Скорби Сатаны

— Войдите!

В комнату вошел Риманес.

— Что же вы сидите в темноте, Темпест? — спросил он весело. — Почему не зажигаете свет?

— Мне достаточно камина, — сердито ответил я, — для размышлений, по крайней мере.

— А, так вы размышляли? Бросьте, это дурная привычка. Нынче никто не думает: люди просто не выдерживают, головы у них слабы. Стоит только начать думать, как обрушатся устои общества. И к тому же думать всегда скучно.

— Я тоже к этому пришел, — мрачно сказал я. — Лусио, со мной что-то не так.

Его проницательные глаза зажглись отчасти веселым, отчасти удивленным огоньком.

— Что-то не так? Да что вы говорите? А что с вами может быть не так, Темпест? Разве вы не сказочный богач?

Я не стал реагировать на его сарказм.

— Послушайте, друг мой, — отвечал я вместо этого, — знаете ли вы, что я уже две недели вожусь с корректурой своей книги?

Он кивнул, продолжая улыбаться.

— Работа почти закончена, и я пришел к заключению, что эта книга не моя. Другими словами, она совершенно не отражает моих чувств, и непонятно, как мне удалось ее написать.

— Значит, она кажется вам глупой? — с сочувствием спросил Лусио.

— Нет! — ответил я почти возмущенно. — Глупой — ни в коем случае!

— Тогда скучной?

— Нет, она не скучная.

— Может быть, слишком сентиментальной?

— И это неверно.

— Но какой же тогда, дорогой друг? Если она не скучна, не глупа и не слишком сентиментальна, — весело перечислял он, — то какова же она? Должно же у нее быть какое-то свойство?

— Совершенно верно. И это свойство заключается в том, что она не выражает меня самого, — ответил я с горечью. — Эта книга выше меня. Я не смог бы ее написать сейчас и удивляюсь тому, что сумел тогда. Лусио, я, должно быть, несу страшную чушь? Но мне кажется, что я стоял на какой-то более высокой ступени мысли, когда писал эту книгу. На высоте, с которой пал.

— Очень печально это слышать, — сказал Риманес. — Из ваших слов можно заключить, что вы склонны к литературному самовозвеличиванию. Это плохо, очень плохо! Ничего хуже и не придумаешь. Писать возвышенно — тяжкий грех, который никогда не прощают критики. Мне вас искренне жаль, мой друг. Не думал, что ваши дела так запущены.

Несмотря на депрессию, я не мог сдержать смеха.

— Вы неисправимы, Лусио! Но ваша веселость действует на меня вдохновляюще. Вот что я хочу вам сказать: книга моя написана в некоем тоне, который, хотя и призван выразить нечто мне присущее, моим уже не является. Иначе говоря, мне сегодняшнему он не близок. Должно быть, я сильно переменился с тех пор, когда писал эту книгу.

— Переменились? Разумеется, а как же иначе? — искренне рассмеялся он. — Пять миллионов фунтов кого угодно сделают лучше — или хуже. Но вы занимаетесь чепухой и беспокоитесь о пустяках. Писателю только кажется, что он пишет то, что льется из его души, потому что, если бы это было правдой, он стал бы почти бессмертным. А эта планета слишком мала, чтобы вынести новых Гомеров, Платонов и Шекспиров. Не расстраивайтесь — вы не принадлежите к этой троице! Вы дитя своего века, Темпест, — упадочного эфемерного века, и большинство явлений, с ним связанных, также отмечены печатью упадка и эфемерности. Любая эпоха, в которой ведущую роль играет страсть к деньгам, оказывается гнилой изнутри и обречена на исчезновение. Об этом говорит вся история, но никто не хочет учить ее уроки. Посмотрите на знамения времени: искусство подчинилось сребролюбию, то же можно сказать о литературе, политике и религии. И вы не можете избежать общей болезни. Остается только извлекать из этой ситуации пользу, ибо исправить ее не может никто, и менее всего — вы, кому на долю досталось столько богатств.

Он смолк. Я не отвечал и только вглядывался в отблески огня и рушащиеся угли в камине.

— Послушайте, что я вам скажу, — продолжал он тихо, меланхолическим тоном. — Может быть, это прозвучит как смехотворная банальность, но в этом заключена истина, пусть прозаичная и извращенная. Вот она: для того, чтобы выразить в книге сильное чувство, вы прежде всего должны чувствовать сами. Похоже, когда вы писали это ваше сочинение, то ваши чувства были накалены — как иголки у ощетинившегося ежа, реагирующие на любое прикосновение извне, приятное или неприятное. Кто-то даже позавидовал бы такому состоянию, другие предпочитают обходиться без него. Теперь, когда вам не о чем тревожиться, не на что негодовать и не от кого защищаться, ваши чувства притупились, пребывают в приятном бездействии, и, значит, вы отчасти утратили прежнюю восприимчивость. Вот и все. Перемена, на которую вы жалуетесь, имеет объяснение: вам нечего так же остро переживать, и, следовательно, вы не можете понять, как вам когда-то это удавалось.

Мне не понравилась спокойная убежденность, с которой он говорил.

— Значит, вы принимаете меня за бесчувственное существо?! — воскликнул я. — Но вы ошибаетесь во мне, Лусио! Я очень остро чувствую…

— А что именно? — спросил он, пристально на меня глядя. — В этом городе есть сотни несчастных, умирающих от голода. Сотни мужчин и женщин, находящихся на грани самоубийства, потому что у них нет надежды ни на что — ни в этом, ни в ином мире, потому что никому на свете нет до них дела. А что вы чувствуете по отношению к ним? Разве их несчастья заботят вас? Вы сами знаете, что нет. Никогда вы о них не думаете — и к чему думать? Одно из главных преимуществ богатства — оно дает нам возможность позабыть о чужих невзгодах.

Я ничего не ответил. Впервые мой дух загорелся правдой его слов — потому что они действительно были правдой. Увы, Лусио! Если бы я только знал тогда то, что знаю сейчас…

— Вчера здесь был сбит ребенок, — продолжал он, как и раньше, вполголоса, — прямо напротив гостиницы. Это был всего лишь бедный ребенок. Я подчеркиваю: всего лишь. Его мать с криком выбежала из соседней улицы, но увидела уже только окровавленное тельце, бесформенной массой лежавшее на земле. Она вырвалась из рук тех, кто пытался ее увести, и с криком раненого зверя упала лицом в грязь — мертвая. Это была всего лишь бедная женщина — снова «всего лишь». В газете промелькнули три строчки об этом под заглавием «Печальное происшествие». Швейцар у входа в гостиницу наблюдал за происходящим с невозмутимым, безмятежно-важным видом, как аристократ — спектакль. Однако минут через десять после того, как тело женщины унесли, это напыщенное создание с золотыми пуговицами согнулось пополам и с рабской поспешностью отворило дверцу вашей кареты, дорогой Джеффри, когда вы подъехали ко входу. Вот наглядное представление жизни в наше время, а ханжи-священники уверяют, что все мы равны перед небесами! Может быть, и равны — хотя не очень-то похоже. Но даже если они правы — какое это имеет значение, если никого давно не волнует, как к нему относятся небеса? Я не читаю вам мораль, а просто без прикрас рассказываю про «печальный случай». И при этом я уверен, что вы не испытываете никакого сожаления ни по поводу сбитого ребенка, ни по поводу его матери, умершей от сердечного приступа. И не говорите, что сожалеете: я знаю, что это неправда!

— Но можно ли скорбеть о людях, которых мы не знаем и даже никогда не видели… — начал я.

— Верно! — подхватил Риманес. — Нельзя! И вот еще вопрос: как вообще человек может чувствовать, если он прекрасно существует и желает исключительно материального благополучия? Итак, мой дорогой Джеффри, вам остается довольствоваться тем, что ваша книга будет верным отражением вашего прошлого, когда ваши чувства были обострены и вы были восприимчивы. Теперь вы заключены в толстый золотой футляр, который надежно защищает вас от всего, заставляющего дрожать, корчиться, вопить от муки и негодования и бессознательно тянуться за крылатым гением, именуемым Славой!

— Вам следовало стать оратором, — сказал я, вскочив и принимаясь с досадой расхаживать по комнате. — Но мне ваши слова не приносят утешения. И они не кажутся мне верными. Славы достичь довольно легко.

— Простите меня за назойливость, — ответил Лусио с неодобрительным жестом, — но легко можно достичь только известности. Ее преподнесут вам критики, если пообедают и выпьют вина за ваш счет. Но слава — это голос всей цивилизованной публики во всем мире.

— Публика! — повторил я презрительно. — Публике нравится только дребедень!

— Зачем же тогда к ней обращаться? — спросил он с улыбкой. — Если вы так плохо думаете о публике, зачем отдавать ей плоды вашей умственного труда? Она недостойна столь редкого блага! Послушайте, милый Темпест, не надо вторить рычанию авторов-неудачников, которые, не добившись успеха, находят облегчение, изливая ругательства на публику. Публика — лучший друг автора и самый верный его критик. Но если вы предпочитаете презирать ее, как это делают все мелкие литературные торговцы, члены общества взаимного восхищения, то я скажу вам, что надо делать: напечатать всего двадцать экземпляров вашей книги и представить ее ведущим рецензентам. А когда они отзовутся (не беспокойтесь — я позабочусь об этом!), пусть ваше издательство объявит, что первое и второе многотиражные издания нового романа Джеффри Темпеста уже распроданы, сто тысяч экземпляров ушло за неделю! Если это не вызовет переполох, я очень удивлюсь!

Я рассмеялся: настроение мое мало-помалу улучшалось.

— Отличный план действий: так поступают многие современные издатели, — сказал я. — Распродажа литературных товаров в наши дни напоминает выкрики торговцев, катающих свои тележки в трущобах. Но я не собираюсь заходить так далеко. Лучше добиться славы законным путем, если это возможно.

— В том-то и дело, что невозможно! — объявил Лусио. — Для этого вы слишком богаты. В литературном мире это уже само по себе незаконно. Великое искусство обычно носит бедность в петлице, как благодатный цветок. В таких условиях борьба не может быть равной. То обстоятельство, что вы миллионер, должно на какое-то время склонить чашу весов в вашу пользу. Люди не способны сопротивляться деньгам. Если бы я, например, стал писателем, то наверняка употребил бы свое богатство и влияние на то, чтобы уничтожить лавры всех прочих. Представьте, что какой-то бедняк выпустит книгу одновременно с вами: у него не будет ни малейшего шанса против вас. Он не сможет ни разрекламировать ее так же щедро, как вы, ни подкормить критиков. И если у него окажется больше таланта, чем у вас, а успеха добьетесь вы, то этот успех не будет законным. Но ведь это и не имеет большого значения. В искусстве, как нигде больше, все само собой возвращается к норме.

Я не стал сразу отвечать и вместо этого подошел к письменному столу, запечатал рукопись и надписал адрес типографии. Позвонив, я вызвал своего лакея Морриса и велел отнести посылку сей же час на почту. Только после этого я снова поглядел на Лусио, тот все еще сидел у камина. Однако вид у него был теперь весьма меланхоличный: князь прикрыл глаза рукой, на которой играли красные отсветы пламени. Я пожалел о вспышке раздражения, которую не мог сдержать, когда он стал высказывать горькие для меня истины, — и коснулся его плеча.

— Вы в печали, Лусио? — спросил я. — Неужели мой сплин оказался заразительным?

Князь убрал руку со лба и поглядел на меня. Глаза его были огромными и блестящими, как у прекрасной женщины.

— Я думал, — сказал он с еле слышным вздохом. — Думал о последних словах, которые сам же и произнес: все само собой возвращается к норме. Как ни странно, в искусстве так и происходит: никакое шарлатанство или притворство не способно ввести в заблуждение парнасских богов. Но в других областях дело обстоит иначе. Например, могу ли я сам вернуться к норме? Жизнь иногда относится ко мне с большей ненавистью, чем к кому бы то ни было.

— Не влюблены ли вы? — с улыбкой спросил я.

— Влюблен? Клянусь землей и небом, от одного только такого предположения во мне просыпается жажда мести! Влюблен? Да какая женщина, скажите на милость, может произвести впечатление на меня, если она всего лишь фривольная кукла, одетая в розовое и белое, с длинными волосами — часто не своими собственными? Что же касается этих рядящихся в мужскую одежду теннисисток и гигантесс, которых так много развелось в последнее время, то я их женщинами не считаю. Это просто какие-то ненатуральные и напыщенные эмбрионы нового пола, который не будет ни мужским и ни женским. Мой дорогой Темпест, я ненавижу женщин. И вы их возненавидите, если будете знать так же хорошо, как я. Они сделали меня тем, что я есть, и благодаря им я остаюсь собой.

— Пожалуй, это чересчур, — заметил я. — Вы оказываете им слишком много чести.

— Да, это правда, — ответил он задумчиво. — И не только такой чести.

На лице князя промелькнула еле заметная усмешка, и глаза сверкнули тем странным алмазным блеском, который мне уже доводилось видеть несколько раз.

— Поверьте мне, Джеффри, — продолжал он, — я никогда не стану оспаривать у вас такой ничтожный дар, как любовь женщин. Вот уж ради чего не стоит соперничать! И apropos[4] о женщинах — вот что я вспомнил! Я ведь обещал взять вас с собой в ложу графа Элтона в Королевском театре на Хеймаркет сегодня вечером. Несчастный пэр страдает подагрой и слабостью к портвейну, но его дочь леди Сибил — одна из первых красавиц Англии. Она начала выезжать в прошлом сезоне и произвела настоящий фурор. Вы едете?

— Я полностью в вашем распоряжении, — ответил я, радуясь тому, что буду избавлен от скучной компании — самого себя — и что окажусь в обществе Лусио, чей разговор, пусть порой и чересчур язвительный, всегда захватывал меня и оставался в памяти.

— В какое время мы встретимся?

— Идите одевайтесь, увидимся за обедом, — ответил он. — А потом вместе поедем в театр. Пьеса из числа тех, что стали популярны у режиссеров в последнее время: прославляет «павшую» даму, представляя ее образцом высшей степени чистоты и добра — к полному недоумению бедных зрителей. Спектакль смотреть не стоит, но, возможно, его посетит леди Сибил.

Он снова улыбнулся, стоя передо мной на фоне камина: легкие языки пламени угасли до тускло-равномерного медно-красного цвета, и мы беседовали уже почти в полной темноте. Я нажал кнопочку возле каминной полки, и комнату залил электрический свет. Необычайная красота моего собеседника снова поразила меня как нечто невиданное и почти неземное.

— Скажите, Лусио, а люди часто оглядываются, когда вы проходите мимо? — спросил я вдруг, повинуясь внутреннему импульсу.

Он рассмеялся:

— Вовсе нет. С чего бы им это делать? Все так озабочены делами, так думают о самих себе, что едва ли забудут о своем эго, даже если перед ними предстанет сам Дьявол. Женщины иногда посматривают на меня, с притворной застенчивостью и с особым — я назвал бы его кошачьим — интересом, с каким представительницы слабого пола озирают представительных мужчин.

— Никак не смею их осуждать! — ответил я, все еще не в силах оторвать взгляда от его статной фигуры и красивой формы головы; с таким же восхищением я взирал бы на благородную картину или статую. — А что вы скажете о леди Сибил, с которой мы сегодня встретимся? Как она смотрит на вас?

— Леди Сибил меня никогда не видела. А я видел ее только раз с большого расстояния. Граф пригласил нас в свою ложу сегодня в основном для того, чтобы мы могли познакомиться.

— Вот как! А нет ли тут матримониальных видов? — спросил я шутливо.

— Да, полагаю, что леди Сибил выставлена на продажу, — ответил он с ледяной холодностью. Эта иногда проявлявшаяся у него интонация превращала его прекрасные черты в непроницаемую презрительную маску. — Но ставки пока невысоки. Что касается меня, то я в этих торгах не участвую. Как я уже говорил вам, Темпест, я ненавижу женщин.

— Вы не шутите?

— Ничуть. Женщины доставляли мне только неприятности, поскольку вечно мешали мне развиваться, причем без всякой пользы для себя. И вот за что я их особенно не люблю: они наделены необыкновенным даром — способностью делать добро, но пускают эту силу на ветер или не используют ее вовсе. Их стремление к наслаждениям и сознательный выбор вульгарности и банальности вызывает только отвращение. Они гораздо менее чувствительны, чем мужчины, и неизмеримо более бессердечны. Они выполняют для человечества материнскую роль, и людские ошибки — по большей части их вина. И это еще одна причина их ненавидеть.

— Вам хотелось бы, чтобы человечество сделалось совершенным? — спросил я в изумлении. — Но ведь это совершенно невозможно!

Князь помолчал, погрузившись в свои мысли.

— Во Вселенной все совершенно, — сказал он наконец, — кроме этого любопытного субъекта — Человека. Вы никогда не задумывались, почему именно он оказался единственной ошибкой, единственным несовершенным существом в безупречном Творении?

— Нет, не задумывался. Я принимаю вещи такими, какими их нахожу.

— И я тоже, — сказал он и отвернулся. — И какими я нахожу их, таким они находят и меня. Au revoir![5] Обед через час, не забудьте!

Дверь отворилась и затворилась — он ушел. Я остался на какое-то время в одиночестве и принялся размышлять о странном нраве Лусио. Какая необыкновенная смесь философии, житейской мудрости, чувствительности и сарказма струилась, словно кровь по венам, в изменчивом темпераменте этого блестящего и отчасти загадочного человека, который по чистой случайности сделался моим лучшим другом. Мы общались уже почти месяц, но я был все так же далеко от разгадки тайны его истинной природы, как и в начале. И тем не менее я восхищался им больше, чем когда-либо, сознавая, что без его общества жизнь лишилась бы половины своей прелести. И хотя множество так называемых «друзей», словно мотыльки, слеталось на сверкание моих миллионов и окружало меня, среди них не было ни одного, кто так влиял бы на мое настроение и к кому я испытывал бы такую глубокую симпатию, как к этому человеку — властному, отчасти жестокому, отчасти доброму товарищу моих дней, который временами, казалось, относился к жизни как к несуразной безделке, а меня считал частью какой-то пустяковой игры.

VIII

Я думаю, ни один мужчина не в силах забыть первую встречу с совершенной женской красотой. Как бы часто ни ловил он мимолетные проблески прелести на миловидных лицах, как бы ни светили ему яркие вспышки подобных звездам глаз, как бы ни влекли его соблазнительные очертания изящных фигур — все это были лишь мимолетные проявления красоты. Но когда все подобные расплывчатые и эфемерные впечатления соберутся в единый фокус, когда все фантазии о формах и красках обретут зримое и полное воплощение в одном живом существе, взирающем на мужчину словно бы из эмпиреев девичьей гордости и чистоты, то ему не стыдно потеряться от присутствия такого восхитительного видения, и он, несмотря на присущую ему грубую мужественность и силу, становится не кем иным, как рабом страсти. Так и я был ошеломлен и покорен без малейшей надежды на избавление, когда фиалковые глаза леди Сибил Элтон, обрамленные густой тенью темных ресниц, остановились на мне с тем не поддающимся определению выражением смешанного интереса и безразличия, которое должно указывать на тонкое воспитание, но обычно только пугает и отталкивает искренние и чувствительные души. Взгляд леди Сибил отталкивал, но от этого еще больше привлекал.

Мы с Риманесом вошли в ложу графа Элтона в театре на Хеймаркет между первым и вторым действиями, и граф — невзрачный, лысоватый, краснолицый пожилой джентльмен с пушистыми белыми бакенбардами — поднялся, чтобы нас поприветствовать, и с особой экспансивностью пожал руку князя. (Как я позже узнал, Лусио одолжил ему тысячу фунтов на весьма льготных условиях, что отчасти объясняло горячность дружеского приветствия.) Дочь графа оставалась неподвижной. Однако минуту спустя, когда отец обратился к ней несколько резко со словами: «Сибил! Это князь Риманес и его друг, мистер Джеффри Темпест!» — она повернула голову и, бросив на нас холодный взгляд, который я пытался описать выше, едва заметно поклонилась.

При виде ее изысканной красоты я сделался нем и глуп и, не находя слов, стоял молча, сконфуженный, в странном замешательстве. Старый граф сделал какое-то замечание по поводу пьесы, и я, хотя его почти не расслышал, что-то пробормотал наобум в ответ. Оркестр играл отвратительно, как это часто бывает в театрах, и рев духовых звучал у меня в ушах, как шум моря. Я не воспринимал ничего, кроме удивительной красоты девушки, сидевшей передо мной в белоснежном платье, с несколькими бриллиантами, сверкавшими, как случайные капли росы на розе. Лусио разговаривал с ней, а я слушал.

— Наконец-то, леди Сибил, — произнес он с почтительным поклоном, — я имею честь познакомиться с вами. Я видел вас часто, но так, как видят звезду, — издалека.

Она улыбнулась, но улыбка ее была холодна и еле заметна, так что уголки ее прелестных губ только чуть дрогнули.

— Не припомню, чтобы мы когда-нибудь встречались, — ответила она. — Но все же в вашем лице есть что-то странно знакомое. Отец постоянно говорит о вас, и мне, наверное, не нужно заверять вас, что его друзья — также и мои друзья.

Князь отдал поклон.

— Достаточно просто поговорить с леди Сибил Элтон, чтобы почувствовать себя счастливым и привилегированным человеком, — сказал он. — А быть вашим другом — значит обрести потерянный рай.

Она вспыхнула, а потом вдруг сильно побледнела и потянула к себе мантилью. Риманес почтительно окутал ее прекрасные плечи благоухающими складками. Как я ему завидовал! Затем князь повернулся ко мне и поставил стул позади ее кресла.

— Присаживайтесь сюда, Джеффри, — предложил он. — А мне нужно немного потолковать с лордом Элтоном.

Несколько овладев собой, я поспешил воспользоваться случаем, который князь так великодушно предоставил мне, чтобы снискать расположение молодой дамы, и мое глупое сердце забилось от радости, когда она ободряюще улыбнулась.

— Вы — большой друг князя Риманеса? — спросила она ласково, когда я сел.

— Да, мы очень близки, — ответил я. — Он чудесный компаньон.

— Надо думать! — И она поглядела на князя, который был занят оживленной беседой с ее отцом. — И удивительно хорош собой.

Я не ответил. Разумеется, невозможно было отрицать редкую привлекательность Лусио, но эта похвала пробудила во мне что-то вроде зависти. Реплика леди Сибил показалась мне столь же бестактной, как если бы мужчина, беседуя с хорошенькой женщиной, стал выражать восхищение другой дамой. Я не считал себя красивым, но знал, что выгляжу лучше, чем большинство мужчин. Внезапная досада заставила меня замолчать, но тут поднялся занавес и возобновился спектакль.

Актеры играли очень сомнительную сцену, в которой задавала тон «женщина с прошлым». Почувствовав отвращение к представлению, я поглядел на окружающих, чтобы понять, разделяют ли они мои чувства. На прекрасном лице леди Сибил не было заметно неодобрения. Ее отец жадно наклонялся вперед, очевидно злорадствуя по поводу каждой детали. На лице Риманеса сохранялось непостижимое выражение, не позволявшее различить какие бы то ни было чувства. «Женщина с прошлым» выражала свой притворный героизм в истерических сентенциях, а влюбленный в нее сладкоречивый глупец уверял ее, что она «обиженный чистый ангел». Занавес опустился под громкие аплодисменты. Кто-то свистнул с галерки, но это только возмутило партер.

— Англия делает успехи! — заметил Риманес полушутливо. — Были времена, когда эту пьесу освистали бы и убрали со сцены как портящую нравы. А теперь единственный голос протеста исходит от представителя «низших» классов.

— Так вы демократ, князь? — поинтересовалась леди Сибил, лениво обмахиваясь веером.

— Отнюдь! Я всегда выступал за гордое первенство богатства. Не денег, разумеется, — богатства умственного. В этом я предвижу появление новой аристократии. Когда высшее общество портится, происходит падение, и оно становится низшим. А когда низшее получает образование и приобретает амбиции, оно превращается в высшее. Это естественный закон.

— Но Боже упаси! — воскликнул лорд Элтон. — Вы ведь не хотите сказать, что пьеса, которую мы смотрим, — низкая или безнравственная? Это реалистический этюд на темы современной общественной жизни, только и всего. Эти женщины, знаете ли… эти бедняжки с тяжелым прошлым… они весьма, весьма интересны!

— Весьма! — вполголоса откликнулась его дочь. — В действительности похоже, что для женщин, не имеющих такого «прошлого», не осталось и будущего! Добродетель и скромность полностью вышли из моды и никогда уже в нее не войдут.

Я наклонился к ней и произнес чуть слышно:

— Леди Сибил, я рад, что эта несчастная пьеса вас оскорбила.

Она взглянула на меня, и в ее взоре читались удивление и насмешка.

— О нет, совсем не оскорбила, — ответила она. — Я видела много подобного. И я прочла множество романов в точности на ту же тему. Поверьте мне, я совершенно убеждена, что так называемая «дурная» женщина — единственная представительница нашего пола, которая еще интересна мужчинам. Она получает от жизни все мыслимые наслаждения, она часто удачно выходит замуж и, как говорят американцы, «весело проводит время». Так же обстоит у нас дело и с арестантами: они питаются в тюрьме гораздо лучше, чем честные работники. Я считаю, что женщины совершают большую ошибку, оставаясь респектабельными, — от этого их могут только счесть скучными.

— Вы, должно быть, шутите! — снисходительно улыбнулся я. — В глубине души вы думаете совсем иначе!