Помоги проекту - поделись книгой:
— На ветфельдшера, — тихо отвечал Миша.
— Тю! — воскликнул Краснов. — А чего…
— …не в мореходку? — подхватил его друг.
— Нет, погоди, чего не на охотоведа?
— Зачем ему на охотоведа? — возразил друг. — Шел бы в мореходку. Мир увидеть. Японию, Корею, Китай, Бирму, Индонезию, Филиппины…
— Зачем ему это? Он же эвенк, тунгус.
— А что, эвенк не человек? Без жажды, что ли, как говорится, познания?
С ними рядом сидели пассажиры, мужчины, женщины, маленький мальчик, высокая девочка подальше… Мишка готов был провалиться прямо в Ангару, а вынырнуть уже в Иркутске.
— Эвенк? Это дитя природы, чтобы ты знал. Он рождается на лыжах и с берданкой.
Друг мгновение пыжился, воображая это рождение, и разразился хохотом. Краснов, глядя на него, тоже засмеялся. Пассажиры оглядывались на них, прислушивались. Мишка взмок. Плавание это по Ангаре было сущим мучением. Он ничего не видел, — а ведь интересно же было, Ангара единственная река, уходящая от Байкала. Где-то, говорили, Шаман-камень торчит. А Мишка не увидел.
Что тоже потом расценил как плохой знак. Ну, даже не он, а дядя Иннокентий, когда расспрашивал его об иркутском житье-бытье. Хотя дядя при жизни бабушки Катэ все время ей возражал, отмахивался от каких-то ее замечаний насчет примет, знаков. А как бабушки не стало, сам завел ту же песенку…
Наконец «Ракета» причалила. И они оказались в городе. В большом, очень большом городе, о-ё… Много камня выросло вверх, вширь. Много стекла. Провода всюду, как будто сеть на улицы накинута. Птиц не должно быть. А они были. Толстые голуби, вороны, даже сорока пролетала в одном месте, где густо росли деревья, воробьи чирикали. По улицам безостановочно текли люди, машины всяких размеров, от крошечных до гигантов, похожих на какие-то корабли. Самосвалы, экскаваторы, словом, всякую мощную технику Мишка видал и на БАМе, но здесь техника заполняла улицы, которым не было конца и края, будто бы поистине длинным, очень длинным чьим-то мыслям… И Мишка даже подумал, что здесь вообще никто не умирает, совсем. Все живут себе и живут в этом движении по бесконечным улицам. И над широкой Ангарой шли улицы — по мостам. Вода только пенилась внизу возле великанских свай, напористо текла, уходила куда-то, — ну, Мишка знал из уроков географии, что в самую глубь Сибири, к Енисею, а там — к океану.
Сколько лиц мелькало! Самых разных, молодых, розовощеких, старых, сморщенных, землистых, со взглядами быстрыми, непонятными. Люди ведь шли не просто так, а с каким-то умыслом. Сколько дел! У каждого — свое. И, наверное, очень важное, не то что у Мишки — добраться до улицы Тимирязева. Флотоводцы везли его. В ларьке у речного вокзала они попили пива и еще сильнее окосели, разговорились. Так что в трамвае, который с грохотаньем и лязганьем вез их всех к намеченной цели, сидевшая впереди щекастая женщина с пышной прической оглянулась раз, другой и, наконец, возмущенно встала и пересела подальше. А друга Краснова это развеселило, и он все порывался пойти познакомиться, но Краснов его удерживал, пренебрежительно отзываясь о статях пассажирки. И та в конце концов, пылая щеками и раздувая ноздри, вышла. Мишка впервые ехал в трамвае. Чувствовалось, что трамвай тянут не лошадиные силы бензинового мотора, а какие-то мгновенные и не прекращающиеся удары молний. Иногда, впрочем, они прерывались, и трамвай нелепо нервно дергался.
Нелепой и дерганой и была жизнь Мишки Мальчакитова в этом городе. Как потом он понял, это было преддверием самого худшего: армии. Подготовкой. И он ее не выдержал.
Мишка Мальчакитов чувствовал себя на долгих улицах города, как та белая оленуха: серьезно боялся впасть в кружение. И удивлялся, что это не происходит с водителями трамваев, автобусов, такси, колесивших по городу во всех направлениях. Да и с остальными горожанами, милиционерами, рабочими, каждое утро берущими штурмом общественный транспорт — и зачем? Чтобы пропасть на долгие девять часов в пасти заводской проходной, а вечером снова набиться в автобус или трамвай. И утром опять лезть в узкие двери, ехать и вновь — строго по часам — работать под присмотром мастеров, начальников цехов. На самом деле они уже впали в кружение! Но свыклись с ним. Хотя временами и теряли голову.
Иркутск славился уличной преступностью. На этих длинных улицах поздно вечером легко было получить фингал, а то и финку в бок. Здесь шла какая-то нескончаемая битва. За что? За деньги, наверное. Но иногда — просто за право жить. Люди здесь все-таки умирали. Город лишь представился ему обиталищем бессмертных. Здесь то и дело случались аварии, и неопознанные трупы с улицы увозили в морг. Происходили пьяные драки. Соперники мутузили другу друга чем придется — бутылкой, разводным ключом, лопатой, кастетом. Это была война всех против всех.
А как же еще? Совсем тесно. Живут на головах друг у друга. Ездят вповалку. Толпятся в магазине. Даже кино посмотреть — очереди, а то и драка. О-ё… Что бы сказала баба Катэ? Здесь у всех одна песенка: дынгды-дынгды. А это ведь песенка железа, недобрая… Мало им места. А не разбегаются. Сбились в кучу и рычат.
Жизнь в общежитии после интерната Мишке не была в новинку. И притеснения старшекурсников. Но тут еще и параллельные курсы соперничали,
Мишке долго невдомек было, почему их всех так кличут: кресты. Однажды он в воскресенье пошел посидеть на Ангару, посмотреть на осенние парки, покурить и подумать об этой реке, уносящей столько воды Ламу — Байкала. В техникуме почти все ребята курили. Да и некоторые девчонки.
Не успел Мишка зажечь сигарету «Опал», как из сквера вышли ребята, трое, в нейлоновых спортивных куртках, китайских джинсах.
— Эй, дай закурить! — крикнул один, с длинными светлыми волосами.
— Ты откуда? — спросил другой, приближаясь.
— С Тимирязева, — сказал Мишка, готовясь к худшему.
— А мы думали с Монголии, с пустыни Гоби летун. А ты крест?
— Зачем крест, — сказал Мишка, — эвенк.
— Эве-е-нк? — протянул третий, чернявый, ушастый, сжимая и разжимая кулаки в карманах куртки.
— Значит, крест эвенк, — подытожил длинноволосый.
— Я некрещеный, — сказал Миша.
Ребята переглянулись, рассмеялись.
— Чё прикидываешься валенком?
— Откуда вообще сам?
Миша сказал.
— А, медвежий угол, — откликнулся длинноволосый. — Я у вас на экскурсии был. В музее зевал. Тебя чё-то не видел. Там чучело мишки, волка, соболя, а эвенка не было.
Все снова засмеялись.
— Чё в кресты подался? Лесником там и работал бы.
— Я не в кресты, на фельдшера ветеринарного учусь, — объяснил Мишка.
Все дружно заржали.
— Так это крест и есть! — воскликнул чернявый.
Мишка взглянул на него с удивлением.
— Как это?
— Вот чудило! Крест — крестьянин. Будешь в колхозе работать, хвосты коровам крутить, быков дрочить.
Мишка покачал головой.
— Не-а, в тайгу вернусь.
Ребята еще громче засмеялись, длинноволосый даже захрюкал от восторга, а чернявый оглушительно свистнул.
— По медведям, чё ли, фельдшерить?! Лосей кастрировать?! Соболям прививки впарывать? Со шприцем гоняться?!
Мишка молчал растерянно, смотрел на кривляющиеся лица ребят.
— Нет, ты, чувак, откуда-то рухнул. Где учился-то?
— Да он точно с Монголии, прикидывается эвенком.
— Да чего с Монголии!.. Крест и есть крест, они там все такие.
— Ладно, давай сигарету… три сигареты. Не ссы, не тронем, раз такой таежник. Мы-то идем монголов бить.
И действительно, взяли три сигареты, закурили и, попыхивая ими, пошли прочь, весело переговариваясь. Монголов группу как раз набрали в авиационный техникум. Так Мишка узнал смысл этого прозвища. И глубоко задумался. На самом деле никаким
Вскоре их, будущих ветфельдшеров, и повезли на экскурсию в колхоз, а там повели в коровники. Мишка и вовсе приуныл. Колхоз был похож на тот же завод. А завод Мишке казался настоящей тюрьмой. Даже и огорожены были иркутские заводы бетонными заборами с колючей проволокой.
И в сердце у Мишки тлела тоска. Он уже уверен был, что занимается бесполезной ерундой. Никогда он не пойдет на завод или в колхоз. Не его это дело. Мишку тайга волновала, тайга его звала. Мерещились синие увалы, туманные распадки — тихие или пошумливающие, но не железом ведь, а чистыми водами и камнями, вскрикивающие кедровками или орланами, а то трубящие маральей глоткой. Мерещилось оконце зимовья с горящей лампой, и дымок идет из трубы, по щепе крыши шуршат листья. Первый снег засыпает тропу, вьется в еловых лапах, обещает быстрые спуски на крыльях-лыжах. И никого вокруг, ты один, илэ, — а все-таки как будто кто-то еще есть, невидимый, внимательный, великий, не зверь и не человек. Какое-то живое прошлое всегда в тайге рядом. То, о чем говорила бабка… энэкэ Катэ. То, что высмеивал Мишка и порой дядька Иннокентий. Приметы и правила, бабкины небылицы про огонь там, про Сангарин Буга или Агды, громовника, про охоту за небесным Лосем и шаманские речки…
Сейчас Мишка посреди шумного лязгающего города остро почувствовал какую-то странную правду этой старинной неправды, голод ощутил по бабкиным припевам и голосам тайги, дыханию Ламу, его диким и тихим ветрам, звездам, среди которых Чалбон — Сияющая Бирюзой Береза — главная.
А тут главной была телевышка.
Правда, в кино Мишка любил ходить, если удавалось выкроить деньжат. И киножурналы, которые обычно показывали перед фильмом, нравились ему не меньше самой картины. Там можно было за несколько минут увидеть Тихий океан, Москву с Красной площадью, оленеводов в чукотской тундре, рыбаков на Балтике. И однажды показали Таллин, где когда-то жил специалист по
Товарищ, сосед по общежитию Славик Пызин тоже не хотел здесь учиться и обругивал запершего его в этот техникум отца. Отец у него работал агрономом в колхозе, мать разбилась в автокатастрофе. И отец хотел поскорее пристроить сына куда-нибудь, потому что с его новой женкой Славик был на ножах. Славик мечтал поступить в летное училище в Омске. Но надо было учиться еще два года, чтобы получить среднее образование. Ну а в сельхозтехникум, на агрономическое отделение сына агронома брали сразу… Его судьба напоминала судьбу Мишки. Они и сдружились, Малёк — кличка от фамилии Мальчакитов — и Пызя.
Но зрение у Пызи было неважное, один глаз косил, и ему приходилось носить очки. Он раздумывал мучительно, как вылечиться от косоглазия. И не верил, что это навсегда закрывает ему дорогу в небеса. А пока он не знал, как справиться с этой опостылевшей морокой: учением в сельхозтехникуме.
Ну, сбежать можно было в заповедник. Об этом ему Мишка прямо и сказал.
— Рабочими в лесной отдел пойдем, — говорил Мишка. — А вот как лечиться, не знаю… Глаза — сложные штуки. Не то что, вон, коленка — зашили там сумку, и все.
Славик начал расспрашивать, как все было. Мишка рассказал. И о своей любви к полетам на лыжах.
— Слышь, Малёк, так тебе тоже надо в летное! — тут же сообразил Пызя.
— Не-а, — убежденно отвечал Мишка, — мне в тайгу надо, в горы, зачем выше?
— Ну, на лыжах ты все равно привязан как будто к земле.
— Самолет тоже привязан, — сказал Мишка. — У нас Светайла, чуть что не так, не дает взлет или посадку, и все.
— Кто такая?
— Светайла? — удивленно спросил Мишка. — Начальница.
— Какая?
— Неба начальница! — выпалил Мишка и рассказал о Светайле. Даже предположил, что Славка мог бы со временем у нее и устроиться.
— Взлетку, чё ли, чистить?.. — уныло спросил Славик. — Да и школы-то у вас там нету?
— Нету, Пызя, — охотно и с радостью подтвердил Мишка.
— А как я среднее образование получу?
Мишка задумался. Можно было, конечно, снова отправиться в интернат к Станиславу Ильичу. Только сам он этого уже не хотел. Ну а друга можно и послать туда, с письмом Станиславу Ильичу. Или даже самому сопроводить туда Славика… Нет, опасно, да и стыдно перед Лучей.
На некоторое время эта идея была оставлена. В техникуме их звали Косой Пызя и Малёк Тунгус. Славик был крепышом, по утрам бегал, отжимался, приседал и подтягивался на турнике и чуть что бросался с кулаками на обидчиков. Но противников всегда было больше.
— В летном училище законы не такие, — убежденно говорил Славик, ощупывая ушибленную скулу.
— Откуда ты знаешь? — спрашивал Мишка.
Славик смотрел на него, как на малое дитя, хмыкал.
— Летчики, Малёк, — другой народ.
Заслышав гудение в небе, Славик умолкал, смотрел вверх, щуря косивший глаз.
— У эвенка — тайга, у пилота — небо, — сказал Мишка.
Славик удивленно взглянул на него.
— Сравнил уключину с крылом… Знаешь, сколько надо учиться, чтобы водить такие суда? Это ж пассажирский лайнер!
Мишка пожал плечами.
— Тайгу тоже надо понимать.
А потом добавил:
— И еще есть небесная тайга.
— Какая небесная?
— Не знаю, небесная.
— А чего говоришь?
— Я там не бывал, — ответил Мишка. — Бабка Катэ рассказывала. Небесная тайга с оленями.
— Сказочница она у тебя?
— Ага, — согласился Мишка. — Сядет у окна, закурит «Беломор» и начинает.
Славик ухмыльнулся. Вздохнул.
— Тут не сказки, а настоящее дело: сел за штурвал… — Славик сжал кулаки.
— Тоскуют руки по штурвалу, — напел Мишка. — Та-та-та… Одна у летчика мечта…
— А у тебя: самолет хорошо, пароход хорошо, а олень мой лучше! — парировал Славик.
— Зачем олени, когда есть лыжи, — ответил Мишка.
— А летом?
— Летом — лодка-моторка.
— Эх ты, Малёк! — Пызя шутливо ткнул его в плечо. — Ты хотя бы драться научился.
Поделиться книгой: