Звездочка

Некоторые решились подойти и потрогать «гроб», представили себя запертыми в этом тесном ящике, между неумолимых прочных планок. Некоторые достали кусочки волчьей шкуры и сжали их в ладонях или бессознательно засунули в рот, посасывая и набираясь смелости.

— Я хочу, — шагнула вперед Линн.

Вздох облегчения пронесся среди остальных, а Тереза указала ей на ящик. Линн села внутрь, обхватила коленки руками и спросила:

— И что дальше?

— Мы заколотим крышку, — объяснила Тереза. — Опустим гроб в могилу. Засыплем землей. И ты будешь там лежать.

— Как долго?

Терез все это время стояла в стороне, но теперь шагнула в центр, подошла к Линн и чужим мрачным голосом произнесла:

— Пока ты не умрешь.

— Но я не уверена, что хочу умереть. Прямо сейчас, — ответила Линн, еще крепче стиснув коленки.

— Пока не умрешь, но будешь способна кричать, — добавила Терез. — И тогда кричи.

— А если вы не услышите?

— Я услышу.

Линн была такой маленькой, что без труда поместилась в ящик. По сторонам от нее еще оставалось сантиметров десять, а над головой — и все двадцать. Она сложила руки крестом на груди и закрыла глаза. Остальных девочек будто парализовало. Тереза сама закрыла ящик крышкой и вбила по гвоздю с каждого угла. Затем она отрезала от мотка веревки два куска по пять метров и бросила их Каролин и Миранде:

— Проденьте их в кольца и опустите гроб в могилу.

Девочки послушно принялись за работу, но, когда они уже стали опускать ящик в яму, Анна Л. разволновалась и, заламывая руки, стала причитать:

— Это точно хорошая идея? Разве можно так?

— Это хорошо. Очень хорошо, — сказала Терез.

Анна Л. кивнула и замолчала, но ее руки продолжали метаться, будто два загнанных зверька. Каролин с Мирандой опустили ящик на дно ямы и остались стоять, держа концы веревок. Тереза показала им, что они должны положить их на края ямы. Взяв лопату, Терез принялась закидывать гроб свежевыкопанной землей. Комки земли ударялись о крышку с глухим стуком.

Вскоре земля покрыла ящик тонким слоем, так что его больше не было видно.

— Хватит, наверное? Может, остановиться? — не выдержала Анна Л.

— Садись в машину и езжай отсюда, — произнесла Терез, продолжив засыпать яму землей.

Тереза схватила вторую лопату, чтобы ей помочь. София взялась за третью лопату. Через несколько минут могила была засыпана наполовину.

— Все должны участвовать, — произнесла Терез, передавая лопату Малин.

Упав на колени, Миранда схватила одну садовую лопатку, а Сесилия взяла другую. Девочки, которым не хватило инструмента, набирали землю в ладони и высыпали в яму. Некоторые из них плакали.

Когда земля закончилась, до краев могилы еще оставалось сантиметров двадцать, потому что ящик не смог занять все пространство, которые до этого занимали камни и торф. Терез подошла к изголовью могилы и присела на корточки, уставившись вглубь темного прямоугольника.

— Линн умерла, — произнесла она. — Линн была маленькой девочкой. Хорошей и доброй. Теперь она мертва.

Всхлипывания становились все громче. Некоторые из девочек спрятали лицо в ладонях. По темно-фиолетовому небу плыло кроваво-красное облако. Медленно-медленно, будто оно хотело заставить само время замедлить свой бег. Громко закричала гагара, отчего все вздрогнули. Если у смерти есть свой особый звук, то именно такой. Если у смерти есть форма, то это черный зияющий прямоугольник. Могила Линн.

Девочки оцепенели, и никто даже не мог залезть в карман и достать мобильный, чтобы проверить, сколько времени уже прошло. Пять минут? Пятнадцать? Вдруг Терез наклонила голову и прислушалась.

— Пора, — скомандовала она.

Терезе тоже показалось, что она что-то услышала. Скорее не крик, а писк. Невозможно было понять, где источник звука и издается ли он человеком. Как бы то ни было, услышав от Терез команду, девочки взялись за лопаты и столпились вокруг могилы, чтобы как можно быстрей раскопать ее.

Земля еще покрывала крышку гроба, но Ронья с Анной Л. уже ухватились за веревки и потянули. Земля посыпалась с ящика, когда его поставили на край могилы и он немного покачнулся.

— Линн? — закричала Анна Л., ударив по торцу ящика ладонью.

Тишина. Терезе пришлось отогнать девочку в сторону, чтобы спокойно вынуть гвозди с помощью молотка.

— Линн, малышка Линн… — продолжала бормотать Анна Л. Когда гроб открыли, Линн лежала в том же положении, только ладони скрещенных на груди рук были сжаты в кулаки. На ее лице читался торжественный покой. Все стояли не шевелясь и не произнося ни звука, точно как Линн. И только Анна Л. скулила:

— Мы убили ее, что мы наделали, мы же убили ее, малышка Линн…

Терез подошла к гробу, погладила Линн по волосам, пробежалась кончиками пальцев по ее щеке и прошептала на ухо:

— Ты больше не мертвая. Можешь ожить.

Глаза Линн распахнулись, и кто-то из девочек громко вскрикнул. Время остановилось, пока Терез и Линн смотрели друг другу прямо в глаза. Затем Терез взяла ее за руку и помогла сесть. Линн осмотрелась вокруг широко раскрытыми глазами. Затем она поднялась на ноги и плавными движениями рук ощупала себя.

Снова раздался крик гагары, и Линн повернулась в ту сторону, откуда шел этот звук. Затем подняла взгляд вверх и посмотрела, как загорается первая звезда. Девочка так глубоко вздохнула, что казалось, ее вздох никогда не закончится.

— Как ты? — послышался чей-то голос.

Линн повернулась к девочкам, сжала и разжала кулаки, изучила кожу на ладонях. На ее лице царило то же спокойствие, что и тогда, когда она лежала мертвая.

— Пусто… Внутри совершенно пусто, — произнесла она.

— И тебе плохо от этого? — спросила Тереза. Линн нахмурила брови, будто не поняла вопроса.

— Внутри пустота, — повторила она. — Это ни плохо, ни хорошо. Это никак.

Шагнув к Терез, она обняла ее. Терез не сопротивлялась, но на объятие отвечать не стала.

— Спасибо, спасибо тебе! — послышался громкий шепот Линн.

Солнце показалось над верхушками деревьев по ту сторону озера, когда очередь дошла до Терезы. Она решила быть последней, чтобы увидеть, как все получится у других, прежде чем пройти ритуал обращения самой.

Бoльшая половина девочек отреагировала так же, как Линн. Кто-то из них теперь сидел на пригорке, глядя вдаль, или мечтательно бродил по кромке озера, словно утренний туман, стелющийся над водой. Все были измождены, но спать никто не хотел.

Постороннего наблюдателя, друзей или родителей — в особенности родителей, — это жутко бы напугало, и они стали бы расспрашивать девочек, какая беда с ними приключилась. Ведь с ними действительно приключилась беда. Они все прошли через нечто ужасное.

Но пошло ли это им во вред?

Опять же зависит от того, чьего мнения спрашивать. Тереза не могла представить, чтобы какое-нибудь частное лицо, какой-нибудь официальный комитет или какое-нибудь учреждение благословило девочек на то, чем они занимались последние пять часов.

Никто бы этого не порекомендовал. Кроме Терез.

Терез сказала, это хорошо. А они всегда идут вслед за Терез.

Значит, это действительно им на пользу.

Пройти ритуал полностью удалось не всем. Малин, а потом и Каролин начали вопить, как только ящик опустили вниз, и продолжали кричать, пока гроб забрасывали землей. Остальным девочкам ничего не оставалось, как заполнить могилу землей и тут же начать ее раскапывать. Когда Малин и Каролин вытащили из могилы, у них была истерика. Они просто повалились на землю и начали рыдать.

Грузной Сесилии не хватило кислорода, поэтому, когда ее подняли наверх усилиями сразу четырех девочек, она была практически без сознания. Ее привели в чувство, и Сесилия жутко расстроилась. Ей так хотелось пробыть под землей подольше, но она снова потерпела неудачу. Вот так всегда.

Анна Л. оставалась под землей столько же, сколько и другие, но, когда гроб подняли наверх и Терез склонилась над ней, девочка отстранила ее рукой, поднялась сама и сказала, что ей нужно прогуляться. Ее не было около часа. Она вернулась с букетом полевых цветов, которые, стоя на мостках, бросила в озеро цветок за цветком.

Ронья так и не закричала. Прошло минут двадцать с того момента, как ее опустили в могилу, и девочки, уже побывавшие в гробу, стали тихонько обсуждать, на сколько хватает кислорода. Потом они не торопясь раскопали могилу. От Роньи по-прежнему никакого сигнала не поступало. Когда подняли крышку гроба, она лежала так же спокойно, как Линн, только потребовалось больше времени, чтобы ее разбудить. К этому моменту уже все, кроме Миранды и Терезы, побывали под землей, поэтому за Ронью никто не испугался.

Она совершенно забыла, что нужно кричать, объяснила Ронья девочкам. Когда ящик ударился о дно, она спокойно приняла тот факт, что умерла, и больше ничего предпринимать не собиралась. Все слушали ее рассказ кивая — они испытали похожие ощущения, хотя, в отличие от Роньи, у них все-таки сработало чувство самосохранения.

Тереза вытянулась на дощатом дне ящика. После Каролин его пришлось помыть, потому что ее вырвало. Кисловатый запах все равно остался. Сложив руки на груди, она попыталась отключить все органы чувств. Линн с Мелиндой тем временем заколачивали гроб. В тесном пространстве ящика удары молотка звучали будто раскаты грома.

Открыв глаза, Тереза увидела полоску света, пробившуюся сквозь щель между планками. Затем она почувствовала, как ящик поднимают. И опускают. Прошло удивительно много времени, прежде чем она ощутила толчок в спину — она на дне могилы. Послышался первый глухой удар — земля упала на крышку гроба. Тереза снова закрыла глаза, установив ровное и неглубокое дыхание.

Она слышала, как лопаты вонзаются в землю, а затем следовали глухие шлепки. Лопаты, шлепок, шлепок. Лопаты, шлепок, шлепок. В этом был свой ритм, и Тереза стала считать удары. Дойдя до тридцати, она поняла, что лопат больше не слышно, а удары становятся все слабее. Она различила еще тридцать шлепков, а потом наступила тишина. Полная тишина. Она не представляла, сколько еще земли высыплется на могилу, но уже ощущала на сердце тяжесть от того количества, что сейчас покрывало ее гроб.

Между грудью Терезы и крышкой ящика — двадцать сантиметров свободного пространства, не больше. Как бы она ни старалась, ей отсюда не выбраться. Если она попытается открыть крышку, выбив гвозди, тяжесть земли помешает ей. Она брошена на произвол судьбы. Заброшена. Ее дыхание оставалось спокойным и поверхностным.

Больше никакого света, проникающего через щель. Никаких голосов, никаких ударов. Ничего. Она потеряла счет времени. Понимала: речь точно не о тридцати минутах, но о трех или десяти, определить бы не смогла. Ведь точки отсчета не существовало.

Тогда она стала считать про себя. Дойдя до ста, Тереза сдалась. Раньше у нее хорошо получалось отсчитывать секунды, но сейчас само понятие секунды утратило всякий смысл. Возможно, она считает слишком быстро, а может, слишком медленно. Она не знает.

И тогда Тереза перестала все контролировать. Лишь сейчас, расслабившись, она поняла, как напряжено было ее тело. Она отдалась на волю темноты, тишины, отсутствия всего того, чем являлась.

Прошло еще какое-то неизмеряемое количество времени. Она дышала неглубоко и спокойно. Тихий звук. Что-то движется. Сначала ей показалось, это насекомое или червяк, случайно угодивший к ней в гроб. Тереза попыталась определить источник звука. Она ощупала руками стенки ящика. Немые, шершавые стенки.

Снова звук! Движение!

Тесное пространство ящика позволило ей с трудом повернуться на бок. Теперь ее плечо упиралось в крышку гроба, и Тереза лежала спиной к той стенке, из-за которой, как ей казалось, раздавался этот звук. Она зажала уши руками. Все равно слышно. Что-то пробирается сквозь землю. Копает. Оно все ближе и ближе.

Сердце забилось быстрей, и она больше не могла контролировать дыхание. Оно стало быстрым и прерывистым. А нечто, протиснувшееся к ней через землю, ползло теперь вдоль одной из стенок ящика. Она слышала, что оно там, чувствовала его каждой клеточкой тела.

Ей стало жарко. Капли пота выступили у нее на лбу. В воздухе не хватало необходимого ей элемента. Тереза дернулась, будто ее ударило током, дернулась еще раз и поняла, что на нее надвигается паника. Со всех сторон земля, здесь темно и нечем дышать, что-то пытается достать ее сквозь землю, вот-вот оно проникнет к ней в ящик. Она закричит. Она еще не дошла до нужной точки, но все равно сейчас закричит.

Она наполнила легкие остатками кислорода, и одновременно в нее проникло то, другое, вползло у нее за спиной и легло рядом, повторяя контуры ее тела.

«Урд».

Девочка выдохнула, так и не закричав. Она погрузилась в мягкие объятия всепрощающей темноты, больше не пугающей ее. Теперь Урд вместе с нею. Лежит рядом. Они с ней единое целое. Урд не станет кричать.

«Тереза?»

Ее больше нет. И никогда не было.

Из темноты проступили картинки ее жизни.

Она увидела, как ее закапывают в землю, но гроб пуст. Увидела свой компьютер, как она сидит возле него, клавиши нажимаются сами собой, будто это механическое пианино. На стуле никто не сидит. Удар молотка, кровь брызнула на цементный пол, рвота на другом цементном полу, но ее самой нет.

Картинки менялись с возрастающей скоростью. Вот Терез — сидит в метро и разговаривает с кем-то, кого нет. Йёран машет вслед поезду без пассажиров. Велосипед сам по себе катится по тропинке. Юханнес играет в компьютерную игру сам с собой. Его целует невидимый призрак. Сухая листва кружится на земляном полу пещеры, где никто никогда не был. Одежда, которая ни на кого не надета, падает в кучу, потому что носивший ее человек исчез.

На последней картинке желтая бусина. Детские пальчики держат маленькую желтую бусину. «Если бы меня не было, то эту бусину бы никто не держал». Желтая бусина висит в полуметре от столешницы, затем держащие ее пальцы исчезают, и она падает, ударяясь о стол и отскакивая от него несколько раз, а потом замирает без движения.

Осталась лишь эта желтая точка. Нет. Осталась лишь эта желтая точка и глаза, которые смотрят на нее. Затем исчезли глаза, а вместе с ними и бусина, и все сделалось белым. Белоснежным. Выжигающе фосфорно-белым. Белизна ослепляла и причиняла такую боль, что стала криком, от которого заложило уши.

На рассвете они стояли все вместе на мостках. Четырнадцать девочек. Времени было еще только пять утра, но солнце уже успело высоко подняться над горизонтом, изливая на них свой свет. Дымка над озером рассеялась, и поверхность воды была гладкой как стекло.

Будто стайка птиц, девочки сгрудились на небольших мостках, делясь теплом друг с другом, позволяя телам обмениваться потоками новой энергии, текущей в них. Их взгляд пуст, а разум открыт всему.

У Терезы до сих пор першило в горле от пронзительного крика, который она издала, не подозревая об этом. Она стояла не шевелясь среди остальных и впитывала в себя мягкий утренний свет, запахи тины, камышей и воды, взрывной щебет птиц, близость к другим девочкам и обнаженное мироздание.

Отделившись от группы, Терез встала на самый краешек мостков. Подобрав ржавый гвоздь, она оглядела его и бросила в воду, проводив глазами. Затем повернулась к группе и произнесла:

— Мы были мертвецами. Теперь нам нужна жизнь.

6

Дела Макса Хансена пошли в гору после успешного выхода альбома его подопечной. Он даже начал подумывать, не пересмотреть ли свой план, включающий сжигание мостов и побег в южные широты.

Наезд качков, которых он подослал к девочкам, возымел нужный эффект. Тора озвучила им свое согласие, а на следующий день еще раз подтвердила его в электронном письме. Может, не стоит делать ее печально известной? Может, достаточно того, что она просто известна? Время покажет. Главное, тогда ему не придется покидать страну.

Поскольку страна, а точнее, город снова дружелюбно раскрыл Максу свои объятия, как в восьмидесятые. Все хотели с ним поболтать, предложить услуги, обсудить возможные совместные проекты. Макс Хансен по кличке Последний Шанс снова в игре, с ним снова начали считаться.

Он уже давно не желторотый птенец и прекрасно понимает: эта вновь обретенная популярность скоротечна, поэтому наслаждался каждым ее мгновением, жадно впитывая вымученные улыбки и поздравления, радуясь каждому неискреннему хлопку по спине.

Макс перестал проводить вечера дома. Двери клуба «Кафеопера», ресторана «Риш», «Спай-бара» были снова открыты для него. Публика поменялась: вместо богемных музыкантов — занимающие высокие должности мужчины в стильных костюмах или парни в футболках с глубоким вырезом, называющие себя продюсерами на том лишь основании, что освоили программу обработки звука. Все было совсем не так, как в лучшие годы Макса, но подхалимов хватает во все времена, и он снова получил статус человека, вокруг которого эти самые подхалимы вьются роем.

Субботний вечер он решил начать в «Кафе-опера». В зале поменьше девчачий дуэт под названием «Божественные», играющий электроклэш, устраивал вечеринку в честь выхода нового диска, и Макс был одним из приглашенных. Их музыка показалась Максу практически невыносимой, поэтому, опустошив пару бокалов с халявными «Мохито», он потихоньку выскользнул из комнаты и отправился в главный зал.

Для субботнего вечера народу пока было немного. Не то что двадцать лет назад. Макс поздоровался с продюсером британской медиагруппы EMI, с арт-директором «Сони» и с гитаристом, который слишком сильно хотел что-то с ним обсудить. Макс сбежал от него к барной стойке, где заказал себе бокал белого вина. Прислонившись спиной к стойке и держа в руках запотевший бокал, Макс Хансен наслаждался давно забытым ощущением: он если и не король, то, по крайней мере, принц этого королевства. Как ему этого не хватало!

— Что пьете? — спросила молодая девушка, примостившись рядышком.

— Пока вино, всего лишь белое вино. Вечер только начался, — ответил Макс, покачав бокалом и лениво пожав плечами.

— А я предпочитаю шампанское.

Макс пригляделся к девушке внимательней. На вид не больше двадцати, красотой не блещет, но вполне симпатичная. Одета в мешковатую спортивную кофту, которую в лучшем случае можно оправдать попыткой одеться в стиле хип-хоп. Прямые волосы до плеч, узкое лицо. Немного смахивает на Тору Ларссон, но не настолько, чтобы вызвать прилив неприятных эмоций.