Помоги проекту - поделись книгой:
— И собакам не скормишь, — сказала тетя, — а ну какое-то заболевание опасное… — Тетя вдруг и сама стала бледнеть, уголки ее каких-то кошачьих подведенных глаз поползли вверх, нос сморщился.
С ней в последнее время это часто бывало. Тетю тошнило ни с того ни с сего. И Мишка видел даже, как ее рвало за хлевом. Дядя Иннокентий отсылал ее к фельдшеру Могилевцевой, она вроде бы ходила на прием, вернулась и сказала, что это просто расстройство от жирной пищи. Но приступы продолжались. И дядя настаивал, чтобы она поехала в город проверяться к другим врачам. Бабушка глядела на них и помалкивала… Помалкивала.
Приступ у тети прошел, но к еде она больше не притрагивалась, только чая напилась. Мишка заканчивал ужин, затаенно улыбаясь.
А на следующий день тетя принесла в обед новость: лесник Анатолий с Северного кордона слышал выстрел. Два дня назад он как раз ходил по речке. Услыхав стрельбу, пошел на звук…
Мишка сидел бледный. И наверное, в его черных глазенках отражались мхи и кедры безымянного ручья и белая оленуха, да еще спешащий с севера кудрявый сивый статный лесник Анатолий.
— Но никого не встретил, — договорила тетя.
— А встретил бы Анатолий с Северного тебя, — неумолимо сказала бабушка после обеда, когда тетя снова ушла на работу, на почту, занимавшую комнату в административном доме над самым устьем речки.
Миша сделал удивленные глаза.
— Где?
— Не дури, нэкукэ, — сказала бабушка. — Говори правду Катэ: ты, парень, стрелял в нее? Стрелял?
Миша покрутил энергично черноволосой головой.
— Одё! Нэлэму! — воскликнула бабушка. — Не ври, нэкукэ!
Миша еще попробовал запираться, но бабушка спросила:
— Как ты узнал, что гого белая?
И Миша сознался. Запинаясь, краснея, пряча глаза, рассказал все бабушке Катэ. Даже то, что уже видел на Покосах оленуху раньше. Рассказ на нее произвел большое впечатление. Так что она даже некоторое время вообще ничего не говорила, молча рубила картошку с крапивой в корытце для поросенка, потом сидела у печи, курила, вздыхала, поправляла платок и как-то исподволь поглядывала на внука. И глаза ее были печальны.
Наконец Мишка не выдержал и сказал ей, что раздумал становиться браконьером. И что вообще, как дядя Иннокентий, не возьмет впредь ружья в тайгу.
— С одним ножом ходить буду, — добавил он, и его глаза сверкнули.
Бабушка взглянула на него снизу вверх.
— Ох, нэкукэ, — тихо произнесла она, — если бы этим все и кончилось. Ая! Но тут, похоже, болгичан.
— Что это такое, энэкэ?
— Неволя, нэкукэ. Белая гого неспроста к тебе с гор пришла. Неспроста перед тобой кружилась.
Мишка глядел на бабушку во все глаза. Коричневое ее лицо в морщинах изгибалось, слегка двоилось в табачном дыме.
— Почему ты так говоришь, энэкэ?
Бабушка отвела от него глаза, устремила взгляд в окно…
Ничего не ответила.
3
И уголь шуршал, чертил дальше по ровдуге податливой путь Мишки Мальчакитова — как бы и сам собою, похожий на спутник, идущий в небе над кронами, — в тайге ночью выйдешь из зимовья, глянешь вверх и среди звездных крон заметишь огонек, летящий как-то робко, неуверенно к неведомой цели. Только этот спутник был черен, а небеса упруги и белесы, — оленьи небеса…
Там, за грядой со скалами, за ниточкой ручья, среди кедров и мхов с голубицей уголь нарисовал белую важенку — гого.
Игорь Яковлевич Могилевцев вскрывал павшую оленуху, в брюхе ничего не нашел, и сердце у нее было здоровое, а вот в голове — опухоль, она на мозг и давила.
— Ну и что? — откликнулась на эту новость бабушка. — Но кружиться перед смертью она к тебе с гор пришла. Тебя выбрала. В прежние времена на белом олене никто не ездил, только защитников на нем возили и наму.
Она разъяснила Мишке, кто были такие защитники и что такое наму. Защитники — мухды, деревянные и костяные то ли человечки, то ли звери и птицы. «Игрушки», — подумал Мишка. Да, но игрушки взрослых, которые мазали звериной или рыбьей и птичьей кровью, с которыми разговаривали и у которых просили удачи в делах, а главное — на охоте. И, если охота все не удавалась, охотник мог даже высечь своих мухды, в конце концов оставить где-то в тайге, а себе на службу взять у шамана новых защитников.
— А как же с ними разговаривали? — спросил, пряча улыбку, Мишка.
— Тонко рубили дровишки, — невозмутимо отвечала бабушка, почесывая седые волосы под платком узловатым пальцем. — Подбрасывали в очаг и толковали о своем. То, что на уме, то и выносили языком. Оле-доле. А после слушали, что скажет огонь. Сердито трещать, шуметь будет или как? Дынгды-дынгды или оле-доле… Думали в огне.
— Печь у нас всегда ревет, как корова, — тут же сказал Мишка. — И у всех. Треск и стук. Дрова же.
— Жизнь идет не такая, — ответила бабушка.
— Зато на солнце тихая, — внезапно сказал Мишка.
Бабушка быстро взглянула на него.
— Что говоришь, нэкукэ?
— Луча Станислав Ильич нам говорил про солнце, что это такой гигантский костер во вселенной, миллионы… миллиарды лет горит и горит. А нам ничего и не слышно.
— Не слышно, — эхом откликнулась бабушка и вдруг улыбнулась. — А видно.
— Что? Солнце?
— И с него. Нас… — Бабушка разминала папиросу, тихонько ударяла бумажным мундштуком о спичечный коробок, чиркала спичкой, прикуривала. — Нас, маленьких девочек, взрослые просили солнце стыдить непогодой… Ну, если дожди шли да не переставали, реки поднимались. И мы выбегали на улицу, штанишки снимали и кричали солнцу, что наши попки сухие, а его — мокрая!
Мишка захихикал.
— Зачем, бабушка?
— Как зачем? Солнце и засовестится, выйдет.
— Ха-ха!.. И выходило?
— А как же, нэкукэ?.. — невозмутимо спросила бабушка, глядя на внука сквозь табачный дым.
— Это сказки, бабушка.
— А еще как делали: червяка выкапывали, чем длиннее, тем лучше. И сухую травинку. Вот ею червяка того обвязывали, на сухое дерево подвешивали, говорили: «Небо великое, дети твои совсем промокли. Пусть Солнце высушит нас! А то червяки землю и съедят совсем».
— Лучше бы щуку на такого червяка ловили! — воскликнул Мишка.
— Оле-доле, — напевала бабушка, — небо-дедушка, выздоравливай, небо-дедушка, не плачь.
Бабушка Катерина рассказывала, конечно, глупости. Но Мишке они нравились, хоть виду он и не подавал.
А наму — это, оказывается, просто маленький коврик из меха, на лысой стороне рисунки оленей, оленят, солнца, звезд, пастуха с посохом или охотника с ружьем, а то и с луком, еще рисунки лебедей и орлов, кукушек, дятлов. Весь мир эвенка, его земля, которую и возил белый олень в особой сумке.
— А где же все это? — спросил Мишка.
Бабушка затягивалась дымом, качала головой.
— Ничего не осталось, нэкукэ…
И уже позже, когда Мишка поехал учиться в зооветтехникум в город, он узнал об этом заболевании оленей — если мозг был поражен воспалением, олень начинал кружиться. И кружился, пока не погибал.
Да, детство прошло как-то быстро — раз!.. — и все, бабушка укладывает в красивый, закругленный, в мелкую клетку чемодан, выигранный в качестве приза на лыжных школьных соревнованиях, трико, две рубашки, трусы, носки, зимнюю куртку, теплые кальсоны, вязаные перчатки, и Мишка идет в сопровождении дяди на берег ждать пароход.
Уголь рисует чемодан этот на берегу.
Когда пароход загудел на подходе, на берег приковыляла и бабка Катэ, хотя Мишка просил ее не приходить. С почты на берег вышла и тетя Зоя, она снова работала почтарем. А одно время жила в Нижнеангарске, бросила все и уехала после того, как на шестом или седьмом месяце у нее случился выкидыш. Тетка обвинила бабушку Катэ, кричала, что это ее злобные происки и наговоры с травами и пауками! И много чего еще кричала. Просто обезумела. Не в себе была. Дядя помалкивал, хлопал рваным веком, вздыхал, дергал за жидкий ус. Уволилась и уехала в Нижнеангарск к подруге, устроилась работать в столовую, кормила рабочих, шоферов с БАМа. Потом дядя собрался и поехал за ней, привез. Вернулась Зоя молчаливая, похудевшая, с потухшими своими раскосыми глазами. Мишка однажды слышал, как она говорила с соседкой секретаршей Любой Петровой через забор, признавалась, что сильно скучала по заповеднику, не нравилась ей жизнь на БАМе, да и подруга как раз себе мужика нашла из приезжих, экскаваторщика с Украины, жить втроем было тесно, невмочь… Тут дядя Иннокентий с рваным веком и приехал, отыскал ее, собирайся, говорит, айда домой. Она заплакала, метнулась было прочь, но вернулась и принялась укладывать вещички. Бабушка Катэ приняла ее молча. Она начала работать на пекарне. А потом место на почте снова освободилось: работавшая там временно Лизка Светайла уехала в город учиться на авиадиспетчера. Светайла-мать мечтала о расширении аэропортовского штата. Чтобы быть ей начальницей, а дочке подчиненной. Муж и так работал там истопником и чистил взлетную полосу на тракторе.
Ну а Мишка Мальчакитов решил стать зверовым специалистом. Это Луча Станислав Ильич ему посоветовал. И дал рекомендацию, у него в техникуме знакомые работали. Вступительные экзамены Мишка, конечно, сдал на тройки, но благодаря стараниям Станислава Ильича его приняли «как сироту», хотя дядя Иннокентий и тетя Зоя его усыновили.
И сам Миша подумал, что, может, так и лучше. И даже встречу с гого белой припомнил. Не утерпел и сказал об этом бабушке. Мол, а вот к чему это было, энэкэ. Бабушка лишь посмотрела ему в глаза и ничего не ответила. А потом все же сказала:
— Не от тебя зависит, нэкукэ.
Как в воду байкальскую прозрачную глядела!
Не суждено было Мише стать зверовым специалистом, то есть ветфельдшером, такую профессию можно было получить в Иркутском сельхозтехникуме, на зоотехническом отделении.
Но пока он в это верит, в то, что сможет жить в большом шумном городе, постигать скучную науку. Ведь учился он до этого и жил себе в интернате с остальными ребятишками.
Стоит на самом берегу рядом с дядей, одет в новенький свитер, связанный тетей Зоей, — она научилась у нижнеангарской подруги вязанию и пристрастилась к этому делу, все выходные и праздники напролет сидела и молча орудовала позвякивающими спицами, похожая на какого-то темного зверька, что сидит и сучит лапками.
Стоит, глядит с нетерпением на пароход, медленно надвигающийся на заповедный берег.
Вот «Комсомолец» с закопченными трубами остановился напротив поселка в заливчике и снова мощно хрипло протрубил, так что Мишку до пяток пробрала дрожь. Матросы начали спускать на лебедках шлюпку. По трапу в нее слезли люди, моторист и какие-то пассажиры, и шлюпка высоко запела, пошла к берегу. Мишка мимоходом подумал, как бы бабка воспроизвела этот звук? У нее для всего был свой напев. Для электростанции: тыр-тыр-так-да-гда. Для керосиновой лампы: шших-ччч-шши-шшии. Для ветра с гор: фау-ккамилууу-виуу! Для пишущей машинки секретарши в конторе: тринк-тринк-тринк! Для бензопил заготовщиков дров: жжи-ррыы-канх-канх! И даже для людей. Например, Могилевцева Тамара звучала так: цанх-цанх-цанх! А замдиректора Дмитриев: бурды-бурды! И сам Мишка: кукерой-кукерой… Бабушка смешила внука этими необъяснимыми напевами. Иногда ничего не поясняла, а такую сказку рассказывала — из одних напевов. И Мишка сам должен был воображать, что там происходит: ворон летит, бежит собака лесничего Андрейченко, заводится трактор пьяницы Андрея, ветер волны гонит, пароход трубит… Он ей потом на обычные слова все и переводил, а бабушка говорила, угадал он или нет. Чудаковатая она, конечно, была, энэкэ Катэ с черными глазами, узловатыми пальцами, бронзовым лицом в морщинах, чем-то напоминающая вот старую керосиновую лампу, с теплой улыбкой и тихими сказками.
И Мишка не думал, что уже не увидит ее, что есть злой ветер и на его вечную бабушку. Без нее заповедный берег он и не мог представить. Приезжаешь на каникулы, а она встречает — вроде бы и без улыбки, бесстрастная, как вождь апачей из кино, но в глубине ее черных глаз таятся самые горячие угольки, иногда и вспыхивают — и что-то в Мишке мгновенно воспламеняют.
«Мы березовые люди», — говорила бабушка Катэ. «Как это?» — недоумевал внук. «Чалбон-звезда ведь это Береза, — отвечала она. — И все у эвенка было из березы. Рождался — сразу в березовую люльку, сшитую корнем черемухи. Игрушки — берестяные олешки. Воды попить — из берестяного туеска. Укрыть жилье — берестой. Шапку сшить — берестяную. Лодку — то же самое. И лучше березового топорища нет. А еще ангуры[25]. И много чего».
…Байкал, тихий и серый, покорно расступался, подпускал рокочущую шлюпку к заповедному берегу. Дядя помог Мишке в лодку забраться, передал чемодан. И уже шлюпка забурлила винтом, отчалила и пошла обратно. Мишка сидел лицом к пароходу.
На берег он оглянулся уже с железной гудящей грозно двигателями и дрожащей палубы парохода. Оглянулся и увидел пирс из лиственницы, песчаную полосу, на ней дядю. А выше еще каких-то людей — и между ними фигуру бабушки Катэ. Он ее узнал по красному теплому платку, повязанному на пиратский манер. Маленькая, кривобокая какая-то была бабушка, стояла, пламенея, как лампа — и еще последний ветер на нее не подул, и ее
Нарисуй ее на берегу.
Больше он бабушку не видел. Будущее напирало на пароход громадой Байкала, горных сиреневых далей, серых небес. И пароход, старая железная посудина, врезался носом в эту громаду — и легко ломал ее, шел дальше. Острова, о котором как будто и пела бабушка, Ираиндя туриндун, пароход достиг ночью, Мишка только и увидел огни. Весело же и красиво… Нет, веселого в этом ничего не было.
Потом пароход пришел в порт Байкал с железной дорогой и товарными вагонами на ней под горными стенами, — вот такую кривую линию по спине моря чертит уголь. Точнее — несколько линий — до Усть-Баргузина, оттуда через Байкал — к Ольхону, от Ольхона уже в южный конец моря.
Мишку опекал моторист, знакомый Иннокентия, вислоусый мужик с залысинами по фамилии Краснов. На его месте в каюте Мишка спал. С ним вместе ел. А на Ольхоне к этому Краснову явился давний друг, с которым они еще служили на флоте во Владивостоке, и в порт Байкал Краснов прибыл уже в подпитии. Тут же в магазинчике они купили еще вина и закуски, уселись прямо на берегу и вскоре уже, как говорится, лыка не вязали, только бубнили да булькали. А от порта в город уходила «Ракета» на крыльях, на ней Мишке и наказывали добираться. Краснов должен был его доставить прямо по адресу на улицу Тимирязева, где находился сельхозтехникум, но уже ясно было, что и себя-то он не помнит, не то что какого-то Мишку. Мишка поспешил было к «Ракете», но как раз и увидел, как матрос убирает трап, и длинный какой-то космический по виду катер отчаливает.
Так началась самостоятельная жизнь Мишки.
4
Краснов со своим закадычным другом как повалились на берегу возле пустых ящиков, на которых сидели, так и продрыхли всю ночь. Благо она еще не холодной была. Байкал, как обычно, за лето нагревался и потом медленно — до самого Нового года — остывал. Но все же — не на перинах спали. Озябли бы и простыли, наверное, если бы Мишка не натаскал плавника и не развел костер. И всю ночь высушенный ветрами и солнцем плавник подбрасывал, тот горел скоротечно, но жарко, весело. Мишка достал из чемодана еду, собранную бабушкой, вяленого ленка, хлеб, вареную картошку, черемшу и вареные яйца и хорошенько закусил под мощный пьяный храп закадычных флотоводцев. Встал и пошел к морю, наклонился, зачерпнул воды и начал пить… да сморщился и выплюнул. Живая солярка! Не то что на заповедных берегах.
В середине ночи потянуло ветром, каким-то местным, с Ангары, убегающей от Байкала к далекому Енисею, и вверху вскоре проступили, а потом и вовсю засияли августовские звезды.
Под утро Мишка вынул из чемодана зимнюю куртку, надел ее, задремал. Разбудил его грохот железной дороги. Из Слюдянки сюда приходили грузы для поселков на море, даже для БАМа. Флотоводцы пиршество свое устроили на полоске берега между водой и железной дорогой.
Уже светило солнце. На работу на погрузочно-разгрузочную станцию уже шли люди, покуривая и без особого любопытства, мельком поглядывая на троицу у чадящего костра. Небольшой поселок начинался тут же, за дорогой, тянулся вдоль горы. А Мишка как на иголках сидел. Ему казалось, что весь поселок только тем и занят, что пялится на них. Он сердито косился на флотоводцев.
Наконец они очнулись, захлопали мутными красными глазами, как коровы или младенцы, начали морщиться, протирать скукоженные рожи, Краснов вытрясал из усов песок, хлебные крошки. У его друга глаза так заплыли, что он стал похож на нерусского. Краснов на него и уставился, хмыкнул.
— Это ты, Вася?
Тот выругался.
— Ты прям как этот… Бурятино… Бурятина, — снова поделился своими наблюдениями Краснов.
— На себя посмотри, — буркнул друг.
Проверили бутылки. Все были образцово пустыми. Стали пить воду. Потом сидели, осоловело глядели перед собой, потерянно курили, сплевывали.
— А… это самое… Чего ты здесь, малец? — спросил Краснов. — Я же на «Ракету» тебя посадил?
Мишка отрицательно покачал головой.
— Не сажал? — удивился Краснов.
Друг его хрипло засмеялся.
— Ты же моряк, а не мент.
Флотоводцы есть ничего не могли, только смотрели на часы, дожидаясь магических двух единиц. И как пробило одиннадцать, пошли в магазин, вернулись с закуской и вином.
— Только чтоб охлынуть, без фанатизма, — оправдываясь и в то же время настраиваясь, сказал Краснов. — Нам еще мальца надо доставить, и потом с
И действительно, распили они только бутылку. А тут как раз «Ракета» подоспела. Купили билеты, заняли свои места в длинной «каюте», и «Ракета» понеслась по широкой вольной Ангаре в самом деле лихо, подтверждая свое название.
— Учиться, значит, едешь? — спрашивал друг Краснова, невысокий, толстоватый, синеглазый, с животиком, синими чайкой и солнцем на тыльной стороне левой ладони.
Мишка кивал.
— Оно правильно, что там в медвежьем углу сидеть, — поддакивал Краснов, оглаживая усы. — На кого учиться-то?
Поделиться книгой: