Помоги проекту - поделись книгой:
Однако, несмотря на слезы, в воздухе витала радость. Это была радость иного рода. Настолько сильная и пронизывающая, что она походила на скорбь. Она обжигала, и все понимали: это не сможет длиться вечно. Сплотившись, они могли продлить ее, но рано или поздно она утратит свою яркость и покинет их. Вот откуда скорбь.
Этой ночью им тоже не удалось выспаться. Еще до рассвета девочки отправились в гараж, чтобы под покровом темноты прибраться. Завернутое в черный полиэтилен тело Макса Хансена отнесли к могиле и сбросили в яму вместе с одеждой. Затем засыпали камнями и песком, аккуратно уложили на место клочки торфа с травой и все притоптали. Недели через две все зарастет и границ бывшей ямы не будет видно. В гараже все вымыли, почистили все инструменты и отдраили верстаки.
Убравшись, девочки собрались на мостках, чтобы встретить рассвет. У Линн до сих пор глаза были на мокром месте, но не по той причине, какую предположили остальные. Первые лучи успели немного согреть их, когда Линн, скрестив руки на груди, повернулась к Терезе и сказала:
— В следующий раз я сама хочу сверлить.
Подобного Тереза не ожидала. Посмотрев на насупившуюся Линн, девочка рассмеялась, и вскоре ее смех подхватили другие.
— А что? — злобно оправдывалась Линн. — Мне почти ничего не досталось!
Смех быстро стих, и девочки молча обменялись взглядами. Теперь они все чаще понимали друг друга без слов. Оказалось, многие согласны с Линн.
Следующий раз. Значит, будет следующий раз.
В двенадцать девочки начали транспортировку к автобусной остановке. Терез провела с Анной Л. долгую беседу, и та сказала, что хочет остаться частью группы, но ей понадобится помощь остальных. Разумеется, они были готовы ей помочь, ведь именно поэтому они — сплоченная стая, а не просто четырнадцать девчонок. Девочки стояли вокруг Анны Л., делясь с ней силой. Ронья предложила отогнать ее машину к ней домой, чтобы Анна Л. могла поехать на автобусе с остальными и побыть с ними подольше.
Оказалось, идея — отличная. Сев в автобус, где они заняли все последние ряды, Анна Л. оказалась в самой обычной обстановке, но теперь она больше не чувствовала себя беззащитной или напуганной. Она была среди своих — умерших, а потом восставших из могилы. Они ее сородичи, готовые обнажить клыки и встать на ее защиту. Наконец ей удалось переварить опыт этой ночи и почувствовать радость, которую разделили другие девочки.
— Вы — мои, верно? А я — ваша. Мы теперь одна команда, по-настоящему. Мы способны на все и никогда не подведем друг друга, правильно?
Вопрос был скорее риторическим. Анна Л. глубоко вздохнула и развела руки в стороны, будто лишь сейчас выбралась из могилы.
Девочки расстались, договорившись встретиться в следующее воскресенье на привычном месте. Тереза поехала вместе с Терез в Сведмюру. Впервые за последние сутки они оказались наедине, но почти всю дорогу молчали. Обсуждать происшедшее или реакцию других девочек не хотелось. Ведь они больше не были «другими». И разговаривать о них так, будто их нет рядом, не выходило.
Лишь когда они прощались у подъезда, Терез произнесла:
— Было хорошо.
— Да, — согласилась Тереза. — Очень хорошо.
Пока Тереза ехала в метро, а потом и в вагоне поезда, у нее в голове крутилось лишь одно слово. Оно плескалось в ее черепе, словно рыбина, которой тесно.
«Урд. Урд. Урд».
Голоса под землей. С одной стороны, Тереза осознавала, что все это — галлюцинация, родившаяся вследствие кислородного голодания. Но с другой стороны, так все и было: Урд пришла к ней, легла рядом, а затем натянула на себя ее кожу, как плотно облегающее платье. Отныне Урд — не просто имя. Теперь это она сама.
Тереза проснулась в понедельник в шесть утра и почувствовала себя как теленок, которого выпустили на луг. После долгой зимы двери хлева наконец распахнулись, и впереди ее ждало лето, зелень и цветы. Лучше всего ее состояние описывало слово «резвость». Стоя у окна и глядя в сад, Тереза чувствовала себя резвой. Пружинящее ощущение было не только в ногах, но и во всем теле.
Час спустя проснулись все остальные, а Тереза притворилась изможденной. Она долго терла глаза, чтобы они покраснели. Когда Мария вошла к ней в спальню, Тереза объяснила матери, что у нее совсем нет сил и вставать она не будет. Мария со вздохом пожала плечами и оставила дочку в покое.
Как в том стихотворении Боба Ханссона, которое она прочла год назад: мужчина звонит на работу и говорит, что сегодня не придет. Почему? Он болен? Нет, наоборот, он слишком здоров. Завтра, если почувствует себя хуже, возможно, явится на работу.
Тереза лежала, легонько подпрыгивая на кровати, с нетерпением ожидая, пока все домашние не разойдутся по своим делам и она останется дома одна. Наконец дом опустел, и она поднялась с кровати. Первым делом Тереза спустилась в кухню и налила себе стакан воды.
Сначала она долго разглядывала прозрачную жидкость, радуясь бликам, играющим на поверхности воды, и радужным зайчикам, заплясавшим на скатерти, когда она наклонила стакан, преломив свет. Затем Тереза поднесла стакан к губам.
Когда прохладная жидкость мягко полилась ей на язык, лаская горло, Тереза содрогнулась от удовольствия. А еще говорят, что у воды нет вкуса! Девочка ощущала то сладковатый, то солоноватый вкус железа, травы и почвы — вкус глубины и вечности. Глотать эту чудесную прохладу — настоящий подарок, а стакан таит в себе еще так много глотков!
Ей понадобилось минут пять, чтобы выпить весь стакан. Выйдя на улицу, Тереза была вынуждена присесть на крыльцо, потому что ее переполняла радость от остроты и яркости обрушившихся на нее ощущений. Она прикрыла глаза, зажала уши ладонями и сосредоточилась лишь на запахах. Запахах раннего лета.
Как получилось, что люди ходят по земле и не замечают всей этой красоты вокруг себя? Какая трата ресурсов, ведь человек с тем же успехом мог бы быть бездушным роботом, который механически перемещается между работой, банком, магазином и креслом перед телевизором, пока у него не закончится батарейка.
Тереза тоже раньше была такой, но теперь ее прежняя версия покоится в могиле, а она превратилась в богиню. И она чувствует мир, как богиня. Она стала Урд, одной из норн.
Так она и провела свой день: бродила среди деревьев, осторожно поглаживая листочки, поднимая с земли камешки, будто Ева, что гуляет по Эдему, где все принадлежит ей, где все излучает благополучие.
Во вторник Тереза тоже проснулась счастливой и еще один день провела, переполняемая радостью от ощущений, которые могли бы разорвать ее, если бы она не пыталась их ограничивать, сосредоточиваясь на каком-нибудь одном органе чувств. К вечеру эта острота начала постепенно исчезать.
Она снова услышала голоса родителей и братьев, приглушенные до этого. Разумеется, они больше не ее родные. Теперь семья Терезы — тринадцать человек, которых сейчас нет с нею. Но официально сидящих с ней за обеденным столом людей называют родителями и братьями.
Их бестолковая болтовня отвлекала Терезу, да и пища утратила яркость вкуса, какую она ощущала еще вчера. Тогда девочка пыталась съесть как можно меньше и не выдать, насколько сильно она наслаждается каждым кусочком картошки. У больных плохой аппетит, а она ведь разыгрывает из себя больную.
Во вторник вечером острота чувств притупились. Тереза притворилась усталой и ослабшей. Прикрыв глаза, она пыталась вернуть былую силу ощущений — напрасно. Она извинилась, встала из-за стола и поднялась к себе в комнату.
В среду ощущения притупились еще больше, а проснувшись в четверг, Тереза могла с чистой совестью объявить себя больной, потому что былая острота чувств почти покинула ее и она снова стала нормальной. По сравнению с ее ощущениями в первые дни это казалось девочке настоящим недугом.
В пятницу и субботу состояние Терезы было прямо противоположным тому, как она чувствовала себя в понедельник и во вторник. Ей сделалось нехорошо, внутри все дрожало, но приходилось делать вид, что ей гораздо лучше. Нужно было показать родителям: она достаточно здорова, чтобы поехать в Стокгольм. Вечерами Тереза без сил падала в постель, утомленная своей ролью, спала неровным сном и видела кошмары.
Им бы пришлось приковать ее к постели, чтобы не пустить в Стокгольм. Она бы все равно улизнула из дому, добралась бы на попутке до станции, поехала бы на поезде зайцем. Но чтобы не усложнять, проще убедить родителей, что она прекрасно себя чувствует.
Поэтому ночами Тереза металась на постели, а днем ходила, сложив руки на груди или спрятав их в карманы, лишь бы не выдать, как сильно они трясутся, и улыбалась. Все время улыбалась и говорила всем что-нибудь приятное.
Лишь сев на свое место в вагоне поезда, Тереза смогла наконец расслабиться. Она расплылась на сиденье, будто желе. К ней наклонилась пожилая дама и поинтересовалась, как она себя чувствует. Тогда Тереза встала и заперлась в туалете.
Взглянув на себя в зеркало, девочка поняла, что выглядит больной ровно настолько, насколько пыталась притвориться в понедельник. На лбу проступила холодная испарина, кожа побледнела, а волосы висели безжизненными прядями. Тереза сполоснула лицо холодной водой, вытерлась бумажными полотенцами и села на унитаз. Она глубоко дышала, пока тяжесть в груди не начала исчезать.
Тереза посмотрела на трясущиеся руки и попыталась унять дрожь. Скоро ей полегчает. Скоро она встретится со своей стаей.
Поездка с Терез в метро и автобусе подействовала на Терезу успокаивающе. Когда они разложили покрывала на привычном месте у загона с волками, Тереза даже начала чувствовать тепло солнечных лучей. Озноб, сопровождавший ее в последние дни, отступил, и она смогла говорить, не контролируя, дрожит ее голос или нет. Рядом с Терез становилось чуть легче.
Тереза легла на живот и пристально оглядела загон. Волков видно не было, тогда она достала свой кусочек шкуры, помахала им, а потом погладила, как талисман.
— Что ты делаешь? — удивилась Терез.
— Хочу, чтобы они пришли. Волки.
— Зачем.
— Хочу их увидеть.
Повисла пауза, а потом Терез произнесла:
— Вон они идут.
Тереза прищурилась и попыталась отыскать волков среди деревьев или за камнями, но так никого и не увидела. Обернувшись к Терез, она собиралась попросить ее указать, где же волки, но поняла, что подруга смотрит в сторону дороги. Остальные девочки единой группой шли по направлению к ним.
— А я думала, ты волков увидела.
— Мы сами — волки. Ты же говорила, — напомнила Терез. Да, говорила. Но сейчас стая, крадучись пробирающаяся к загону, походила на волчью не больше, чем Тереза — на волчицу. Девочки уселись в тесный кружок вокруг Терез. В воздухе стоял неслышимый вой. И от всех без исключения исходил один запах — подавленности и ноющей боли.
Выяснилось, что у других неделя прошла примерно так же, как у нее самой. Все началось с бурлящего и искрящегося ощущения близости ко всему вокруг. Казалось, ощущение это не исчезнет никогда, но постепенно оно ушло, сменившись ознобом и отчаянием.
Как и Тереза, девочки почувствовали облегчение, оказавшись вместе, но сейчас их голоса звучали едва слышно. Блеклые тени голосов.
«…Казалось, вот наконец… Когда оно исчезло, я увидела себя… Что я — пустое место… Ничего выдающегося не сделала и вряд ли сделаю… Будто я невидимка… Меня никто и не вспомнит… Все пропадет… Кажется, я слишком мала, чтобы меня услышали… Когда оно исчезло, ничего не осталось…»
Так продолжалось минут пять. Они тихонько ныли, пока Терез вдруг не прикрикнула на них: «Тихо!»
Разговоры резко оборвались. Выставив вперед ладони, будто пытаясь остановить несущийся на нее поезд, Терез прокричала еще раз: «Тихо! Тихо!»
Если б девочки могли навострить уши, как звери, они бы сейчас это сделали. Они сидели тесной группкой вокруг Терез и нетерпеливо потягивались, переглядываясь. Они ждали от нее слов, которые освободят их от этого гнетущего состояния. Предложение, приказ, выговор. Что угодно.
Когда Терез открыла рот, девочки уже были настроены услышать от нее очередную кратко сформулированную и неоспоримую истину. Поэтому им потребовалось несколько секунд, чтобы понять: Терез поет.
Тут большинство девочек узнали мелодию. Даже если они не помнили слов куплета, припев знали абсолютно все. Чистейший голос Терез послужил им камертоном, настроив всех на нужный лад.
Терез пропела всю песню целиком, а девочки вторили припеву. Музыка стала для них морфином. Растворяясь в чудесных звуках, они переставали чувствовать боль. Пока длилась песня, бояться было нечего. Когда они замолчали, издалека послышались аплодисменты.
Люди, выгуливающие собак неподалеку, остановились, чтобы послушать девочек.
— «Споем вместе», да! — прокричал один из них. Терез указала в сторону Скансена и произнесла:
— Эту песню я буду петь. Там. Послезавтра. Вы должны прийти. А потом все закончится. Будет хорошо.
С этими словами девочка поднялась, подошла к сетке, отделяющей загон, и зарычала, пытаясь приманить волков. Безуспешно.
— Что значит «потом все закончится»? Ничего же не закончится, правда?
Взглянув в сторону Скансена, Тереза представила себе сцену у ресторана «Сульлиден» где-то там, за деревьями, такой, какой она обычно видела ее по телевизору: толпы народу, певцы на сцене, летающие над головами зрителей камеры, «Стокгольм в моем сердце». Стена из молодых девчонок, похожих и непохожих на них самих, прижатых к ограждениям у самой сцены и вторящих известным исполнителям. Неужели на этой сцене будет стоять Терез? А они сами будут рядом, среди публики. Среди всей этой массы людей.
— Ронья, помнишь, ты спрашивала, в чем наша цель? Что такого мы собираемся сделать?
— Ну да, и мы уже кое-что сделали, — кивнула Ронья, пожав плечами.
— Нет, — ответила Тереза. — Толком мы еще ничего не сделали. Это была лишь подготовка. — Она бросила взгляд на висевшую рядом с загоном для волков табличку: «Животных не кормить». Указав рукой на нее и на весь Скансен, девочка продолжила: — Но мы кое-что сделаем. И тогда нам станет хорошо раз и навсегда. И ни один урод нас не забудет.
Хитачи. Модель DS84DFL.
Вес — 1,6 кг. Длина — 210 мм. Эргономичная резиновая рукоятка. Диаметр патрона — 13 мм. Число оборотов — 1200 в минуту.
Целый час Тереза провела в поисках нужного инструмента. Дрель должна работать на батарейках, а рукоятка удобно лечь в маленькую ладонь. Нельзя, чтобы она была слишком большой или тяжелой, но сверло должно быть приличной толщины. Она должна продаваться повсюду. И быть красивой.
Нужный инструмент скрывался под ничего не говорящим названием «Хитачи DS84DFL». Небольшого размера, довольно мощная дрель на литиевой батарейке. Ручка смотрелась удобной. Терезе не терпелось сжать ее в ладони, превратив острое жужжащее сверло в продолжение своей руки.
Ссылку на нужную модель и список магазинов, где она продавалась, Тереза разослала всем девочкам. Что касается других видов оружия, будем импровизировать, но когти у всех должны быть одинаковые.
Утро понедельника сменило вечер воскресенья, а Тереза все еще сидела за компьютером, отыскивая информацию о подручных материалах, которые помогут им освободиться от жизни, которую они не выбирали. Луна стояла высоко на небе и вотвот должна была исчезнуть.
Зуд в теле не давал Терезе покоя. Она ходила взад-вперед по полоске лунного света на полу и думала о спящих родителях, о дрели, о хранившемся в подвале топоре. Единственное, что ее останавливало: если дать себе волю сейчас, то во вторник она уже не сможет быть вместе с девочками.
Кончики пальцев покалывало, подошвы горели, а грудная клетка вздымалась от тяжелого дыхания, как у изголодавшегося зверя, когда Тереза все-таки заставила себя перестать бродить по комнате. Вдруг она кого-нибудь разбудит. Стук в дверь, кто-то заходит в ее комнату, а дальше ночь оборачивается катастрофой.
Присев на постель, Тереза сделала то, чего не делала уже несколько месяцев, — приняла антидепрессанты. Проглотила целых три таблетки, не запивая водой. А потом сидела, сложив ладони на коленях, и глубоко дышала. Ждала, что будет.
Но и через полчаса в ее состоянии ничего не изменилось. Ее по-прежнему разрывало на части. Тогда Тереза села к компьютеру и написала письмо. Текст она сочинила в стиле Терез, потому что так ей было проще собраться с мыслями. Готовое письмо она распечатала в четырех экземплярах, положила листки в конверты и указала адреса, предварительно найдя их в интернете.
Оставшиеся часы Тереза провела стоя у окна и глядя на луну.
Обхватив себя руками, она старалась пережить эту ночь.
В понедельник Тереза поехала на автобусе в Римсту и купила дрель на последние из скопленных денег. По дороге обратно девочка сидела в автобусе, держась за коробку, будто за буек. Придя домой, она первым делом распаковала инструмент и поставила его на зарядку.
В мыслях она постоянно возвращалась к их плану. Визуализировала ситуацию. Просматривала видео с прошлых выпусков программы, чтобы понять, как там все устроено. Где сидит публика, где находятся камеры. Терезе было страшно.
Она боялась, что испугается в решающий момент, что упустит свой шанс, струсив из-за еще теплящегося в ней уважения к человеческой жизни.
Вечером ей позвонил Юханнес.
Голоса родителей и братьев давно стали для Терез ничего не значащим фоновым шумом, вне зависимости от того, обращались эти люди к ней или нет. Она к ним не имеет больше никакого отношения. Но почему голос Юханнеса по-прежнему так хорошо слышно?
— Здравствуй, Тереза.
«Тереза». Снова это имя. Она еще его помнила, знала, что оно в каком-то смысле обозначает ее саму. Да, услышав его из уст Юханнеса, она вспомнила ту, другую девочку. Какой она была до встречи с Терез, до песни «Лети», до Макса Хансена, до Урд. Бедная маленькая Тереза, со своими глупенькими стишками и никчемной жизнью.
Она заговорила голосом Терезы. Он еще пока жил в ней. Ей даже было приятно разговаривать этим голосом. Терезу не мучил жуткий голод. Терезе не нужно устраивать кровавую бойню. Тереза дружит с Юханнесом, и так всегда и будет.
— Привет, Юханнес.
Поделиться книгой: