С той стороны дерева

Л ю б а (пронося блюдо с квашеной черемшой). Но у нас сегодня жарковато.

Катя принялась помогать хозяйке. Игорь Яковлевич, растирая руки с красноватыми костяшками и длинными пальцами, выразительно взглянул из-под нависающих кустистых почти белых бровей на супругу. Но та и не подумала присоединиться к женщинам. Приблизилась к тахте и потрогала толстое новое бежевое покрывало с рисунком, спросила зычно, откуда это. Люба ответила, что родители прислали ко дню рождения.

Т а м а р а (качая головой). Надо же! Прямо и поспело. Как это небесная канцелярша пропустила.

Все сдержанно смеются.

Т а м а р а. Ох, сдается мне, добром эта война не закончится. Что-нибудь, да будет.

М о г и л е в ц е в. Не пророчь.

Т а м а р а (иронично). Ты же игнорируешь эти домыслы?

Л ю б а (окидывая взглядом стол). Ну, вот… почти все готово…

Т а м а р а. А кого мы еще ждем?

Л ю б а. Юрченкова.

Т а м а р а. А… ленинградка не вернулась?

Шустов взглядывает на нее. Но Тамара обращается к Любе.

Л ю б а. Нет.

Тамара качает головой. Повисает тишина. В комнате пахнет черемшой, хлебом, мясом… И, наконец, приходит Юрченков.

Т а м а р а. Проверял пожарные щиты? Чердаки? Готовность пожарной команды?

Юрченков в ответ смеется. Сразу снимает пиджак, ссылаясь на жару. На нем белая рубашка, галстук, брюки в клетку. Шустов сурово смотрит на него.

П р а с о л о в. Да, у нас самая дружная пожарная команда: в одном лице.

Все садятся за стол, двигая стульями и табуретками.

Т а м а р а. Прекрасный стол.

Л ю б а (убирая прядь с разгоряченного лица). Вы еще ничего не пробовали!

Т а м а р а. А я пока говорю о столе, который сделал твой пекарь Петров.

Провозглашается первая здравица, все чокаются, выпивают.

Т а м а р а (беря ломоть хлеба и поднося его к лицу, нюхая с прикрытыми глазами). С чувством благоговения…

Ест.

И все закусывают. Тамара говорит, что недавно наткнулась в одной статье на целую дискуссию по этому поводу. Мол, как понимать благоговение. Петров тут же заметил, что лучшее определение — это смесь страха и уважения. Могилевцев сказал, что, наверное, знание и почтение. Прасолов предположил что-то религиозное. Катя с усмешкой на него посмотрела.

Ю р ч е н к о в (пародируя выступление Брежнева). С чувством глубокого благоговения…

Все смеются. Говорят о том, что вот-вот заработает “Орбита”, станет веселее. Поминают канадцев. Прасолов сообщает, что пока приезжает только арьергард. Хотят проверить, действительно ли тут можно снимать фильм. Могилевцева удивляется: что их интересует, заповедное дело или так называемые красоты?

М о г и л е в ц е в. Нет, Даррелла интересуют прежде всего звери. Он с детства в них влюблен.

Т а м а р а. Как некоторые в своих соболей.

Люба говорит, что могли бы снять — если им посчастливится увидеть — атмосферные явления: зависание каких-то странных предметов над Байкалом.

П е т р о в (улыбаясь). Они увидят эти предметы на столе.

Л ю б а (с легким возмущением). А ты сам не видел?

М о г и л е в ц е в (пошевеливая белесыми бровями). Свет и атмосфера слишком изменчивы и обманчивы.

Л ю б а. Нет, но мы же видели зимой шар над морем? Светящийся.

М о г и л е в ц е в (мягко). Здесь надо учитывать различные обстоятельства, и прежде всего иметь информацию оборонного ведомства, атмосфера в их распоряжении, и даже космическое пространство. Вообще, раньше в небесах предпочитали видеть колесницы, великанов, змеев. Сейчас — технику из фантастических романов и человечков с антеннами на носу и голове.

П р а с о л о в. Пусть снимают Байкал и радуются. Тут особого дара не надо. И выдумывать нечего. Все как есть.

Ю р ч е н к о в. А все-таки любопытно, что Байкал никому не дается.

К а т я. Это как?

Ю р ч е н к о в. Ни художникам, ни поэтам. С музыкой проще, можно позаимствовать, например, у Баха — его фуга ре минор вполне подойдет для Байкала.

Л ю б а. Бах? Орган? Нагоняет на меня страх.

П р а с о л о в. Но и Байкал…

Л ю б а. И тоску.

К а т я. А может, здесь нужен другой вообще инструмент, “голос флейты нежный”?

П р а с о л о в (снисходительно). Ты еще плохо знаешь Байкал.

М о г и л е в ц е в (пошевеливая глухариными белесыми бровями). У эвенков были флейты из птичьего горлышка. Но скорее для шаманских дел, чем для музыки.

Катя победоносно посмотрела на Прасолова.

Ю р ч е н к о в. А интересно, есть ли связь между птичьим горлышком и органом? Что такое орган, как не поставленные вертикально флейты различных размеров?

П е т р о в. То есть линия птицы — это орган.

Могилевцев со слегка зардевшимися щеками оборачивается к Петрову.

П е т р о в (обращаясь к нему). Способ мышления — линиями. Линией двухмерного будет трехмерное, трехмерного — четырехмерное. На первый взгляд абсурдно, а когда подумаешь, выявляется связь.

Ю р ч е н к о в. Тогда лучше сказать, что линией птицы будет Бах. Он для птицы четырехмерен. Как и его музыка.

П е т р о в. А Бах действительно лучше всего подходит…

Т а м а р а (с иронией). Байкальский композитор! Вы предложите эту фугу его канадцам, пусть озвучат.

П е т р о в. Бах универсален. Как и вообще музыка.

Смотрит на Юрченкова.

Ю р ч е н к о в (начинает с неохотой, но понемногу воодушевляется). Ну, в общем, да… Можно менять названия композиций без особого ущерба… Если еще отличишь траурный марш от марша энтузиастов, то хор ведьм от хора доброй свиты — никогда. Если не знать языка, конечно. Но обычно слова трудно разобрать, важна мелодия, которую ведут голоса. Ну, к примеру у Пёрселла в “Дидоне и Энее”, там хор ангельски звучит. А что поют эти прекрасные женщины?

Л ю б а. Что?

Ю р ч е н к о в (изображая невинность). Милыми голосами: “Наша злоба темней, чем царство теней, и слишком ужасна для солнца лучей”.

Л ю б а (смеясь). Вот змеюки.

Ю р ч е н к о в. Там есть скверные стихи, но музыка их преображает.

П е т р о в. Некоторые режимы существовать не могут без музыки. Как много маршей было в Германии у фашистов. Или в Китае сейчас. Ну и у нас любят.

К а т я. Это что-то о несчастной любви? Опера?

Ю р ч е н к о в. Да.

Т а м а р а (взглядывая на Петрова). Но мы прямо сейчас можем послушать свою музыку.

Могилевцев к ней присоединяется. Люба приносит гитару, Петров берет ее, подстраивает, перебирает струны, по его лицу блуждает улыбка. Шустов смотрит на картину в простенке. Петров играет фламенко. Шустову жарко, и он нечаянно расстегивает пиджак.

Т а м а р а (аплодируя). Но это никак не музыка Байкала.

К а т я (восхищенно). Вот это да!..

Т а м а р а. Слишком знойная.

Юрченков и Шустов встают, намереваясь выйти покурить. Тамара замечает, что лесник подпоясан веревкой. Когда курильщики выходят, Тамара прыскает и всем сообщает, что лесник-то, наверное, толстовец — веревкой подпоясан. Петров говорит, что это напраслину возводили на Льва Николаевича, у Репина он подпоясан ремнем, и никаких веревок не носил на манер Франциска Ассизского. Могилевцев вспомнил анекдот про Толстого: сидит Лев Николаевич на террасе в льняной рубахе, подпоясанной веревкой, босой, пьет чай, читает газету; входит лакей в расшитом золотом камзоле, в сафьяновых сапогах, в белых перчатках и объявляет: “Ваше сиятельство! Пахать подано!”

Все смеются. Юрченков с Шустовым возвращаются. Все глядят на лесника, но пиджак его уже застегнут.