Помоги проекту - поделись книгой:
Мадлен улыбнулась:
– Мадемуазель, случись такое, я бы испугалась. Вот уж двенадцать лет, как он лежит в земле. А когда был жив, да, говорил со мной обо всем. Он был хорошим человеком. Возможно, слабым, но добрым.
– А как он умер?
– Так же, как и жил: перебрав коньяка.
Сказано был обыденным тоном, словно это случалось с отцами сплошь и рядом. Но Вероника поняла: Мадлен состояла из нескольких слоев, и тот, что приоткрылся ей, – самый верхний.
– И тебе тогда было…
– Одиннадцать. Вполне взрослая.
Вполне взрослая для чего?
– После этого ты и пошла в служанки?
– Нет, служанкой я стала потом. Когда других возможностей не осталось.
«Какие же возможности были у нее?» – задавалась мысленным вопросом Вероника. Она вновь подумала о шраме на лице Мадлен и истории, связанной с увечьем горничной. Мысли вернулись к ее собственным возможностям. Если отец прекратит ее обучение, сумеет ли она самостоятельно, без его помощи, делать автоматы? Если ее отправят в монастырь, получится ли у нее сбежать? Как Веронике ни хотелось, она не решалась спросить у горничной, для которой судьба выбрала узкий жизненный путь.
– Ты хотя бы помнишь отца, – сказала Вероника. – А я совсем не помню маму.
Мадлен разгладила кружева:
– Новорожденный ребенок и не может помнить.
– Да. По сути, я убила собственную мать.
Вероника не понимала, зачем говорит подобные вещи.
– Чепуха! Вы появились на свет, а она умерла при родах.
– То-то и оно, что маме было не разродиться. Я не желала выходить. Отцу пришлось взять скальпель и вырезать меня. – Вероника часто представляла себе комнату, наполненную криками, и кровать, густо залитую кровью. – Чтобы меня спасти, отцу пришлось убить свою жену.
Когда Мадлен заговорила, ее голос звучал на удивление мягко:
– Если бы не ваш отец, вы бы обе умерли. Такое случается очень часто.
– Наверное. Я в материнском чреве занимала перевернутое положение. Как видишь, я с самого начала была шиворот-навыворот. Странной.
Вероника улыбнулась и вытерла единственную слезинку, ползущую по щеке.
Мадлен продолжала расшнуровывать Веронике корсет.
– По мне, так лучше быть шиворот-навыворот, чем тряпкой. Лучше быть жесткой, чем мягкотелой, иначе другие этим воспользуются.
Дернув в последний раз, Мадлен сняла с Вероники корсет, и та сразу почувствовала облегчение. Теперь Вероника понимала, почему бóльшую часть времени Мадлен похожа на запертую шкатулку. Так было безопаснее: отгородиться от других в надежде, что они не смогут причинить тебе вреда. Но что это за жизнь? Одинокая и холодная, как монастырская келья или как один из автоматов отца.
– Мой вам совет: не обращайте внимания на этих парней, – сказала Мадлен, вешая корсет рядом с платьем. – Парочка дурней – вот кто они. Мне надо будет спуститься вниз. Если они до сих пор там торчат, скажу Жозефу – пусть гонит их взашей.
На следующий день месье Лефевр привел посетителя. Тот явился со свитой.
– Граф де Сен-Жермен, – услышала она слова Лефевра, обращенные к Жозефу.
Тот повел пришедших в гостиную, где их ждал отец. Вскоре Жозеф вышел и сказал Веронике, что ее тоже просят в гостиную. Таким взбудораженным она лакея еще не видела.
Едва войдя, Вероника сразу поняла, кто к ним пожаловал. Это широкое миловидное лицо с крупным носом она видела на портретах, в книгах, газетах и на монетах. Он был в ярко-синем бархатном камзоле с золотыми пуговицами. Большие карие глаза смотрели хитро и коварно. Да, тот самый человек с портретов, но постаревший, располневший, с распухшими губами, словно его ужалила пчела. Это был король.
– Монсеньор, позвольте представить вам мою дочь Веронику. Сожалею, что у меня до сих пор не было возможности показать ее при дворе.
Рейнхарт встал. Вероника, охваченная паникой, низко, как учили ее монахини, поклонилась. Правда, она так и не овладела искусством поклонов.
Выпрямившись, она увидела, что Людовик глядит на нее с полуулыбкой.
– Как я понимаю, мадемуазель Рейнхарт, отец занимается вашим обучением.
У нее сердце ушло в пятки.
– Да, ваше величество.
– Я все пытаюсь убедить Рейнхарта передать обучение Вероники мне, – сказал Лефевр. – Как-никак я имею более современные представления об анатомии. Но он упорно отказывается меня допускать.
Король продолжал смотреть на нее, поедая, словно кусочек торта. Вероника почувствовала, что у нее вспотел лоб.
– Вы непременно должны брать уроки у Лефевра. Он знает о человеческом теле все, что надлежит знать. Он понимает пульс жизни.
И снова эта полуулыбка на припудренном лице, словно король видел ее сквозь платье и рубашку, видел не только тело, но и мышцы.
Вероника сделала второй реверанс, не столь глубокий. Должно быть, ее щеки стали пунцовыми.
– Да, сир. Благодарю вас.
Внимание короля вернулось к отцу.
– Если не ошибаюсь, доктор, вы учились в Jardin Royal?[20] А потом на часовщика?
– Совершенно верно. В юности я жил в Невшателе и постигал азы механики под руководством местного часовщика. Узнав, что мои склонности не ограничиваются часами, он и посоветовал мне отправиться во Францию изучать анатомию.
Мадлен вошла в гостиную с серебряным подносом, где стояло блюдо с засахаренными сливами и кофейник. Когда она ставила поднос на стол, Вероника заметила, что у горничной дрожат руки. Мадлен тоже поняла, какой гость к ним пожаловал. Обе удивленно переглянулись. Вероника с ужасом ощутила, что ее разбирает смех. К счастью, это состояние тут же прошло.
– Мне хочется побольше узнать о ваших исследованиях и ваших механических диковинах, – сказал король.
Вероника увидела, что теперь гость смотрел на Мадлен, на ее узкую талию, маленькую грудь и странный шрам, уродующий лицо. Неужели его величество показывал свое истинное нутро? Видя изящество мадам де Помпадур, Вероника предположила, что и король отличается утонченностью и изысканностью манер, а также незаурядным умом. Но от человека, пришедшего к отцу, веяло грубой похотливостью и опасной властностью.
– Мы с Лефевром обсуждали возможность постичь анатомию через повторение того, что создано природой.
– Вы абсолютно правы, ваше величество, – согласился Рейнхарт. – Это наилучший способ познания.
– Меня особенно интересует воспроизведение реальной жизни. Я много слышал о ваших изобретениях и хочу их увидеть, – заявил король. – Должен признаться: мало что доставило мне столько удовольствия, как утка, способная переваривать пищу. Вокансон сделал мне ее несколько лет назад.
Рейнхарт нахмурился, а Лефевр засмеялся:
– Механическая утка, способная гадить. Гордость Франции. Надеюсь, сир, теперь он строит более полезные машины?
– Да. Прялки и некоторые другие важные изобретения. – Людовик помолчал; его лицо вдруг приняло серьезное выражение. – В общем, это прелюдия к тому, о чем я хотел с вами поговорить, доктор Рейнхарт. Вы покажете мне кое-что из своих изобретений, а я поделюсь с вами одним замыслом. Он… весьма деликатного свойства.
– Разумеется, сир, – с поклоном ответил Рейнхарт. – Прошу за мной.
Он повел короля и Лефевра к выходу из гостиной. Веронику доктор не позвал. Но у двери король обернулся и улыбнулся ей:
– Надеюсь, мадемуазель, мы еще встретимся. Я даже в этом уверен.
Отец не посвятил Веронику в предмет их разговора с королем, но о чем бы ни шла речь, это сильно взбудоражило его. Едва король удалился, Рейнхарт принялся снимать с полок книги, затем торопливо написал письмо и отдал Жозефу, велев отнести письмо немедленно и дождаться ответа.
После этого они с Лефевром заперлись в мастерской, потребовав, чтобы их не беспокоили. Увидев огорченное лицо Вероники, Лефевр сказал ей:
– Не принимайте это близко к сердцу. Король приказал сохранять все в строжайшей тайне, и мы вынуждены подчиниться.
Вот и Лефевр отправился домой, а Рейнхарт оставался в мастерской. Он пробыл там до глубокой ночи, когда во всем Лувре уже погасили огни. В течение последующих двух дней он распорядился, чтобы еду ему приносили в мастерскую. Эдме готовила хозяину пироги и жареных кур. Рейнхарт ел, не отрываясь от работы. Жозефа он постоянно отправлял с новыми письмами, причем каждое было помечено словами «конфиденциально и безотлагательно». Помимо писем лакея посылали с заказами к инструментальщику, кукольных дел мастеру и литейщику по меди. В помощь Жозефу позвали Виктора, и они вместе приносили Рейнхарту какие-то трубки, шерсть, воск и множество костей животных. Веронике приходилось есть одной, сидя за длинным столом в столовой с голубыми стенами и довольствуясь обществом кошки. Тишину нарушали стук ее вилки и ножа, а также шуршание крыс. Затхлые, плохо освещенные апартаменты действовали на нее все более угнетающе, как когда-то стены монастыря. Она чувствовала себя чужой и никому не нужной. Неужели пришел конец ее обучению? И что за невероятно важное поручение дал отцу король? О чем таком мог попросить Людовик, что оправдывало бы равнодушие отца к своей дочери?
На третий день вечером она постучалась в дверь мастерской. Отец не впустил ее, а встал в дверях, загораживая обзор. Его очки сползли на нос.
– Ты должна понять: я занят важной работой, которая продвинет науку, – сказал отец. – Время выбрано не самое идеальное, зато результаты могут превзойти все ожидания.
– Отец, почему я не могу тебе помогать?
Рейнхарт почесал затылок:
– Во-первых, король потребовал полной секретности, а во-вторых… ты пока еще не готова.
– Я быстро обучаюсь.
– Вероника, ты слишком долго пробыла в монастыре. Ты не знаешь, как устроено человеческое общество. Многие возмутятся тем, чем я занимаюсь… точнее, тем, что меня попросили сделать.
– Но если король лично…
– Вероника, многие не одобряют королевских затей. Многие считают его аморальным и даже libertine[21].
Она кое-что слышала от Мадлен о королевских пристрастиях. Знала, что король взял себе в любовницы трех сестер – одну за другой, а может, двоих сразу. Ей вспомнилось, как Людовик смотрел на нее, и ее кожа покрылась пупырышками.
– А ты, отец… ты тоже считаешь его заказ непристойным?
– Наоборот, мне думается, это шаг вперед в плане знаний. Но опять-таки я никогда не отличался брезгливостью.
– Я тоже.
– Да, Вероника, знаю. Но если станет известно, что ты помогала нам выполнять этот заказ, тебя не только сочтут странной, но еще и обвинят в извращениях.
Разве в ней мало странного?
– А о тебе они так не подумают?
– Может, и подумают. Но я мужчина. Известный механик. Ты же молоденькая девушка.
– Но это же не…
– Вероника, говорю тебе: ты не готова.
– Это самый трудный из всех заказов, какие я когда-либо получал. Не отвлекай меня. Дай мне время. Понимаешь?
Его голос звучал твердо. Отцовские глаза были совсем темными и неподвижными.
Вероника смотрела на отца. Волосы тронуты сединой, лицо совсем побледнело, черный камзол с блестящими черными пуговками измялся. Да, она понимала. Хорошо понимала, даже слишком хорошо. Те подвыпившие придворные были правы.
Внутри Вероники нарастала бессильная ярость. Она злилась на жизнь, на будущее и собственную беспомощность. Способностей ей не занимать, по уму она не уступает своим сверстникам мужского пола. Она много чего умеет, однако все это ничего не значит. Отец даже не пустил ее в мастерскую. Вероника вновь чувствовала себя узницей монастыря. И ни слова о том, чем он там занимается.
Не спросив отца и ничего не сказав Мадлен, Вероника надела серый дорожный плащ и соломенную шляпку, став похожей на обыкновенную продавщицу или гризетку. Покинув Лувр, Вероника побрела по прилегающим улицам и площадям. «Ты должна понимать жизнь, – говорил ей отец. – Должна учиться у жизни». Отлично! Этим она и займется. Миновав главные улицы, Вероника попала на узкие улочки к северу от Лувра. Здесь слышались звуки печатных станков и удары кузнечных молотов. Ветхие деревянные домишки жались друг к другу, почти заслоняя солнце. Здесь отвратительно воняло человеческими экскрементами, немытыми телами и смертью. Входные двери были сплошь с облупившейся краской и ржавыми петлями. Ноги скользили по чему-то мягкому и гниющему. В дверях сидели женщины, которые лущили горох или шили. Морщинистые старики посасывали глиняные трубки и просто глядели перед собой. Иногда ей попадались босоногие ребятишки, катившие деревянные обручи. Все они выглядели хмурыми и усталыми, отчего казались старше своих лет. Безошибочный признак жизни впроголодь. Веронику столько лет ограждали от бедности и прочих уродливых сторон жизни. А они всегда существовали рядом, за порогом ее дома. Ей было стыдно за собственное неведение и страх перед реальной жизнью.
Отец назвал ее неопытной. А кто десять лет продержал ее взаперти вместе с другими воспитанницами монастырской школы, в мнимо безопасном мирке, способствующем ее неведению? Рассказать бы отцу, как ей на самом деле там жилось, как их наставницы обращались с дочерьми haute bourgeoisie. Знали бы родители девочек, за что они платят немалые деньги.
Дети, встречавшиеся Веронике на улицах, держались стайками или находились вместе с родителями. Взрослые глядели хмуро и испуганно. На заплесневелой стене Вероника увидела афишу, приклеенную недавно: «СЛЕДИТЕ ЗА СВОИМИ ДЕТЬМИ». То ли из-за страха, ощущавшегося в городе, то ли по причине надвигавшихся сумерек Вероника начала беспокоиться за себя. Ей показалось, что за ней идут по пятам, следят в мрачных закоулках и на немощеных улицах. Она попыталась поскорее выбраться из опасного места и побежала по узкому зловонному переулку, который вывел ее на извилистые улицы, где не было ни одного фонаря. Выбрав направление, показавшееся ей верным, она продолжила путь. Увы, вскоре Вероника поняла, что заблудилась. Высокие дома мешали увидеть хоть какой-то знакомый ориентир. Меж тем сумерки сгущались.
– Дыши, Вероника, – твердила она себе, чувствуя, как паника вгрызается в ее тело.
Услышав неподалеку громкие голоса, Вероника поспешила туда. Может, это уличные торговцы или лицедеи, у которых она спросит дорогу к Лувру. Подойдя ближе, она не увидела ни торговцев, ни лицедеев. Перед ней была кучка отчаявшихся горожан.
– Они ничего не делают! – кричала со слезами какая-то женщина. – Я их просила, умоляла, а они лишь пожимали плечами. Мол, сама виновата, не надо было оставлять ребенка без присмотра. А что прикажете делать? Сидеть с ним? А кормить нас кто будет?
Две другие женщины пытались ее успокоить. Вокруг останавливались новые прохожие.
– Дайте мне с ними поговорить, – заявил мужчина с красным, словно ошпаренным лицом. – Я заставлю этих ленивых rousses делать их чертову работу. Они не слышали, сколько детей пропало? Или они не только глупы, но еще и глухи?
– Они не слушают, потому что не хотят слушать, – прошипела одна из женщин, стоявшая рядом с плачущей матерью. – Потому-то они и не ищут детей.
Над растущей толпой раздались одобрительные возгласы.
– А все потому, что детей крадет аристократ! – громко крикнула другая женщина. – Купается в их крови. Разве полиция станет защищать бедняков?
И вновь толпа одобрительно загудела.
Поделиться книгой: