться в тебе.

Людовик отправился к мессе. Жанна для успокоения выпила бокал вина и велела дю Оссе потуже затянуть на ней корсет из китового уса, словно это могло добавить ей устойчивости в жизни. Нужно собраться с мыслями, поскольку ум – едва ли не единственное оружие в ее арсенале. Надев короткую нижнюю юбку и припудренное розовато-лиловое платье, она присела к туалетному столику. Было почти девять часов утра – время ее первого официального туалета. Сегодня среда, а значит, к ней явится генерал-лейтенант Берье с новостями полицейского ведомства. Она была первой, к кому он спешил с докладом. Ничего удивительного, ведь своим возвышением он был обязан ей. Сегодня нужно поговорить с ним обо всех этих «забрасываниях удочек». Она должна составить план.

Пока Бертен, парикмахер Жанны, грел на жаровне щипцы, вошел Берье. Поклонившись, гость поставил на пол свою сумку.

– Доброе утро, маркиза, – поздоровался он, целуя ей руку. – А вы с каждым днем молодеете. Клянусь! Ваши глаза стали еще лучистее.

Жанна улыбнулась комплименту. С тех пор как три года назад Берье получил чин генерал-лейтенанта и возглавил парижскую полицию, он постарел лет на десять, если не больше. Его горделивое лицо было испещрено глубокими морщинами – следствие многочисленных обязанностей, лежащих на нем, и многочисленных тайн, которые он хранил. Но Берье занимался делами государственной важности; более того, он жаждал этой должности и ничуть не тяготился ею. Так что у Жанны не было причин винить себя в седине на его бровях и темных мешках под глазами.

– Рассказывайте. Что нового? Вам удалось собрать доказательства против автора этих отвратительных стишков? Я вам писала, что утром получила очередной пасквиль. Вы получили мою записку?

– Да. Возмутительные, злобные стишки! Пока, маркиза, мы не собрали доказательств, но уверен: скоро соберем. Как вам известно, cabinet noir перехватывает письма, прочитывает содержание и вновь запечатывает. Этим занимаются опытные люди. Смею вас заверить: в течение нескольких недель мы выследим этих гнусных «рыболовов». Едва ли их много.

– Ошибаетесь, Николя. Тех, кто желает мне зла, более чем достаточно, и вы это прекрасно знаете.

Берье повертел в руках листок с пасквилем:

– Они желают вам зла лишь потому, что знают: ваше влияние продолжает расти.

– И с ним растет ваше.

– Благодарю, маркиза, – снова поклонился Берье.

Жанна улыбнулась, хотя и не сомневалась, что Берье известно ее нынешнее положение. Ведь у него шпионы повсюду. Как и она, ее протеже знал, что глаза Людовика постоянно высматривали молодых хорошеньких женщин при дворе и вне двора и ни одна из них не смела отказать королю. Берье наверняка знал и о том, что ей становилось все тяжелее удовлетворять плотские аппетиты Людовика. Не помогал ни отдых, на котором настаивал Кесне, ни предписанная диета из ванили, трюфелей, шоколада и сельдерея. От такой диеты ей становилось только хуже. Знал Берье и другое: Жанна не уступала ему в честолюбии, а потому изгнание из Версаля убило бы ее. Она всю жизнь пробиралась к своей цели. Если она падет, это закончится смертью.

– Что происходит в Париже?

– Нас продолжают осаждать нищие и прочий сброд. Холод и неурожай гонит их из деревень в Париж. Они думают, что мы так и будем жечь костры на улицах. Король издал эдикт, требуя выгнать их обратно. Мои люди уже преуспели в этом.

– Да.

На лице Жанны не дрогнул ни один мускул, но от услышанного у нее сжалось сердце. Это называлось войной с бродягами и мерами для прекращения морального разложения. Но неужели кто-то отважится воевать с собственным народом лишь потому, что эти люди бедны?

Бертен принес бигуди и принялся распрямлять пряди ее волос.

– Вы сталкивались с трудностями? – спросила у Берье Жанна. – Парижане поддержали королевский эдикт или это настроило их против короля?

– Подозреваю, маркиза, что лишь немногие знают или понимают смысл эдикта, принятого в ноябре прошлого года. Однако горожане наравне с нами должны понимать: столица не может и дальше вбирать в себя деревенскую бедноту. Больницы и приюты уже переполнены.

– Значит, парижане по-прежнему любят своего короля?

– Конечно, маркиза.

Она не поверила Берье. Когда-то Людовика называли le Bien-Aimé. Нынче этот прекрасный «панцирь» был изрядно помят дорогостоящей войной и заключением мира на невыгодных условиях. Жанна читала полицейские доклады, где люди наравне с Людовиком обвиняли и ее, называя паразиткой, жирующей за счет государства и льющей яд в уши монарха. Она знала о нашептываниях д’Аржансона, предлагавшего Людовику принести ее в жертву, дабы понизить градус враждебности во Франции.

– Николя, есть ли еще что-то, о чем я должна знать? Может, жалобы? Недовольство? – (Берье поежился.) – Лучше, если мне это будет известно.

– По правде говоря, глупость какая-то. Помимо обычной воркотни появились возмущенные пропажей детей бедноты, которых якобы забирают.

У Жанны кольнуло в животе.

– Куда забирают?

– Неизвестно. Люди утверждают, что парижские дети просто исчезают, но я отношу это за счет слухов. Наверное, один-два ребенка куда-то сбежали. Быть может, даже погибли. Народная молва склонна к преувеличению. Вот и пошли языками чесать. Меня это не волнует.

– А должно бы волновать. Подобные события ведут к недовольству. Появляются вопросы. Кого люди подозревают?

– Домыслов на этот счет хватает. Кто-то винит пришлых; дескать, завлекли детишек и подбили на разные непотребства. Но больше всего распространена бредня о некоем аристократе, который хватает детей прямо на улице и пьет их кровь. Говорить такое в наш просвещенный век!

– Мне это не нравится. Необходимо разобраться.

– Маркиза, мои люди уже разбираются. Как я уже говорил, я считаю это раздутыми слухами, не имеющими ничего общего с реальностью. А третье сословие стремится превратить сообщения о нескольких беглецах чуть ли не в заговор знати, которого нет и быть не может.

– Это само по себе опасно, поскольку ведет к бунтарским настроениям в обществе.

– Мы всё уладим. Вам не о чем беспокоиться, маркиза.

Взгляд Жанны вновь упал на жуткую куклу в углу стола. Можно подумать, она отвезет этот подарочек Александрине!

– А ваша «муха», следящая за часовщиком, – что она говорила о его дочери?

Вопрос застиг Берье врасплох, заставив слегка нахмуриться.

– Насколько знаю, почти ничего. Невинная молодая девица, и не более того.

Невинная. Людовику нравятся невинные. От них меньше угрозы. Но эта кукла. Странная игрушка. Может, ее создательница не так уж и невинна.

– Вы находите дочку часовщика хорошенькой? Мне говорили, она выглядит несколько странно.

Жанна видела, как бледное лицо Берье покраснело. Да, внешность дочки Рейнхарта ему нравилась, и даже очень.

– Видите ли, маркиза, все юные девицы хорошенькие. – Едва произнеся эти слова, он тут же понял свою ошибку. – Конечно, это не говорит о…

– Николя, я прекрасно знаю, что к чему.

Жанна открыла золотую баночку с румянами, поддела их пальцем и нарисовала кружок на правой щеке. Ее щеки давно утратили естественный румянец. За годы придворной жизни ее кожа приобрела сероватый оттенок. Иногда ей казалось, что Версаль высасывает из нее кровь.

– Что еще? Ваши люди не обнаружили каких-либо поползновений против Людовика? Ничего угрожающего его безопасности?

– Ничего. Будьте уверены, в случае чего я немедленно вам сообщу.

Глядясь в зеркало, Жанна видела, как Бертен накрутил последнюю папильотку и взял нагретые щипцы. Щипцы коснулись ее каштанового локона. Поднялась струйка дыма, а в воздухе слегка запахло паленым.

– Надеюсь, – сказала она Берье. – Надеюсь, вы будете докладывать мне обо всем, чего бы это ни касалось.

– Конечно, маркиза, – кивнул он. – Я всегда сначала прихожу к вам. Я был и остаюсь вашим слугой.

Когда Берье ушел, Бертен раскрутил папильотки и стал разделять завитые пряди.

– Маркиза, вы по-прежнему остаетесь самой красивой. Никто при дворе не может соперничать с вами. Так все говорят.

Жанна вяло улыбнулась. Она хорошо знала, о чем говорят при дворе. Обитатели Версаля считали, что она сохраняет красоту благодаря черной магии, как это, если верить слухам, век назад делала Атенаис де Монтеспан. И молодость она сохраняет, выпивая кровь девственниц вместе с порошком из костей младенцев.

– Благодарю вас, Бертен. Сегодня будут золотые пчелы. Пусть немного меня пожалят.

Пока парикмахер доставал усыпанные драгоценными камнями заколки, Жанна вновь взяла в руки читающую куклу. Книжечка, которую та читала, была миниатюрным изданием «Золушки» Перро – сказки о девушке, превратившейся из кухонной замарашки в принцессу. Что это? Намек на то, с чего она начинала? Предупреждение, что ее может выбросить из сказочной жизни? Слишком хитроумная игрушка и слишком странная. Жанна поставила куклу, больше не желая прикасаться к подарку.

– Бертен, когда закончите, прошу вас вынести отсюда эту куклу. Незаметно. Не хочу видеть ее в своих покоях.

– Да, мадам. Прикажете впустить посетителей?

Жанна прикрыла глаза. Она уже слышала их: посланников, воздыхателей, просителей. Они толпились на лестнице, ожидая, когда их допустят до ее второго туалета. Ее ожидал ритуал наложения второго слоя белил на лицо. В волосах появятся дополнительные заколки, а она будет выслушивать лесть, ложь и просьбы одобрить то-то и то-то. Жанна провела по волосам, придавая локонам более естественный вид, и стерла часть румян.

– Да, Бертен. Пожалуй, уже время. Пусть заходят.

Глава 13

Мадлен

Проклятые колокола церкви Оратории Лувра! Звонят и звонят в это воскресное утро. Прошло девять дней, с тех пор как Рейнхарта назначили королевским часовщиком. Кроме устного послания, переданного через лакея в красном камзоле, Камиль больше не присылал ей никаких указаний. Он словно в воду канул. С каждым днем Мадлен делалась все злее и беспокойнее. Сейчас она вполне могла бы свернуть Камилю его костлявую шею. Он ведь говорил о тридцати днях. Месяц в доме часовщика, и она будет свободна. И получит обещанные деньги! Мадлен была совсем близка к свободе, ее ноздри уже ловили ее запах… И вдруг какой-то угрюмый тип, не то лакей, не то караульный, передает приказ оставаться на месте. Государство играло с ней, как кот с мышью, предлагая свободу и тут же придавливая лапой, едва она попытается убежать. Придется сходить на улицу Тевено и разузнать, не известно ли чего маман. От этой мысли все внутри Мадлен переворачивалось.

Ночью прошел дождь, отчего над Парижем висел густой туман, вобравший в себя вчерашний запах кухонных очагов и вонь сточных канав. Струйки тумана и сейчас нависали над канавами и тянулись вдоль переулков, ограничивая видимость. Мадлен шла по улице Платриер, направляясь к месту, которое она когда-то называла родным домом. Ее тревожил не только Камиль, но и сам часовщик. С тех пор как у Рейнхарта побывал король, он практически не вылезал из мастерской, о чем-то вполголоса совещаясь с Лефевром и отправляя письма с чертежами и заказами. Туда не пускали даже Веронику. Когда Рейнхарту требовалось покинуть мастерскую, дверь он запирал на ключ. Лишнее подтверждение того, что Мадлен нужно там побывать. Притаившись, она следила, как Рейнхарт поворачивал ключ и убирал в карман жилетки. Но за хозяйской одеждой следил Жозеф и на все ее предложения помочь отвечал отказом. Иногда Мадлен все же допускали в святилище: принести кофе, выпивку и миндальное печенье. Увидев ее, мужчины замолкали или резко переводили разговор на другую тему. Все книги были закрыты, а бумаги убраны. Обрывки разговоров, которые ей удавалось подслушать, в основном касались скучных и малопонятных технических вопросов: получения какого-то древесного вещества, из которого можно делать трубки, обращения к некоему врачу за подлинными образцами и чертежами автоматов, сделанных другим мастером. Не более понятными были и наброски, иногда попадавшиеся Мадлен на глаза: сплошные линии и цифры. Похоже, все это касалось внутреннего устройства какой-то машины. Некоторые рисунки были понятнее и вызывали удивление: кузнечные мехи, длинный шприц, модель человеческой руки. Самого изделия она не видела, но через стену слышала поскрипывание станка и царапающие звуки пилы Рейнхарта. Они с Лефевром что-то делали, но тщательно прятали.

Мадлен не заметила, как добралась до улицы Тевено. После полуторамесячного отсутствия улица показалась ей ýже и мрачнее. Тени в подъездах стали еще гуще. У всех, кто попадался ей навстречу, были впалые щеки. Аммиачная вонь мочи стала еще острее. Дом маман тоже выглядел беднее и обшарпаннее. Потрескавшийся фасад, истертые ступени крыльца, угрюмая арка, ведущая во двор. Не хотелось, чтобы Эмиль жил здесь. Место было небезопасным, особенно сейчас, когда по улицам рыскал похититель детей, высматривая очередную жертву среди бедных, беззащитных оборванцев.

– Они еще не вставали, – сообщила маленькая служанка, открывшая дверь.

На вид этой девочке с всклокоченными волосами было лет одиннадцать. Сирота, взятая маман из Отель-Дьё. Зубы плохие, зато волосы светлые и достаточно привлекательное лицо. Завсегдатаи «Академии» называли таких beurre demi-sel – девочка на полпути к превращению в проститутку.

Чувствовалось, маленькая служанка только недавно затопила камин, и не очень-то умело. Мадлен взяла кочергу и поворошила угли.

– Иди и разбуди мадам. Скажи ей, что пришла Мадлен.

Когда девчонка занервничала, Мадлен указала кочергой на себя и ласково сказала:

– Передай ей, что это я тебя послала. Еще скажи, что я сильно рассержена и угрожала отходить тебя кочергой, если ослушаешься.

Вскоре появилась маман. Ее лицо без белил и румян напоминало комок теста, залежавшегося на полке.

– Маду, ты не могла явиться попозже? Сбила мне весь сон, а это сказывается на лице.

– Мне нужно с тобой поговорить. И с Коралиной тоже. Пришла тогда, когда смогла.

Маман велела служанке подать им всем шоколад и повела Мадлен в комнату Коралины, где пахло сестрой и мужчиной, побывавшим у нее, – смесью масла для волос, спермы и пота. Маман отодвинула занавески, впуская в комнату сероватый утренний свет.

– Вставай, девонька. Твоя сестра пришла.

Глядя на гладкое лицо полусонной Коралины, Мадлен вспоминала, какой ее сестра была в детстве, пока маман не основала свою «академию порока», а Коралина не превратилась в холодную и расчетливую особу. Какой была бы жизнь сестры, если бы они и дальше жили над отцовским магазином? Может, вышла бы замуж за какого-нибудь писаря и уехала из Парижа. Была бы ее сестра более ласковой и отзывчивой, умела бы успокоить плачущую Мадлен, а не велела бы заткнуться? Возможно, Коралина и тогда выросла бы жестокой и расчетливой. Как-никак она была настоящей дочерью своей матери, а той все нежные чувства прижгли еще в утробе.

– Который час? – зевая, спросила Коралина.

– Самое время, чтобы рассказать мне, что происходит. А то от меня всё скрывают.

– Насчет чего?

– Насчет замыслов полиции. Вот уже девять дней, как я закончила работу, которую они мне поручили, но меня по-прежнему не отпускают. Может, ты, случаем, не заметила, что я до сих пор не возвращалась? Или время проходит мимо тебя?