Помоги проекту - поделись книгой:
— Но с вашим состоянием вы могли бы осчастливить сотни нуждающихся?
— Благодарю вас, я предпочту сам сначала стать счастливым, — весело ответил я. — Должно быть, я вам кажусь эгоистом? Вы ведь филантроп, я знаю. Но я-то нет.
Он по-прежнему пристально смотрел на меня:
— Могли бы помочь коллегам по литературному цеху…
Я решительно отмахнулся от этого предложения:
— Вот уж чего я совсем не собираюсь делать ни при каких обстоятельствах! Коллеги по литературному цеху отвешивали мне пинки при каждом удобном случае и делали все возможное, чтобы не дать мне заработать даже на пропитание. Теперь мой черед отвешивать им пинки. И они увидят от меня ровно столько же милосердия, помощи и сочувствия, сколько я видел от них!
— «Месть сладка!» — процитировал он с чувством. — Я рекомендовал бы вам основать перворазрядный журнал ценой в полкроны за экземпляр.
— Почему же?
— Вы еще спрашиваете? Подумайте только о той свирепой радости, которую вы испытаете, когда ваши литературные враги начнут присылать вам рукописи, а вы будете их отвергать одну за другой! Бросать их письма в мусорную корзину, отсылать им обратно все их стихи, рассказы, публицистику и так далее, черкнув на обороте: «Возвращаем с благодарностью» или «Не подошло». Или терзать своих соперников с помощью такого оружия, как анонимная критика! Истошный вопль, который издает дикарь с двадцатью скальпами на поясе, покажется выражением детской радости по сравнению с этим! Я-то знаю все это, поскольку сам был когда-то издателем!
Я рассмеялся над его до странности горячей речью и ответил:
— Мне кажется, вы правы. Мне очень близки эти мстительные чувства! Но издавать журнал было бы слишком хлопотно. Это слишком большая обуза.
— А вы и
— Мог бы, но не хочу, — ответил я. — Если бы я занялся делом, то относился бы к нему серьезно. Я считаю, что надо все делать основательно.
— В точности как и я! — живо откликнулся князь. — Я тоже очень основателен и «все, что может рука моя делать, по силам делаю»! Вы уж простите меня за библейскую цитату…
Он улыбнулся — несколько иронически, как мне показалось, и продолжил:
— Ну и как же вы думаете распорядиться своим наследством?
— Издам свою книгу, — ответил я. — Ту самую, которую никто не хотел брать. И увидите, я заставлю весь Лондон говорить о ней!
— Вполне возможно, что заставите, — ответил он, поглядывая на меня сквозь полуопущенные веки и облака дыма. — Лондон любит поговорить. В особенности на неприятные и сомнительные темы. Поэтому, как я вам уже намекал, если бы ваша книга представляла собой взвешенную смесь из Золя, Гюисманса и Бодлера или если бы ваша героиня была «скромной» девицей, считающей благородный брак «вырождением», то в наши дни новых Содома и Гоморры сочинение ждал бы несомненный успех.
Тут он вдруг вскочил и, отбросив сигару, шагнул ко мне и заговорил:
— Отчего небеса до сих пор не обрушат огненный ливень на этот проклятый город? Он вполне созрел для наказания. Здесь полно отвратительных тварей, недостойных тех адских мук, на которые, говорят, обречены лгуны и лицемеры! Послушайте, Темпест, на свете нет людей, которых я ненавидел бы больше, чем самый распространенный в наше время тип человека, прячущего свои отвратительные пороки под маской напускной широты взглядов и добродетели. Такие возводят на пьедестал даже потерю женщиной целомудрия, называя это «чистотой», — потому что только ее нравственной и физической гибелью могут насытить свою звериную похоть. Вместо этого ханжества и трусости не лучше ли открыто провозгласить себя подлецом?!
— В вас говорит ваша благородная натура, — ответил я. — Вы — исключение из правил.
— Я? Исключение? — и он горестно рассмеялся. — Да, вы правы. Я исключение — среди людей, по крайней мере. Но я подл по сравнению с честностью животных! Лев не прикидывается голубем, он рыком громко возвещает о своей свирепости. Даже гремучая змея, хоть и движется скрытно, выдает свои намерения шипением или звуком погремушки! Ветер далеко разносит вой голодных волков, и испуганный путник ускоряет шаг среди снежных пустошей. Но по поступкам человека нельзя догадаться о том, чего он хочет. Он злобнее льва, коварнее змеи, жаднее волка, он жмет руку ближнего в притворной дружбе, а через час поносит его же за глаза. Приветливый вид скрывает лживое и себялюбивое сердце. Он насмехается над Богом, строя мелкие насмешки над загадкой устройства Вселенной, — и делает это на краю гроба. О небо! Что делать Вечности с таким неблагодарным, слепым червем?!
Его голос звучал с необычайной силой, глаза горели огнем. Я был так поражен его видом, что забыл о своей погасшей сигаре и только разглядывал его в немом изумлении. Какое вдохновенное лицо! Какая внушительная фигура! Лусио казался в эту минуту величественным, почти богоподобным. И в то же время в его позе, выражавшей протест и неповиновение, было нечто ужасающее. Он встретил мой удивленный взгляд, и пламя страсти поблекло на его лице.
Князь засмеялся и пожал плечами.
— Я, должно быть, прирожденный актер, — заметил он беспечно. — Время от времени на меня нападает страсть к декламации. Тогда я начинаю говорить как премьер-министры или парламентарии — под влиянием господствующего в эту минуту настроения, не придавая значения ни единому слову.
— Мне так не кажется, — ответил я с вымученной улыбкой. — Вы говорите то, что думаете. Хотя ваша натура действительно в высшей степени импульсивна.
— Вы действительно так думаете?! — воскликнул он. — Это очень мудро. Это очень мудро с вашей стороны, добрейший Джеффри Темпест! Но вы не правы. Не было на свете создания менее импульсивного и более целеустремленного, чем я. Хотите верьте, хотите нет, но вера — это чувство, которое нельзя никому навязать. Если я скажу вам, что моя компания опасна, что я ставлю зло выше добра, что я вовсе не надежный руководитель для кого бы то ни было, то что вы скажете?
— Скажу, что вы недооцениваете себя из чистого каприза, — ответил я, вновь зажигая сигару. В серьезности моего собеседника мне чудилось что-то забавное. — И что вы мне будете нравиться по-прежнему и даже еще больше, хотя это и трудно вообразить.
Услышав мои слова, он сел, устремив на меня пристальный взгляд темных глаз.
— Послушайте, Темпест, вы следуете моде, принятой у красивейших женщин в этом городе: им всегда нравятся самые отъявленные негодяи!
— Но ведь вы не негодяй, — возразил я, мирно пуская кольца.
— Нет, я не негодяй, но во мне есть много дьявольского.
— Тем лучше, — отвечал я, поудобнее устраиваясь в кресле. — Надеюсь, во мне это свойство тоже имеется.
— А вы верите в него? — спросил Риманес с улыбкой.
— В Дьявола? Разумеется, нет!
— О, это весьма обаятельный, легендарный персонаж, — продолжал князь, закуривая новую сигару и медленно выпуская клуб дыма. — О нем рассказывают много прекрасных историй. Представьте себе, например, его падение с небес! «Люцифер, сын Утра» — что за имя, что за происхождение! Родиться от Утра означает быть сотканным из прозрачного ясного света. Все тепло миллионов небесных сфер поднялось ввысь, чтобы отдать свои цвета его яркой сущности. Все огненные планеты отдали свое пламя его глазам. Возвышенный и величественный, этот Архангел восседал одесную самого Бога, и пред его неутомимым взором расстилалось все грандиозное великолепие Божьих помыслов и мечтаний. Внезапно он узрел в пространстве, где роились эмбрионы новых явлений, некий новый малый мир и существо, словно бы медленно принимающее форму ангела. Это было существо слабое, но в то же время и сильное, возвышенное — и глупое. Оно было воплощением странного парадокса, и ему было суждено пройти через все фазы жизни, пока, впитав в себя самое дыхание и душу Творца, оно не оказалось причастно к Бессмертию — Вечной Радости. Тогда полный гнева Люцифер повернулся к Владыке Сфер и воскликнул с безумным вызовом: «Неужели ты сделаешь из этого ничтожного существа ангела, подобного мне? Я протестую и осуждаю тебя за это! И если ты сотворишь Человека по образу нашему и подобию, то я сотру его в прах, ибо он недостоин разделить со мной великолепие твоей Мудрости и славу твоей Любви!» И тогда ответил ему прекрасный и ужасный глас Всевышнего: «Люцифер, сын Утра, ведомо тебе, что ни одно праздное или пустое слово не должно быть произнесено перед лицом Моим. Ибо свобода воли — это дар Бессмертных. Что ты говоришь, то и сделаешь! Пади, гордый Дух, с высот своих — ты и спутники твои с тобою — и не возвращайся, пока сам Человек не принесет тебе искупление! Каждая душа человеческая, поддавшаяся искушению твоему, да будет новой преградой между тобой и Небом. Каждый, кто по своей воле оттолкнет и победит тебя, поднимет тебя ближе к твоему потерянному дому! Когда мир совсем отвергнет тебя, я прощу и снова приму тебя, но
— Никогда не слышал такого варианта легенды, — сказал я. — Мысль о том, что человек должен принести искупление Дьяволу, кажется мне совершенно новой.
— Вот как? — спросил он, глядя на меня пристально. — Ну что ж, это только одна из версий известного рассказа, и притом самая непоэтичная. Бедняга Люцифер! Наказание его, несомненно, будет длиться вечно, а расстояние между ним и небесами должно стремительно увеличиваться каждый день, ибо люди никогда не помогут исправить его ошибку. Посудите же сами, как после погибели, случившейся при таких обстоятельствах, этот «Люцифер, сын Утра», или Сатана, или как там его еще называют, должен ненавидеть человечество!
Я улыбнулся и заметил:
— Что ж, тогда ему остается только одно средство: никого не искушать.
— Вы забыли одну вещь! Согласно легенде, он обязан сдержать свое слово. Он поклялся Богу, что полностью уничтожит Человека. И он должен исполнить это обещание, если сможет. Ангелы не могут клясться пред Вечным и потом не исполнять свои обеты. Это только люди клянутся именем Божиим каждый день без малейшего намерения сдержать слово.
— Да ведь это полнейшая чепуха, — возразил я нетерпеливо, — все эти древние легенды — сущий вздор. Вы хорошо рассказываете истории — так, словно сами в них верите. Но все это оттого, что у вас есть дар красноречия. Нынче никто не верит ни в чертей, ни в ангелов. А я, например, даже в существование души не верю.
— Знаю, что не верите, — ответил он учтиво, — и ваш скептицизм очень удобен, поскольку снимает всякую личную ответственность. Я вам даже завидую! Ибо, как ни печально, но я вынужден верить в существование души.
— Вынужден? — переспросил я. — Но это нелепо. Никакая сила не может заставить вас принять какую-то идею за истину.
Он поглядел на меня, и на его губах мелькнула улыбка, которая, впрочем, скорее омрачила, чем оживила его лицо.
— Верно! Как верно сказано! Такой силы нет в целой Вселенной! Человек — высшее и независимое существо, он хозяин всего видимого, не обязанный отчетом никому, кроме своих желаний. Все это верно, я просто забыл об этом! Давайте-ка оставим теологию, а также психологию. Поговорим о единственном предмете, который имеет хоть какой-то смысл или интерес: о деньгах. Я вижу, что ваши нынешние планы прояснились. Вы хотите издать книгу, которая произведет фурор и сделает вас знаменитым. План кажется довольно скромным! А нет ли у вас более широких амбиций? Ведь есть несколько способов сделать так, чтобы о вас заговорили. Может быть, я вам их перечислю на выбор?
— Пожалуйста, если хотите! — рассмеялся я в ответ.
— Во-первых, я должен предложить вам правильно составить рекламную статью в газету. Пресса должна знать, что вы чрезвычайно богатый человек. Есть агентство, которое занимается написанием газетных статей, и, полагаю, они сделают это достаточно хорошо примерно за десять или двадцать гиней.
Я был изумлен.
— Так вот как это делается?
— Мой дорогой друг, а как еще это может делаться? — спросил он несколько раздраженно. — Вы что, думаете, в этом мире хоть
— Договоритесь с ним! — попросил я. — И заплатите ему не сто, а двести гиней! Пусть весь мир услышит обо мне!
— Когда пресса вас хорошенько разрекламирует, — продолжал князь, — вы сделаете следующий шаг: войдете в так называемое высшее общество. Делать это нужно осторожно и не спеша. Вы должны быть представлены на первом приеме в этом сезоне, а потом я добуду вам приглашение в дом какой-нибудь знатной дамы, где вы встретитесь за обедом с принцем Уэльским. Если вы можете чем-либо угодить или оказаться полезным его королевскому высочеству, тем лучше для вас. Он, по крайней мере, самый популярный член королевской семьи в Европе, так что вам не составит труда вести себя любезно. Вслед за этим вы должны купить прекрасное загородное имение и осветить этот факт в прессе. Затем уже можно будет почить на лаврах: общество примет вас, вы окажетесь в моде!
Я от души посмеялся: эта перспектива меня позабавила.
— Я не предлагаю вам утруждать себя прохождением в парламент, — продолжал князь. — В наше время это уже не требуется для джентльмена. Но настоятельно рекомендую вам выиграть Дерби.
— Благодарю за превосходный совет! — ответил я весело. — Но ему не так-то просто последовать.
— Если вы захотите выиграть Дерби, — спокойно сказал Лусио, — то вы его обязательно выиграете. Я подберу вам и лошадь, и жокея.
Решительный тон, которым это было сказано, произвел на меня впечатление, и я наклонился поближе, чтобы рассмотреть выражение его лица повнимательнее.
— Вы волшебник? — спросил я его шутливо. — Или вы говорите серьезно?
— Испытайте меня, — ответил он. — Можно мне записать лошадь на скачки за вас?
— Но вы просто не успеете это сделать, назначенное время уже прошло. Надо быть самим Дьяволом, чтобы справиться с такой задачей. И, кроме того, я равнодушен к скачкам.
— Тогда вам надо воспитывать свой вкус, — ответил князь. — Если вы, конечно, хотите, чтобы вас принимала английская аристократия: она ведь мало интересуется чем-либо, кроме скачек. Вряд ли найдется гранд-дама, у которой не имеется блокнота для записи пари, хотя при этом леди может не уметь правильно писать. Даже самый громкий литературный успех в сезоне не будет иметь никакого веса для высшего света. А вот человек, выигравший Дерби, станет действительно знаменит. Лично я очень интересуюсь скачками, я им искренне предан. Всегда присутствую на главных забегах, никогда их не пропускаю, всегда делаю ставки и никогда не проигрываю! А теперь позвольте перейти к вашему плану действий в обществе. После победы в Дерби вы примете участие в регате в Коусе и позволите принцу Уэльскому победить вас с небольшим преимуществом. Затем дадите грандиозный ужин, приготовленный безупречным шеф-поваром, и развлечете его королевское высочество гимном «Правь, Британия, морями» — это послужит милым комплиментом. На ту же докучливую песню вы сошлетесь в своей изящной речи — и вполне вероятно, что результатом станет королевское приглашение, а может быть, и два. Все будет отлично. С наступлением летней жары вы отправитесь на воды в Хомбург, независимо от того, нуждаетесь вы в этом или нет, а осенью съездите на охоту в приобретенное собственное загородное поместье, пригласив королевскую особу присоединиться к вам для убийства несчастных маленьких куропаток. Тогда ваше имя окончательно закрепится в сознании общества, и вы сможете жениться на любой прекрасной даме из числа выставленных на рынке.
— Благодарю вас, Лусио, очень обязан! — ответил я, чистосердечно смеясь. — Программа превосходная, ей-богу! Вы ничего не забыли!
— Так принято добиваться успеха в обществе, — ответил он с самым серьезным видом. — Ум и оригинальность не приносят никакой пользы, нужны одни только деньги.
— Вы забыли про мою книгу, — напомнил я. — В ней проявился некоторый ум и оригинальность тоже присутствует. Надо полагать, это придаст мне дополнительный импульс, чтобы взобраться на вершины модного света и сделаться значимой фигурой.
— Сильно сомневаюсь, — ответил мой друг. — Ваша книга будет встречена до некоторой степени благосклонно, разумеется, — как продукт деятельности богача, которому взбрело в голову развлечься литературой. Но, как я уже говорил, гением редко бывает богач. С другой стороны, аристократы никак не могут выкинуть из своих глупых голов, что литература — это нечто такое с Граб-стрит. Великие поэты, философы и романисты обычно именуются в высшем обществе «этими людьми». Знать считает «этих людей» «интересными», как бы извиняясь за знакомство с представителями литературного цеха. Представьте себе аристократку времен Елизаветы, которая спрашивает у подруги: «Вы не возражаете, дорогая, если я приведу к вам некоего мастера Уильяма Шекспира? Он пишет пьесы и чем-то занят в театре „Глобус“… боюсь, что он немного играет на сцене… Нет, бедолага не очень богат… Но эти люди всегда такие забавные!» Дорогой Темпест, вы не Шекспир, но миллионы дадут вам больше шансов, чем было у Шекспира, так как вам не придется просить покровительства или проявлять почтение к «милордам» и «миледи». Высокопоставленные особы будут только рады занять у вас денег, если вы им одолжите.
— Нет, не одолжу, — сказал я.
— И просто так не дадите?
— И просто так не дам.
В проницательных глазах князя промелькнуло одобрение, и он заметил:
— Очень рад, что вы полны решимости не «делать добро», как выражаются эти лицемеры, с помощью своих денег. Вы поступаете мудро. Тратьте только на себя: такие расходы не могут не принести пользу другим обходными путями. Но сам я сейчас придерживаюсь другой политики: постоянно помогаю благотворительным организациям, вношу свое имя в подписные листы и никогда не отказываю духовенству.
— Это удивительно, — сказал я, — вы ведь говорили, что вы не христианин.
— Все это выглядит странно, не правда ли? — ответил он каким-то насмешливо-извиняющимся тоном. — Но может быть, вы смотрите на это с неправильной точки зрения? Многие из священнослужителей делают все возможное, чтобы разрушить религию с помощью лицемерия, сладострастия, всякого рода притворства. И когда они обращаются ко мне за помощью в этом благородном деле, я ее оказываю совершенно бесплатно!
Я засмеялся и, бросив окурок сигары в огонь, ответил:
— Довольно шуток! Я убедился, что вы любите высмеивать собственные добрые дела. Так, а это что?
Вошел Амиэль с серебряным подносом, на котором лежала адресованная мне телеграмма. Я распечатал ее и увидел, что ее прислал мой друг издатель: «С удовольствием возьмусь за книгу. Присылайте рукопись немедленно».
Я с триумфальным видом продемонстрировал депешу Риманесу.
Князь улыбнулся:
— Ну разумеется! А вы ожидали чего-то иного? Только этому человеку следовало написать иначе: не думаю, что он взял бы книгу с удовольствием, если бы ему пришлось за нее раскошелиться. Поэтому правильнее было сказать: «С удовольствием возьму деньги за публикацию книги». Ну так что вы намерены делать?
— Я сейчас же займусь этим делом, — ответил я, чувствуя, как по телу проходит дрожь удовольствия оттого, что приближается наконец время мести врагам. — Книгу надо поскорее отдать в печать, и я с радостью позабочусь лично обо всем необходимом. Что касается остальных моих планов…
Лусио прервал меня, положив свою изящную белую руку мне на плечо.
— Предоставьте их мне! — попросил он. — И будьте уверены, что очень скоро вы окажетесь выше всех, подобно медведю, который успешно добрался до лепешки на вершине смазанного жиром шеста, — зрелище на зависть людям и на удивление ангелам!
VII
Следующие три недели пролетели как вихрь, и когда они закончились, я сам себя едва узнавал в ленивом, апатичном, экстравагантном моднике, которым столь внезапно сделался. Иногда, в случайные и одинокие минуты, прошлое возвращалось ко мне, как в калейдоскопе, вспышкой нежеланного воспоминания, и тогда я видел себя измученным, голодным, плохо одетым, склонившимся над письменным столом в своей унылой квартире. Я казался себе несчастным, но при этом находившим отраду в тех мыслях, которые помогали мне создавать красоту из нищеты и любовь из одиночества. Эта творческая способность теперь уснула во мне: я мало делал и мало думал. Но у меня оставалась уверенность, что умственная апатия была чем-то преходящим, желанным отдыхом разума, на который я имел заслуженное право после всех страданий, вызванных бедностью и разочарованием в людях.
Книга была почти готова к печати, и, пожалуй, самым большим удовольствием из всех, которые были мне теперь доступны, стала подготовка корректуры, проходившая под моим строгим наблюдением. Но даже в этом удовлетворении авторских амбиций имелся свой недостаток, и я странным образом оставался недоволен. Разумеется, я читал свое сочинение с наслаждением: я не отставал от своих современников, высоко оценивая собственный труд. Но к моему эгоистическому литературному самодовольству примешивалась изрядная доля неприятного удивления и недоверия, поскольку произведение, создававшееся с таким энтузиазмом, было проникнуто мыслями и чувствами, в которые я сам уже не верил. «Как же это случилось? — спрашивал я себя. — Почему вышло так, что я предлагаю читателю судить обо мне по ложным идеям?» Я мучился этим вопросом — и не находил ответа.
Почему я вообще мог решить, что должен писать книгу, если эта книга была совершенно не похожа на меня — такого, каким я себя теперь осознавал? Как могло мое перо писать о том, что полностью отвергалось моим мировоззрением: о вере в Бога и вечные возможности Божественного прогресса человека — ни во что из этого я больше не верил. Когда мной овладевали сны из прошлой жизни о том, что я беден, голоден и не имею ни одного друга на всем свете, то, вспомнив все это, я поспешно приписывал свое так называемое «вдохновение» действию плохо питавшегося мозга.
Тем не менее во всей этой истории было кое-что поучительное, и однажды, читая последние гранки, я поймал себя на мысли, что книга оказалась благороднее ее автора. Эта мысль поразила меня, словно внезапный укол. Я отодвинул в сторону бумаги и, подойдя к окну, выглянул наружу. Шел сильный дождь, улицы были черны от грязи и слякоти, брели куда-то мокрые и несчастные пешеходы. Все видимое было уныло, и сознание своего богатства ничуть не помогало мне справиться с внезапной депрессией.
Я был совсем один: теперь у меня были собственные апартаменты в гостинице, по соседству с теми, что занимал Риманес. Я обзавелся и респектабельным слугой — славным малым, которому я даже симпатизировал, потому что он полностью разделял мою необъяснимую неприязнь к княжескому камердинеру Амиэлю. Далее, у меня появилась собственная карета с лошадьми, а при них состояли кучер и конюх, так что мы с князем, несмотря на теснейшую дружбу, имели возможность избежать «порождающей презрение фамильярности», поскольку каждый держал отдельное хозяйство.
В тот памятный день я был в еще более жалком настроении, чем во времена бедности, хотя, рассуждая здраво, мне не из-за чего было грустить. Я стал полноправным владельцем своего состояния, обладал превосходным здоровьем и имел все, что хотел. И я знал, что если мои потребности возрастут, то их можно будет легко удовлетворить. «Газетная машина», запущенная моим другом, работала столь успешно, что я находил почти во всех лондонских и провинциальных печатных изданиях упоминания о «знаменитом миллионере» Джеффри Темпесте.
К сведению почтеннейшей публики (к сожалению, крайне невежественной в таких вопросах), могу поведать простую и неприкрашенную истину: за сорок фунтов известное «агентство» гарантирует размещение
Настойчивое упоминание в печати моего имени, похвалы моему «чудесному литературному дару», а также описание моей внешности и почтительное, почти благоговейное упоминание «миллионов», делавших меня таким интересным (статейка была написана Лусио и отдана вместе с денежным авансом упомянутому выше «агентству»), — все это вызвало две напасти: во-первых, последовало множество приглашений на светские и художественные мероприятия, а во-вторых, начался непрерывный поток писем с просьбами о помощи. Пришлось нанять секретаря, который занял комнату рядом с моими апартаментами и весь день напряженно трудился.
Излишне говорить, что я отказывал всем, кто просил о деньгах: ведь никто не помог мне в тяжелые дни, за исключением моего старого приятеля по прозвищу Боффлз. Никто, кроме него, не сказал мне даже слова сочувствия, и теперь я решил стать таким же суровым и беспощадным, как и все вокруг. Я получал мрачное удовольствие, читая письма литераторов, искавших должность «секретаря или компаньона», или, в случае отказа, надеявшихся на небольшую ссуду, которая поможет «пережить временные трудности».
Один из таких просителей — журналист известной газеты — когда-то обещал мне найти работу, но вместо этого, как я узнал впоследствии, всячески уговаривал своего редактора мне отказать. Ему и в голову не приходило, что миллионер Темпест и писатель Темпест — одно и то же лицо, поскольку большинство людей и вообразить не могут, что литератор способен стать богачом. Я сам ответил ему, сообщив то, что он и так должен был знать, и саркастически поблагодарил за дружескую помощь в трудную минуту. В этом было нечто похожее на острое наслаждение местью. Больше я о нем не слышал, и нет сомнений, что мое письмо не только удивило его, но и дало ему материал для размышлений.
И однако, при всех преимуществах, которыми я теперь обладал, как перед друзьями, так и перед врагами, положа руку на сердце, я не мог назвать себя счастливым. Я сознавал, что мне доступны любые мыслимые удовольствия и развлечения и что этому всякий бы позавидовал. И все же, стоя у окна и глядя на непрекращающийся дождь, я чувствовал, что чаша жизни полна горечью, а не сладостью. Многие вещи, которые должны были принести удовлетворение, оказались на удивление бесполезными. Например, я завалил прессу тщательно продуманными хвалебными анонсами моей грядущей книги. В годы бедности я представлял себе, как мог бы этим наслаждаться. Теперь же, когда мечты стали реальностью, мне было все равно. Собственное повторяемое на разные лады имя только утомляло меня. Разумеется, я с нетерпением ждал выхода книги, но даже эта перспектива отчасти утратила привлекательность, поскольку я с отвращением чувствовал, что ее содержание прямо противоположно моим теперешним представлениям о жизни.
Над улицами начал сгущаться туман, хотя дождь не прекращался, и я, чувствуя отвращение и к погоде, и к самому себе, отошел от окна, уселся в кресло у камина и стал ворошить угли, пока они не вспыхнули. Я раздумывал, что надо сделать, чтобы вывести свой ум из мрака, грозившего окутать его пологом таким же непроницаемым, как лондонский туман.
В дверь постучали. Я не без раздражения отозвался:
Поделиться книгой: