Звездочка

«От жениха сбежала я, да и от мамы тоже, / И вот стою на палубе, мы держим курс на США!» — с вызовом в голосе пропела Юлия Цезарь строки из своего хита «Энни из Америки», который она выпустила, когда ей было восемьдесят два.

Сейчас последует припев. Тело Лайлы заранее напряглось, а челюсти сжались, когда Юлия Цезарь завопила что есть мочи: «СОЕДИНЕННЫЕ ШТАТЫ АМЕРИКИИИИ!» Магнитола аж задребезжала.

Лайла через силу открыла глаза. Салон автомобиля был заполнен ядовитым дымом, а Юлия Цезарь продолжала петь своим необычно сильным для такого возраста голосом: «Стою и утираю слезы, ведь в старушке Швеции мне жилось о’кей».

Лайла закашлялась, но ей все-таки удалось поднять руку, хотя мышцы тоже будто налились свинцом, и протереть глаза. В горле стоял комок.

«Нет, ну какого черта?!»

Старой кошелке восемьдесят два, а она стоит, вцепившись в микрофон, и поет полную белиберду. Да с таким запалом! Лайла вспомнила, как видела ее выступление по телевизору. Седые, выбившиеся из прически волосы, тяжеловесная фигура, но руки взлетают, а в глазах блеск, когда она не хуже молодой певички орет со сцены эту чушь.

Нет, ей больше не вынести. Лайле удалось приподнять отказывающуюся слушаться руку и уронить ее на ручку дверцы. Навалившись на дверцу, она открыла ее и вывалилась на пол. Затем поползла к воротам гаража. Пол качался перед глазами, и Лайла готова была сдаться, но верещащее радио гнало ее вперед: «СОЕДИНЕННЫЕ ШТАТЫ АМЕРИКИИИИ!»

Сколько в шедевре престарелой звезды куплетов, Лайла не помнила, но нужно выбираться отсюда, пока песня не закончилась. А вдруг это и был последний куплет? Пока Лайла возилась с ключом, Юлия Цезарь, сжалившись над ней, затянула следующий куплет: «Как в старину, так и сейчас, много у нас в быту того, что в США произведено…»

Лайле удалось провернуть ключ в замке. Она надавила на ручку и выпала наружу, в свежий летний воздух. Лежа на заасфальтированной дорожке, ведущей от ворот к гаражу, она смотрела в небо, по которому плыли облака. Тошнота накатывала и отступала волнами, а зеленые листочки липы вибрировали от легкого ветерка.

Раздался шорох, затем треск веток, и вот по стволу липы засеменила белка. Она застыла на мгновение, прислушиваясь к музыке из гаража, а затем исчезла за стволом дерева. Голос Юлии Цезарь тоже стих.

Возвращающиеся к ней силы Лайла израсходовала на то, чтобы дотянуться ногой до двери гаража и захлопнуть ее. Все, теперь не слышно юмориста с его дурацкими шутками. Можно просто лежать и дышать, дышать, дышать.

Через десять минут Лайла смогла приподняться и сесть. Еще десять минут спустя она смогла встать и пошла в гараж заглушить двигатель автомобиля. Раскрыв настежь двери, она выдернула шланг от пылесоса и понесла его обратно в дом. «Извивается в руках как змея, танцующая под дудочку укротителя», — подумалось ей.

Знаки были истолкованы неверно! Она прочла в них конец, а они указывали на начало.

Лайла вспомнила, что первым делом принялась искать в шкафу со старыми пластинками. Так подсказало ей внутреннее чувство. И почти сразу среди старых синглов ей попалась на глаза пластинка с песней «Энни из Америки».

И как она тогда ничего не поняла?

Что бы ни случилось, утешение всегда рядом. Для нее оно заключалось в музыке. Музыка ее никогда не предавала, но она всегда была так близко, что Лайла перестала ее видеть. Музыка, песни, пластинки! Текст хита Юлии Цезарь не содержал никакого особого посыла. Но то, как эта песня исполнялась, говорило само за себя: «Не сдавайся, Лайла!»

Закинув шланг от пылесоса в кладовку, Лайла направилась к шкафу с пластинками. Для начала она поставит «Ты — апрельский ветерок» Сванте Турессона, а потом послушает что-нибудь еще.

20

К концу сентября Леннарт решил, что еще немного, и его терпение лопнет. Он не имеет ничего против старых добрых шлягеров, но помилуйте: хорошего понемногу! С утра и до вечера он был вынужден слушать Сив Мальмквист, Лассе Лёндаля, Мону Вессман и других популярных исполнителей шестидесятых и семидесятых.

Одно дело, если бы жена выбирала только композиции, написанные Петером Химмельстрандом, чье творчество Леннарт очень уважал, но, увы, она слушала все подряд, наобум вынимая пластинки из их огромной домашней коллекции. Несколько минут слух Леннарта услаждал какой-нибудь шведский бард, но потом начиналась легкомысленная песенка, например неумело исполненная вариация популярной немецкой мелодии, и Леннарт выходил из себя. И так все время: одна мелодия убаюкивала его, а другая наводила на мысли о побеге из дома.

Леннарт не выломал иглу и не выбросил проигрыватель в окно по одной лишь причине: он давно не видел Лайлу такой довольной. То время, когда ему не нравилась довольная жена, минуло. Пытаться доставить ей удовольствие самому у него давно не было ни сил, ни желания. А теперь она справлялась с этим сама.

Нет, она не светилась от счастья, конечно, но с ее губ не сходила радостная улыбка. И теперь, в перерывах между прослушиванием пластинок, она наводила порядок дома или готовила вкусные обеды, так что Леннарту оставалось терпеть, когда третий раз за день Анита Линдблом начинала вопить: «Жизнь такова!»

Кроме того, Леннарт все больше времени стал проводить в подвале, откуда вся эта музыкальная дребедень слышалась приглушенно. Нужно было расширять музыкальный кругозор Малышки. Купив современный проигрыватель и диски с записями классики, Леннарт приступил к следующему этапу музыкального образования девочки.

В самый первый раз он поставил для нее свое любимое классическое произведение — Сонату Бетховена фа мажор для скрипки и фортепиано, так называемую Весеннюю сонату. Леннарт хотел постепенно знакомить ребенка с разными музыкальными инструментами, начав с сонат для скрипки и фортепиано, продолжив струнными квартетами и закончив целыми симфониями.

Он никогда не забудет, как Малышка отреагировала, услышав первые ноты музыки из высших сфер. Девочка стояла у себя в кроватке, держась за перекладины, и посасывала любимую веревку с четырьмя узелками.

Заслышав ведущую скрипку, мягко подкрепленную фортепиано, девочка замерла. Затем инструменты поменялись ролями и лейтмотив прозвучал в исполнении фортепиано, будто зажурчал весенний ручей. Девочка начала раскачиваться из стороны в сторону, уставившись в пустоту, — взгляд одновременно зачарованный и полный ужаса.

Вскоре детский лобик наморщился, словно Малышка почувствовала: сейчас что-то случится. Фортепиано действительно зазвучало жестче, а за ним и скрипка — громче и драматичней. Девочка нахмурилась и покачала головой, крепче сжав кулачки, обхватившие перекладины кроватки.

Темп музыки снова сменился на более плавный, но Малышка с подозрением смотрела перед собой, будто знала: вот-вот — и пальцы снова с силой ударят по клавишам. Темп ускорился, скрипка и фортепиано будто мчались наперегонки, а девочку затрясло. Она все сильней раскачивалась из стороны в сторону, маленькое личико исказила гримаса боли.

Тут же выключив проигрыватель, Леннарт подскочил к кроватке:

— В чем дело, Малышка?

Как обычно, девочка не удостоила его взглядом. Сфокусировавшись на проигрывателе, она изо всех сил трясла перекладины кроватки. Леннарту никогда не доводилось видеть такой реакции на музыку. Казалось, каждое прикосновение к струне и каждый удар молоточком отзывался внутри ребенка, посылая импульсы по ее нервам.

Леннарт поставил Сонату для виолончели, и оказалось, что мягкое звучание этого инструмента не так агрессивно действует на девочку, даже когда темп ускорился. В следующей части Сонаты ля мажор бурное движение сменилось адажио, и Малышка начала петь.

Поэкспериментировав несколько дней с разными музыкальными произведениями, Леннарт окончательно убедился: девочке нравились только части, исполненные в медленном темпе. Стремительный темп скерцо приводил ее в отчаяние, поэтому Леннарт запрограммировал воспроизведение так, чтобы проигрывалась не вся соната, а лишь одна ее часть — адажио. Затем оставалось лишь присесть на диван и слушать, как голос Малышки вливается в мелодию, словно третий инструмент.

Леннарт был счастлив. Он чувствовал, будто находится в самом сердце музыки, а поднявшись из подвала наверх, оказывался в районе музыкальных новостроек, но это его не раздражало. Он обрел гармонию.

Однако все хорошее, как известно, быстро кончается.

Шли недели, и Бетховена сменил Шуберт, а затем Моцарт. Сидя в подвале, который стал его музыкальной отдушиной, Леннарт разглядывал свои пальцы. Что-то с ними не так. Он даже поднял Малышку и вынул ее из кроватки, чтобы ощутить ее вес и тепло, но ничего особенного не почувствовал и опустил ребенка обратно.

Разрешать девочке гулять по комнате, пока играла музыка, было нельзя. Малышка сразу же направлялась к проигрывателю и начинала его изучать, да так усердно, что он мог пострадать. Она колотила кулачками по динамикам и пыталась поднять устройство и потрясти его, будто желая вытряхнуть из него что-нибудь.

Поначалу Леннарт истолковал ее отношение к проигрывателю неправильно: он решил, что Малышке не нравится эта музыка. Но однажды он позволил ей возиться с проигрывателем, сколько ей было угодно. Она в итоге сломала его, но Леннарт понял, чего она добивалась, — девочка хотела заглянуть внутрь устройства и найти источник музыки. Объяснить ей он все равно бы не смог, поэтому Леннарт просто купил новый проигрыватель и поставил его на полку повыше.

Отправив Малышку обратно в кроватку, Леннарт прошелся по комнате, разглядывая свои пальцы. Смахивают на клавиши — такие же белые и блестящие. Он поставил их на воображаемую клавиатуру и стал подыгрывать сонате Моцарта, звуки которой лились из проигрывателя. Нет, не то. Он было решил, что скучает по выступлениям, но теперь окончательно понял: он уже отыграл свое. Леннарт сжал пальцы и снова разжал их — пустота. Чего-то не хватает, хочется чем-то заполнить пустоту. Выйдя из детской, Леннарт зажег лампу над столярным столом. Вдоль стены были аккуратно развешаны инструменты, а болты, гвозди и гайки хранились на полке, рассортированные по ячейкам. Леннарт никогда не отличался мастеровитостью, но ему нравились инструменты. Они подкупали своей конкретностью: каждый из них создан для строго определенной цели, каждый служит продолжением человеческой руки. Взяв с полки дрель, Леннарт взвесил ее на ладони. Ему нравилось ощущать холод металла. Когда он нажал кнопку, инструмент не заработал. Разряжена. Леннарт нашел зарядное устройство и поставил батарейку заряжаться. Затем взял молоток, покрутил в руках отвертки.

«Может, сколотить что-нибудь?»

Лайла была занята приготовлением голубцов, и в доме стояла благословенная тишина. После ужина, загружая тарелки в посудомоечную машину, Леннарт, как бы походя, спросил:

— Послушай, нам ничего не нужно? Я бы мог сколотить что-нибудь.

— Нет вроде. Что, например?

— Не знаю, поэтому тебя и спрашиваю.

— В смысле, сколотить?

— Взять деревяшки, соединить их, вбив гвозди, то есть сколотить, понимаешь?

— Да, но для чего?

Вздохнув, Леннарт подставил тарелку с остатками соуса под струю воды. И зачем он только спросил! Он насыпал порошка и громко захлопнул дверцу посудомоечной машины, приложив ненужную силу.

Лайла следила за ним взглядом, положив голову на ладонь.

— Полку для обуви, — произнесла она, когда муж взял тряпку и стал протирать стол.

Леннарт остановился и мысленно представил себе их прихожую. Там стояло всего четыре пары обуви, а резиновые сапоги хранились в подвале.

— Да, хорошая идея.

— Тогда и резиновые сапоги сможем в прихожей оставлять.

— Я тоже об этом подумал, — кивнул Леннарт и посмотрел на жену.

За последние месяцы Лайла заметно похудела. Он давно перестал находить обертки от шоколадок по всему дому. Похоже, жена перестала заедать стресс.

Причина, наверное, в свете. Отражаясь от скатерти, он освещал ее лицо снизу, и на мгновение Лайла даже показалась Леннарту хорошенькой. Он сидел совсем рядом с женой, и вот теперь увидел, как его ладонь протягивается в ее сторону и пальцы гладят Лайлу по щеке.

Потом он тут же схватил тряпку и стал оттирать засохшее пятно от брусничного варенья с таким усердием, что скатерть съехала набок. Сполоснув тряпку, Леннарт повесил ее на кран и подытожил:

— Полку для обуви, значит.

За следующие несколько недель Леннарт сколотил полку для обуви, шкафчик для ключей и две вешалки для полотенец. Не придумав, что еще им может понадобиться, он стал мастерить скворечники.

Вдыхая запах свежих опилок и слушая квартет Шуберта, звуки которого доносились из детской, Леннарт чувствовал, что в его жизни все хорошо. Пусть маленькими шажками, но все же он сумел выйти на верный путь. Наждачной бумагой сгладил шероховатости бытия и теперь мог спокойно провести по нему ладонью, не рискуя получить занозу.

Надев наушники, Леннарт включил лобзиковую пилу, чтобы выпилить окна и двери в фасаде будущего скворечника — уменьшенной копии их дома. Работа тонкая — нужно максимально сконцентрироваться. Пять минут спустя, когда Леннарт отключил инструмент и снял наушники, пот тек у него со лба. Приятно было отдохнуть от яростного жужжания пилы, но полная тишина, царившая в подвале, насторожила Леннарта. Почему из детской не доносится ни звука? Отложив инструмент, он пошел проверить, как там Малышка.

Девочка выбралась из кроватки и, пока он пилил в наушниках, взяла у него за спиной молоток, с помощью которого расправилась с проигрывателем. Она отломала крышки обоих динамиков и вырвала их из проигрывателя. Леннарт застал ее сидящей на полу — ребенок грыз провода, покачивая головой. Он попытался отнять у Малышки части разломанного проигрывателя, но она не выпускала их из рук.

— Отдай, — попросил Леннарт, когда она потянула в рот кусок пластика. — Ты же порежешься!

— Музыка, — вдруг произнесла девочка, прищурившись. Леннарт остолбенел. Он выпустил из рук другой конец порванного провода и уставился на Малышку. Ее первое слово! Наклонившись поближе, он переспросил:

— Что ты сказала?

— Музыка, — повторила девочка, а потом, издав звук, похожий то ли на рычание, то ли на стон, стала стучать динамиком об пол.

Опустившись на одно колено рядом с нею, Леннарт попытался объяснить:

— Музыка не здесь…

Малышка остановилась и посмотрела на него. Заглянула ему в глаза. Всего на секунду, но Леннарт приободрился и продолжил разъяснения:

— Музыка повсюду. Внутри тебя, внутри меня. Она рождается в нас, когда мы поем, когда мы играем, но тут ее нет, — показал он на проигрыватель. — Это всего лишь средство воспроизведения.

Он и забыл, что не хотел портить слух девочки пустыми разговорами. Жена с сыном и так уже все испортили, можно больше не стараться.

— Понимаешь? — снова махнул он рукой в сторону проигрывателя. — Это — бездушная машина, а музыку делают люди. Леннарт вынул диск со Вторым струнным концертом Шуберта, просунул указательный палец в отверстие посередине и показал обратную сторону диска Малышке.

— Музыку записали вот на эту штуковину.

Объяснение не особенно впечатлило девочку, но она уставилась на диск широко раскрытыми глазами, наклонив голову набок и наморщив носик. Леннарт повернул диск к себе, чтобы посмотреть, чем он так удивил ребенка, и тут же все понял. Ну конечно!

Насколько ему было известно, еще никто не показывал девочке зеркало. Леннарт снова повернул к ней диск блестящей стороной и произнес:

— Это ты, Малышка. Твое отражение.

— Малышка, — прошептала девочка, завороженно глядя на диск, а слюнки текли у нее из уголка рта. Не спуская глаз со своего отражения, она потянулась к диску, и Леннарт разрешил ей взять его. Только тогда он заметил, что она выпустила из рук любимый обрывок веревки с узелками. Изжеванный до ниточек, он валялся на полу позади нее. Диск поглотил все ее внимание. Когда Леннарт отнес ее в кроватку, Малышка крепко сжимала диск, глядясь в серебристую лужицу света. Отвлечь ее было невозможно, но Леннарт положил подбородок на верхнюю перекладину кроватки и сказал:

— Музыка не здесь, Малышка, а вот тут… — он приложил палец к груди девочки, — и вот тут тоже, — закончил он, приложив палец к ее виску.

21

За осень и зиму Джерри ни разу не удалось выбраться навестить сестренку. Он был занят раскручиванием собственного бизнеса.

Вот уже несколько лет подряд Джерри подрабатывал в бильярдной в Нортелье. Его вызывали, когда требовался дополнительный персонал. Зарплату он получал наличными. Однажды вечером, когда Джерри мыл кофейные чашки за барной стойкой, в зале появился его давний знакомый по имени Ингемар. Они поболтали, а потом Джерри угостил приятеля контрабандным пивом из тайных запасов бара.

— А сигареты такие у тебя есть? — тут же поинтересовался Ингемар.

Джерри объяснил, что контрабандных сигарет у них нет, а пиво из-под полы они предлагают только проверенным клиентам.

— Ты ведь нас не заложишь?

— Нет, нет! Даже наоборот. Что ты скажешь, если я тебе предложу блок сигарет за восемьдесят крон?

— Польские небось? Газетка, набитая соломой?

— Нет, ну что ты! «Мальборо». Кажется, его на какой-то подпольной фабрике делают, я в детали не вдавался, но от настоящих не отличишь. Вот, попробуй! — сказал Ингемар и протянул Джерри пачку сигарет. На ней не было никаких акцизных марок, но в остальном она выглядела так же, как обычная пачка из магазина.

Джерри достал сигарету и закурил. И правда, не отличишь. Ингемар работал дальнобойщиком и частенько наведывался в Прибалтику. В Эстонии у него был знакомый, готовый продавать сигареты по дешевке, если не задавать лишних вопросов. Повернувшись, Ингемар оглядел бильярдную: за двумя столами идет игра, у стойки сидят трое и курят.

— Блоков пятьдесят в месяц ты тут загонишь без проблем, — заключил Ингемар. — Накинь крон сорок, вот тебе и навар.

Джерри прикинул: сто двадцать крон за блок — отличная цена. Выходит, он получит две тысячи крон прибыли в месяц.

— Лады, давай попробуем. Когда привезешь товар?

— Да хоть сейчас, — расплылся в улыбке Ингемар. — Машина на улице.

Снаружи у бильярдной стоял припаркованным не грузовик Ингемара, а его личный автомобиль. Оглядевшись по сторонам, Ингемар открыл багажник — два черных пластиковых пакета занимали его наполовину.

— Всего четыре штуки, и добро твое — задаром! — сказал Ингемар, приоткрыв пакет и показав Джерри блоки, склеенные по пять.

— У меня столько сейчас нет, сам понимаешь.

— Не проблема! Отдашь в следующий раз. Как только сколотишь стартовый капитал, — подмигнул Ингемар.