Заводная девушка

– Не полиция ли сама и крадет их? – заявил еще один мужчина. – Не полиция ли поставляет детей аристократам и получает за это золотом?

Крики множились. До ушей Вероники долетали горькие, язвительные фразы. Толпа на грязной мостовой становилась гуще. Прячась в тени, скрыв лицо под капюшоном, Вероника слушала догадки горожан о причинах исчезновения детей. Люди считали, что у мужчин из высшего сословия есть особая жажда на детскую кровь, а женщины пьют ее для сохранения молодости. Иные винили ведьм, делающих свои снадобья из младенцев, летучих мышей и костей.

Весь воздух был пронизан злобой и ненавистью собравшихся. Их враждебность испугала Веронику. Она поспешила прочь. Улица вывела ее на площадь, где она наконец-то увидела очертания Нотр-Дама. Теперь она сумеет вернуться в Лувр.

Когда Вероника вернулась, ее трясло от холода и страха.

– Они были вне себя от ярости, – сказала она Мадлен. – Они говорили, что детей ворует знать, которая купается в детской крови!

Взяв губку, Мадлен усердно отчищала подол платья хозяйки от черной грязи и, казалось, не слушала слова Вероники. В углу лежала кошка, облизывая свою трехцветную шерсть. Молчание затягивалось.

– Я вот что вам скажу, мадемуазель Вероника, – нарушила его Мадлен. – Для такой девушки, как вы, небезопасно одной гулять по Парижу.

– Из-за пропадающих детей?

– Отчасти да.

– Но я-то не ребенок.

Мадлен, как всегда, невозмутимо посмотрела на нее:

– Никто не знает, кто и зачем похищает детей. Поэтому неизвестно, кому грозит беда, а кому нет. У Парижа есть своя темная сторона. В городе хватает тех, кто при малейшей возможности ограбит вас, заманит в ловушку или придумает еще чего похуже.

Вероника смотрела, как Мадлен продолжает отчищать кружевной подол. Наверное, горничная слишком хорошо знала таких людей; те были частью ее мира. Скорее всего, потому она и не хотела возвращаться назад.

– Людские настроения переменчивы, – продолжила Мадлен. – Никто не знает, как поведет себя толпа. Сегодня они винят аристократов, а завтра перекинутся на буржуазию.

– Тогда пойдем со мной, – тихо произнесла Вероника.

– Куда, мадемуазель?

– Туда, где таким девушкам, как я, одним ходить небезопасно. Покажи мне темную сторону Парижа.

– Да зачем вам это понадобилось? – удивилась Мадлен.

«Потому что я устала жить в коробке из-под торта. Мне хочется узнать истинную причину исчезновения детей», – мысленно ответила Вероника, но вслух сказала другое:

– Чтобы создавать движущихся кукол, я сначала должна понять людей. Понять жизнь. Я хочу увидеть Париж таким, какой он есть на самом деле.

Мадлен продолжала хмуриться. Собственная просьба показалась Веронике глупой, но Мадлен внимательно посмотрела на хозяйку. Взгляд горничной был ясным, а лицо – непривычно открытым.

– Хорошо, мадемуазель. Если вам действительно этого хочется, я покажу вам настоящий Париж.

Наутро Мадлен повела Веронику показывать настоящий Париж. Пройдя мимо кофеен, театров и кондитерских, они попали на Гревскую площадь. Вероника увидела длинную очередь мужчин и женщин, выстроившуюся в городскую службу общественного призрения. Редко у кого из них была обувь. У некоторых женщин в заплечных мешках лежали младенцы. Здесь же бродили исхудавшие люди, согласные на любую работу. Обхватив себя за плечи, они тем и спасались от пронизывающего утреннего холода. Позорный столб пустовал, но от Мадлен Вероника узнала, что здесь побивают камнями macquerelles за жестокое обращение с девушками. На Гревской площади проводились и другие казни, и тогда воздвигали виселицы или складывали костер. Убийц обычно вешали, содомитов сжигали, а предателей колесовали.

На набережной Турнель Вероника услышала назойливые голоса разносчиков, предлагавших чудесные снадобья для излечения от сифилиса, зловонного дыхания и невзгод. Уличные дантисты щипцами дергали зубы. Тут же у них на веревочках висели зубы искусственные. Оттуда Мадлен повела ее на площадь Мобер, где торговали фруктами и травами, затем – на улицу Бьевр. Там было царство сыроделов в тонких плащах. Они предлагали козий сыр, а также сыры грюйер, пармезан и бри. Как и вчера, Вероника не могла отделаться от ощущения, что за ней следят. Наверное, ее страхи были мнимыми, просто она не привыкла к скоплению людей.

На обратном пути они остановились у лотка продавца каштанов. Он заворачивал еще горячие каштаны в коричневую бумагу. Вероника и Мадлен грели озябшие руки над его жаровней. Чуть поодаль за шатким столом сидел человек, водя пером по свитку бумаги. Возле него собралась очередь.

– Чем он занимается? – спросила Вероника.

– Это уличный писарь, – ответила Мадлен; она очистила каштан от скорлупы, обнажив кремовую мякоть. – Многие не умеют читать и писать, потому и платят ему, чтобы составил письмо или прошение.

Сварливого вида женщина в линялом платке что-то выговаривала писарю, тыча в него пальцем.

– А как люди узнают, то ли написал писарь, что они ему продиктовали? – поинтересовалась Вероника.

– Думаю, никак. Или узнают гораздо позже. Хотя он вряд ли их обманывает. Так ведь можно и работу потерять, а тогда он останется без средств к существованию… Скажите, мадемуазель, чем занимается ваш отец? Совсем отшельником стал.

– Сама не знаю, – покачала головой Вероника. – Спрашивала. Он не отвечает. Говорит, что дело в высшей степени секретное. Получается, те парни были правы. Не стать мне отцовской ученицей.

Вероника старалась говорить легко и даже весело, но к горлу подступали слезы.

– Как по-вашему, может, доктор Рейнхарт опять ставит опыт? – спросила Мадлен, пристально глядя на нее.

– Возможно, – хмуро ответила Вероника. – Вся его работа – сплошные опыты. А почему ты спрашиваешь?

– Да просто так. Любопытно стало, почему он держит это в секрете даже от вас.

– Отец заявил, что я еще не готова. Подробностей не объяснил. К тому же король потребовал полной секретности.

– Может, это и к лучшему, мадемуазель. Говорят, у короля очень странные желания… Глядите! Там марионеток показывают.

На мосту расположился передвижной кукольный театр. Прохожие останавливались, чтобы взглянуть на двух деревянных, грубо раскрашенных кукол-марионеток, танцующих на ниточках. Одна из них была наряжена во все черное. Черная шляпа подчеркивала белизну кукольного лица. Вторая была поменьше, с волосами из желтой соломы. Невидимый кукловод дергал за ниточки, отчего казалось, что кукла бежит.

– Помогите! – кричала кукла поменьше. – Помогите! За мной гонится чудовище!

Но было слишком поздно: марионетка в черной шляпе схватила его, произнеся зловещим голосом:

– Идем со мной, малыш! Моей хозяйке понадобилось лекарство, а в Версале совсем нет детей!

– Нет! – завопил кукольник, подражая отчаянным детским крикам.

Откуда-то на маленькую куклу вылились красные чернила и закапали с деревянных рук. Это мигом перенесло Веронику в монастырскую церковь. Она увидела кровь, капающую из глаз статуи Христа, и услышала крики монахинь.

Вероника не сразу заметила высокого мужчину в коричневом плаще. Он стоял вблизи них и быстро отвернулся, чтобы она не увидела его лица. Однако у нее возникло странное ощущение, что этот человек ей знаком.

Тем же вечером Вероника продолжила работу над куклой, совершенствуя движение кукольных глаз. Если отец не хочет ее обучать, она не откажется от своего замысла.

– Ты это сделала сама? – Лефевр стоял у нее за спиной, разглядывая куклу сквозь очки; впервые Веронике представилась возможность поговорить с ним. – Здорово у тебя получилось, девочка моя! Очень правдоподобно.

– Вы добры ко мне, месье, но это всего лишь игрушка.

– Очень искусная игрушка. Твой отец занимается не чем иным, как игрушками. Однако Рейнхарт был прав: у тебя талант.

– Которого не хватает, чтобы помогать отцу в работе.

Лефевр перестал улыбаться.

– Дорогая, тебя не допускают совсем по другой причине.

– И какая же это причина?

– Увы, я не вправе ее называть.

– Месье, а по-вашему, справедливо держать меня в неведении? Справедливо обрывать мое обучение, когда оно только началось?

Лефевр почесал лысину под париком. Край парика был подпален. Наверное, Лефевр читал, держа свечу слишком близко к парику.

– Думаю, ты еще слишком молода. Твой отец желает для тебя только самого лучшего.

– Неужели? А мне кажется, он забыл о моем существовании.

Если отец желал для нее самого лучшего, тогда почему десять лет держал в монастыре, не давая постигать истинное устройство мира? Почему она ничего не знала об оборотной стороне парижской жизни? Наконец, зачем он вернул ее домой и взялся обучать, чтобы тут же прервать учебу?

Лефевр шелковым носовым платком протер очки, затем пристально посмотрел на Веронику:

– Особенность твоего отца состоит в том, что ему намного легче иметь дело с механическими животными, нежели с людьми. Особенно с такими кипучими юными созданиями, как ты. Он стал настоящим повелителем хитроумных автоматов, похожих на живые существа, но, увы, не овладел искусством поведения в свете. – Лефевр помолчал, все так же внимательно глядя на нее. – Пожалуй, я возьмусь давать тебе уроки, поскольку твой отец слишком занят. Я уже выражал готовность это сделать, а сейчас Рейнхарт не в том положении, чтобы самому тебя учить. Позволь мне поговорить с ним.

– И вы готовы это сделать?

Лефевр снова улыбнулся:

– Вероника, мне известно, каково бывает человеку, когда его недооценивают и не признают в полной мере всех заложенных в нем способностей. Ты девушка с широкими взглядами и потому будешь превосходной ученицей.

– Спасибо, месье. Я буду очень рада учиться у вас.

Ей хотелось сказать больше, но горло сдавило, и она испугалась, что расплачется.

– Я попрошу Рейнхарта поговорить с тобой и, насколько возможно, рассказать о том, чем он сейчас занимается. Быть может, я и с королем поговорю. Вряд ли он будет в восторге от вовлечения женщины в сугубо мужские дела, но кое в чем ты можешь оказаться очень полезной. – Лефевр еще раз посмотрел на куклу Вероники. – Знаешь, а эта куколка могла бы очаровать Людовика. Произвести на него впечатление. Ты могла бы подарить ее королю.

Вероника задумалась. Ей и прежде приходила в голову мысль о необходимости искать благосклонности у короля. Если кто и может способствовать ее карьере создательницы автоматов, так это Людовик XV собственной персоной. И в то же время король вызывал у нее беспокойство. Она нервничала и почему-то боялась этого человека.

– Но зачем королю такая игрушка? Насколько знаю, его дочери уже взрослые, чтобы интересоваться куклами.

– Да. Зато у мадам де Помпадур есть малолетняя дочь Александрина. Худосочное дитя, которое недавно отправили в монастырскую школу.

Вероника сглотнула, вновь вспомнив свой приезд в монастырь и гулкие шаги по каменным плитам пола. Она приняла решение.

– В таком случае, месье, я сделаю куклу в подарок этой девочке. В ее монастырской жизни кукла будет совсем не лишней.

Глава 12

Жанна

Зарубочка в одном месте, маленький надрез в другом. Все как ей показывали. Жанне доставляло особое удовольствие вгрызаться инструментами в плоть драгоценного камня; почему – ей самой было непонятно. Кусок красного халцедона был зажат в тисочки, стоявшие в гостиной, где она и работала. Сначала набросок на бумаге, затем перенос рисунка на камень с помощью миниатюрных сверл. Ее творение пока не достигло совершенства, но вскоре достигнет. Гравер показал ей, как создавать узоры на поверхности камня, используя тончайшие инструменты, пока халцедон не приобретет точные очертания и не превратится в каменную змею, свернувшуюся тугими кольцами.

Работая, Жанна снова и снова прокручивала в уме последний пасквиль, который по пути из кухни в ее апартаменты оказался на подносе с завтраком, дабы помешать ей насладиться утренней чашкой шоколада. Тех, кто мог бы написать это сам или поручить кому-то, хватало: начиная с напыщенного дофина и его сестер-злопыхательниц, мечтавших вытолкнуть ее из отцовской постели, и кончая герцогом Ришелье, братьями д’Аржансон и их многочисленными язвительными приспешниками. «Незаконная дочка грязной шлюхи» – так ее называли в их кругу. Были и другие эпитеты: «пиявка», «выскочка» и, конечно же, «шлюха». Она надеялась, что со временем двор признает ее королевской фавориткой, невзирая на скромное происхождение. Жанна вовсю пользовалась своим искусством очаровывать и льстить. Но камень не сделаешь мягким. Вместо благосклонности, поощряемые махинациями этого сморщенного распутника Ришелье, придворные становились все более наглыми и жестокими. Разумеется, ей ничего не говорили в лицо, ибо это требовало хоть какого-то мужества. Ее противники привыкли действовать исподтишка, втемную. Ведь куда легче подрывать ее влияние, распространяя слухи и злобные эпиграммы.

Последний пасквиль так и сочился ядом. В нем утверждалось, что она, теряя внимание Людовика, побывала у ведьмы и купила снадобье для пробуждения его любви. Иные стишки вызывали у нее язвительный смех, но этот был еще и опасен. В Версале не отпускали шуточек по поводу колдовства. Стены дворца помнили крики тех, кого допрашивали и пытали в chambre ardente по обвинению в отравлении, чародействе и убийстве. Люди до сих пор шептались о том, как Атенаис де Монтеспан прибегала к черной магии, чтобы завоевать любовь «короля-солнца». Ей приписывали проведение кровавых церемоний и принесение в жертву младенцев, хотя ни одно из обвинений не подтвердилось. Казалось бы, наступившая эпоха рационализма смела паутину предрассудков и тьмы. Однако ни предрассудки, ни тьма не исчезли окончательно. Они лишь отступили, затаились по углам, дожидаясь своего часа.

Жанна отложила инструменты и прошла в будуар вымыть руки и поправить волосы. Ее губы и без кармина были алыми, что ее порадовало. Обезьянка Миетта сидела на туалетном столике и лакомилась фигами. Жанна взяла фигу, протянутую ей зверьком, и погладила Миетту по голове.

– Будем надеяться, моя дорогая, что Людовик ничего не слышал о недавнем «забрасывании удочки».

Вскоре он здесь появится, раздраженный очередным Lever. Каждое утро он должен был изображать перед всем двором вставание с постели и выдерживать дурацкий ритуал умывания, одевания, бритья и вознесения молитв. Первый камердинер передавал королевское зеркало королевскому гардеробщику, тот – дофину, а дофин – королю. С первых минут пробуждения и до самого отхода ко сну вокруг Людовика, словно мухи вокруг трупа, вились придворные. Каждое съеденное им блюдо, каждое замечание и каждый результат работы королевского организма становились предметом обширных дебатов. Все, что он съел, выпил, а также исторг из себя, сравнивалось с излишествами «короля-солнца».

– Утром стул был твердым, – слышала она вчера слова королевского хирурга. – Это явно благоприятный знак.

Однако здесь, в покоях Жанны, в ее обществе, король верил, что свободен. Она считала это высшим своим достижением, ведь не зря она являлась главной королевской фавориткой. Это делало ее незаменимой по части удовлетворения его потребностей. Но Жанна все больше убеждалась, что теряет внимание короля… Линии, очерчивающие глаза, показались ей слишком жирными, и она убрала избыток краски. Несмотря на все снадобья для красоты лица, которыми Жанна пользовалась каждый день, вопреки постоянным усилиям выглядеть живой, остроумной и способной развлечь Людовик терял к ней интерес. Точно так же несколько лет назад он охладел к этой несчастной суке-королеве. А враги Жанны вели себя как стая волков, почуявших кровь.

«Мама, что мне теперь делать? – мысленно спрашивала она, смотрясь в зеркало, окаймленное драгоценными камнями. – Каков должен быть мой следующий ход?»

Сколько Жанна помнила, мать всегда называла ее фавориточкой, считая, что дочь непременно станет любовницей короля. Это не было материнской фантазией; такую судьбу напророчила Жанне гадалка, а значит, предсказание рано или поздно исполнится. Мать годами учила ее искусству вести разговор, льстить и манипулировать людьми, пока роль Жанны при дворе не сделалась очевидной, невзирая на ее буржуазное происхождение и исчезнувшего отца.

– Самое важное, ma chérie, – верить в себя и свою ценность. Большинство людей будут принимать тебя сообразно твоей же оценке, а потому постарайся установить цену как можно выше.

Но матери больше нет, и теперь никто не подскажет ей, как поступить. Если Жанна не сумеет удержать короля в постели, никакие ухищрения не помогут ей сохранить свое положение. Первая обязанность любовницы – дарить телесные утехи. А если король к ней охладеет, кем она станет? Никем. Мужа Жанна оставила несколько лет назад. Мать тогда ей говорила, что по-другому нельзя; это ее судьба, роль, место. Однако Шарль не обладал таким пониманием. Мужское самолюбие оказалось даже более хрупким, чем ее севрский фарфор. Он не примет ее обратно и своей женой не признает. Жанну вышвырнут из Версаля и из Парижа, как бедняжку Луизу де Мальи, которая до самой смерти донашивала прежние наряды и оплакивала судьбу, пока Людовик «окучивал» ее сестер.

Но нет, она больше думает о себе; она не мягкотелая, как Луиза. Ее так просто не спихнешь. Вдобавок ей повезло: сестер у нее нет. Только очень привлекательный брат, но Людовик на мужчин не заглядывался. Ей требовалась более совершенная стратегия, дополнительная тетива к луку и яд для наконечников стрел.

– Всегда найдется способ сохранить твою власть, – говорила ей мать незадолго до смерти. – Другой способ его завлечь. У Людовика есть одна особенность, и она тебе на руку. Хотя он и притязает на ученость и просвещенность, но особым умом не отличается.

Дверь будуара открылась. Жанна повернулась.

– Взгляни-ка на это, ma petite!

Людовик поставил на туалетный столик Жанны каменный пьедестальчик с сидящей куклой. Кукла держала в руках книгу. Взглянув на нее, Жанна вопросительно посмотрела на Людовика.

– Эту куклу сделала дочь часовщика. В подарок Александрине.

– Очень… мило с ее стороны. Завтра я как раз еду в монастырь Успения и отвезу подарок.

– Она счастлива там?

Жанна опешила. Умышленная «слепота» Людовика порой ставила ее в тупик.

– Надеюсь, со временем ей там понравится.

Прошел всего месяц с тех пор, как Людовик решил, что шестилетнюю Александрину надлежит отдать в монастырскую школу. Монахини сообщали, что девочка до сих пор каждый день плачет. Но так было заведено в Версале: здесь не слышалось смеха играющих детей и плача младенцев. Дети во дворце присутствовали только в виде бронзовых и мраморных статуй. Даже дочерям Людовика в детстве не позволялось здесь находиться. Исключение он сделал лишь для Аделаиды, которая с рыданиями умоляла отца до тех пор, пока тот не сдался. Жанна не стала ни умолять, ни плакать, дабы не вызывать гнев Людовика. Она уже видела всплески королевского гнева и не хотела увидеть снова.

Жанна снова посмотрела на куклу. Любопытная вещица. Тщательно нарисованное лицо было очень похоже на человеческое… Но что это? Жанна даже вздрогнула. Ей показалось или стеклянные глаза двигались?