С той стороны дерева

— Иногда мне мерещится, что Светайла всюду развешивает уши, — сказала Люба, быстро окидывая взглядом кухню. — Или недавно здесь была.

Я кашлянул и признался, что так и есть, Светайла заходила, и я так и не понял, зачем.

— Да ты че?.. — Люба удивленно глянула на меня. — Приходила? Ну, это она как пить дать нацелилась на квартиру. Сейчас у ее Лизки появился муж, и им там, конечно, тесно. — Она сняла с языка табачинку. — Берет с ребенком… Ты обрати внимание, на кого он похож.

— Кто, Леша?

— Да малец!

— Все дети похожи друг на друга.

Люба усмехнулась.

— А этот — на Романа.

Я взглянул на нее.

— Да, да, — откликнулась Люба, — одинокого волка… одноногого теперь… и жалкого, в общем.

Она взглянула на часы и заторопилась в контору, пообещав потом еще рассказать о Светайле и местных нравах.

У меня не было большого желания вникать в эти подробности, они казались мне скучными. Чей ребенок у Лизы? Какая разница. Это не имело отношения к горе Бедного Света. К тому, что там было, что открылось мне… ну, может, и не тогда и не там, а, например, на кордоне, но я решил все откровения обрушить на голову героя там — как ночной свет и снег. И только это казалось мне настоящим. И по вечерам я пытался все это описать. Голова у меня пылала, как макушка кедра днем у забора.

А в обычном мире родители ждали своих чад. Директор запросил спецрейс. В интернате у него училась дочка. Жил он один. Жена — в Москве. Но дочка почему-то здесь. Вообще, я заметил, что жители этого поселка были довольно легки на подъем. Почти у всех на большой земле были дома, квартиры, комнаты, зачастую — на другом краю советской ойкумены, но это никого не смущало. Время от времени кто-то улетал на неделю-другую в Москву, Киев, Днепропетровск или Вологду проверить свое жилье или проведать родных; особенно удачливым удавалось получить командировку у директора в свои пенаты. Жители любили всякие разъезды, бывало, просто за бормашом для рыбалки в Нижнеангарск на старом мотоцикле “Урал” — по ледовой дороге. Иногда пропадали на несколько дней. Даже директор. Он отправился в Нижнеангарск по какой-то надобности и исчез. Через полторы недели позвонил из Улан-Удэ. “Нашелся!” — объявила Люба. Еще через пару дней вернулся. За бормашом отряжали делегатов. В марте два лесника поехали, им выписали командировку, через три дня вернулись ни с чем. И ходят тихо, ничего никому не говорят. На них накинулись: где, что? Не разрешили, говорят. Как? Кто? Колхоз, где это озеро находится. Позвонили в колхоз. Что же это вы не даете? Оттуда отвечают: да пожалуйста, но только официально, такие теперь правила, чтобы упорядочить, а то, мол, ну, сами понимаете. Лесничий к этим гонцам: так у вас же были командировочные листы? Вы же могли официально? Те мнутся, молчат. Наверное, житье на этом берегу накладывает все же отпечаток. Может, с запуском “Орбиты” что-то изменится. Так наверняка думали многие.

А пока как праздника ждали детей. Я слышал краем уха рассуждения шофера Панова: эх, надо переселяться в Нижний или Байкальск, а то ведь вырастет парень и потом скажет, что ж вы, сволочи, мурыжили меня по интернатам? У всех родителей была эта тоска. В эти предканикулярные дни родителей можно было узнать по глазам.

И вдруг прошел слух о каком-то циркуляре, якобы полученном Светайлой, запрещающем брать пассажиров на спецрейсы. Все заволновались. И, не выдержав, отправили делегацию в поселковый аэропорт — большую избу с флагом, антенной, напичканную аппаратурой. “Да, — заявила Светайла торжественно, как на присяге, — инструкция есть, получена”. Депутация попросила предъявить ее. “А кто вы такие?” — спросила Светайла. Родители бросились к директору. Он пригласил Светайлу к себе. Но та лишь усмехнулась и не пошла. “Надо — сюда приходите. А у меня вопросов нет”. И директор вынужден был пойти. Конечно, за своей дочкой он мог послать машину. Но что скажут остальные? А детей в поселке было семнадцать. Всех не привезешь. Да и опасное это мероприятие — езда по трещинам Байкала. И Светайла снизошла, продемонстрировала директору инструкцию. Тот прочел и заявил, что это абсурд, как же не брать людей, если именно ради них спецрейс и заказывается? “Люди должны летать обычным пассажирским рейсом, — ответила Светайла. — Таковы правила”. Директор разъярился: “Да плевать я хотел на ваши дурацкие правила! Правила ради людей, а не наоборот. А у вас, Светайла, наоборот”. Та спокойно: “Что наоборот?” Директор, тоже стараясь успокоиться: “Всё. Абсолютно всё”. Светайла: “А вы не переходите на личности, Вениамин Леонидович”. Директор: “Что же делать, если личность сама переходит все границы!” Светайла: “Чья это личность?” Директор: “Ваша!” Светайла: “Вы своих медведей пасите. И лесников, браконьеров и алкоголиков. А в воздухе вам нечего делать”. Директор даже поперхнулся, так странно и сильно это прозвучало. “Инструкция будет выполняться”, — твердо добавила Светайла.

Чисто шекспировский момент, заметила Люба, пересказывая эту сцену.

Я сказал, что угощу ее чаем, сунул кипятильник в банку. Люба закурила.

— Светайла вообще себе на уме, — сказала она. — Иногда мне кажется, что у нее с этим умом не все ладно. Как-то я видела, она корыто упустила на речке, полоскала белье — и зазевалась, а там же течение. Но можно было, наверное, побежать, жердь схватить — рядом загон… Ну, как-то подсуетиться. Нет. Спокойно смотрела, провожала глазами… Мне сверху показалось даже, там кто-то лежит. — Люба улыбнулась. — Белье, конечно. Но было такое впечатление.

Я не знал, что сказать ей на это.

— В ней ведь эвенкийская кровь есть, — добавила Люба. — Здесь они раньше жили, одни эвенки, тунгусы, как их называли. Родовые земли. Ну, Светайла-то наполовину. А Кеша с Зойкой Мальчакитовы — чистокровные. И Мишка, естественно.

Я заварил чай, поставил кружки.

— Вот что ее заставляет со всем поселком бодаться? — спросила Люба. — Мой Петров говорит: кровь. А я думаю — дурная голова. Мало ли что там было во времена царя Гороха. Не мы же с тобой их отсюда выгоняли. Царь распорядился: устроить заповедник. Успел распорядиться. Через год его самого шугнули. А теперь тунгусы, может, нас всех выпирают. Тебе еще не рассказывали тут про молодоженов?

— Не рассказывали, — ответил я. — Про Женю и Димку?

Люба покачала головой.

— Нет. — Отхлебнула крепкого чая с усмешкой. — Я Кристинке не хотела рассказывать, зачем пугать. Она хоть и храбрилась, а… все мы, бабы, одинаковы, с любым складом ума — музыкальным, физико-математическим или бытовым. Так слушай.

И Люба поведала историю молодоженов.

Морзянщик

Они были приезжие оба, здесь познакомились, Стас и Юля, он работал помощником лесничего, она лаборанткой в научном отделе. Поженились. Расписываться летали в Нижнеангарск, привезли оттуда ананасов, вина “Токай”. Свадьба была тихой, свой круг: подруги с метеостанции, Петровы, Прасолов. Петров играл фламенко, вместе с испанским он изучал эту сложную музыку буквально на слух — по радиостанциям. Когда в поселке появился новый беглец Юрченков, Петров получил настоящие ноты фламенко. Юрченков списался со своими таллинскими друзьями — и они прислали. И Петров заделался едва ли не профессионалом.

Поселились молодожены в тесной квартирке, буквально в одной комнатке без кухни, через стенку пекарня и медпункт, в доме на отшибе, над речкой.

…И перестали спать. Кто-то методично отнимал сон у них. Ну, ясно, и любовь не убаюкивает, но тут еще было другое. В одно и то же время со стороны медпункта раздавался тихий, вкрадчивый стук. И рано или поздно они просыпались и слушали. Сначала смеялись, говорили друг другу: “Наш сверчок!” Потом уже и без стука просыпались, лежали и ждали… И кто-то как будто костяшкой пальца принимался постукивать, начиная с ног молодых и медленно двигаясь к изголовью кровати. Стас сравнил это с азбукой Морзе. И даже постучал в ответ. Но с той стороны не обратили никакого внимания, продолжая тупо выстукивать в одном ритме. Длилось это обычно минут пятнадцать. Потом все стихало. Но молодые долго не могли уснуть. Утром в конторе Стаса встречали шутками: лицо у него было помято, глаза красные; научные сотрудники выговаривали Юле за путаницу в работе: она клеила ошибки, надписывая папки, теряла гербарии. Днем они приходили в себя — молодость пластична. Юля оживала, смеялась. Лесники засматривались на нее. Девушка искрилась любовью. Да и Стас выглядел молодцом. Иногда они приглашали кого-нибудь в гости. Юля пекла шанежки, Люба ее научила. О странных стуках они упоминали вскользь, с шутками. И, проводив гостей, смотрели друг на друга и начинали тут же за столом обниматься, Юля стаскивала свитер, лифчик, и железная кровать у них пела, даже с улицы было слышно.

Счастливые, они засыпали, позабыв обо всем.

А глубокой ночью раздавалась старческая морзянка. Да, почему-то они ее так называли. Стук костяшки действовал на них гипнотически. Они лежали как истуканы и слушали. Однажды Стас что-то выкрикнул. И стук прекратился… чтобы возобновиться через минуту. Наконец Стас не выдержал, натянул штаны, набросил телогрейку и вышел. Обошел дом, видя внизу речку, приблизился к крыльцу медпункта. На двери висел замок. Он дернул холодный увесистый полукруг железа. Дужка не подалась. Тогда Стас прильнул лицом к стеклу и увидел медпункт: белую печь, стены, стеклянные шкафы, лежанку, стол, стулья. Никого там не было. Вот только за ширму, где раздевались посетители, он заглянуть не мог. Стас прислушался. Вернулся. Спросил у девушки: ну, что, слышно? Нет, было тихо. Он разделся, лег, выпив прохладного чая. И только оба стали задремывать — как стук возобновился. Юля сжалась и заплакала. “Черт возьми!” — крикнул помощник лесничего и заколотил кулаками по стене.

На следующий день Юля пригласила Любу к себе и все рассказала. Через нее молодые хотели выйти на медсестру Тамару, жену Могилевцева, зная, что Петровы с семьей ученого дружны, — и заполучить на ночь ключ от медпункта. Только сделать это надо было таким образом, чтобы Тамара не догадалась, в чем дело. Люба изумилась. “Вы че, Могилевцеву подозреваете, ребята?” Нет. Просто им не хотелось выглядеть дураками в глазах поселка. Это во-первых. А во-вторых, нельзя было спугнуть и того, кто этим балуется. “То есть вы думаете, кто-то проникает в медпункт, потом его запирают, и все начинается?” — спросила Люба. Да, именно так они и считали. Люба задумалась. Задача была трудная. “Стянуть у Тамары на ночь ключ?” Ребятам хотелось помочь. И Люба решила попытаться. Пошла в гости к Могилевцевым, битый час просидела, разбирая текущие проблемы, но так и не сумела узнать, где у медсестры хранится запасной ключ, хотя и всячески подводила разговор к этому, придумывая историю с утерей собственного ключа от директорского кабинета… “Не вышло”, — сказала она и посоветовала вот что попробовать: понаблюдать. Стас принял это к сведению. Но дом стоял на открытом месте, правда, недалеко находилась конюшня. Ее не запирали. Стас по лестнице поднялся на чердак и там устроился, выбив для обзора доску и постелив охапку сена. Наблюдательный пункт он занял в ночь с субботы на воскресенье, чтобы иметь возможность днем отоспаться. С собой взял фонарик. Юля наотрез отказалась оставаться дома одна, она хотела пойти с мужем, но кто тогда будет слушать? И Люба согласилась побыть с нею. Ей и самой было интересно. И они сидели с Юлей, тихонько пили чай, Люба курила, потом прилегли, слушали, пытались уловить любой звук… и уснули. Утром их разбудил хмурый Стас, он не сомкнул глаз ни на минуту. “Ну, че?” — спросила Люба. “А у вас?” — спросил нетерпеливо он. Юлька зевнула, потягиваясь: “Как в вакууме”. Стас кивнул. И он никого не видел, кроме кошек и пьяного Андрея, спустившегося к реке, а потом поднявшегося, — наверное, утолял жажду или окунал голову, чтобы протрезветь.

Днем Стас отсыпался. Ночью хотел снова занять свой пост, но Юля упрямилась, не оставалась одна, а Любу звать им уже было неудобно. И Стас не пошел, сидел дома. Полночи было тихо. Потом он уснул. И очнулся под утро — от вкрадчивого стука. Юля уже не спала.

“Как же так? — спросил Стас. — Кто это может быть? Кому вообще это надо — не давать нам спать? Мешать жить?” Юля ему отвечала, что Люба говорила о дочке Светайлы, которая только что вернулась из Улан-Удэ, где жизнь у нее не задалась, и Светайла нацелилась на эту комнату: так ей быстрей здесь какой-нибудь мужичок сыщется. “Так кто это? Светайла? Или ее дочь?” — спросил Стас. Утром он хотел пойти прямо к ним, но Юля его отговорила: это же очевидная глупость. “Ну, как хочешь, — сказал Стас, — а ночью я буду следить”. И с наступлением темноты отправился на свой наблюдательный пункт, оставив Юлю трястись от страха. И уже глубокой ночью увидел, как от дома вдруг отделилась фигура и быстро двинулась по направлению к конюшне. Внизу фыркнула лошадь. Стас вытаращился во тьму. Силуэт остановился внизу. Послышался голос Юли: “Стас!” В нем было отчаяние. Стас быстро спустился. Юлю вынудила бежать старческая морзянка. Они пошли к дому. Стас в бешенстве дернул запертую на замок дверь медпункта, грохнул кулаком по доскам. Он готов был выломать дверь. Или выбить стекло. Юля еле его успокоила, увела в комнату. Но и сама-то была не в себе. В комнате было тихо, только тикал будильник. Они напряженно слушали.

На следующую ночь стук повторился.

“Я опечатаю замок!” — осенило Стаса. И он тут же выскочил на улицу и заклеил замочную скважину хлебным мякишем. Теперь надо было не пропустить время появления медички Тамары. И как-то умудриться проверить замок. Но под утро всех сморило. И они спали, пока забеспокоившийся лесничий не пришел к ним, застучал. Они проспали работу. С лесничим Стас должен был плыть на моторке на мыс, размечать площадку для прибывающих через неделю военных топографов. “Да ты что, перепил? — недовольно спросил лесничий, глянув на бледное лицо с черными кругами под глазами. — Или заболел?” Стас сослался на бессонницу. “Ну-ну”, — отозвался лесничий, поглядывая на Юлю и усмехаясь. Они отправились на мыс. И уже на подходе к берегу, готовясь выскочить и перехватить лодку, потянуть — по морю шла волна, — Стас оступился и вылетел за борт, нахлебался воды, но успел вцепиться в веревку, брошенную лесничим, — глубина там большая, дно резко уходит вниз. Лесничий вытянул его с матюгами и чуть было не побил.

После этого Юля решила сама пойти к Тамаре и все рассказать. Та внимательно выслушала и заметила, что вообще-то надо было молодым брать отпуск, не зря же придуман медовый месяц, ехать куда-нибудь. Они и собирались, но позже, чтобы взять полноценный отпуск, — а для этого надо отработать год. “Ну, со свадьбой бы не спешили, — сказала Тамара. — Да тут, видно, по пословице: невтерпеж… Но зачем вам ключ? Утром я сама отпираю, вхожу и никого там не вижу”. Юля подумала, наморщив лоб. Голова у нее все последнее время была тяжелая, сказывалась бессонница. “Может, я туго соображаю, — проговорила она, — но… кто-то способен проникать туда и без вашего ключа”. Тамара подняла брови: “Это как же?” Юля ответила: “Ну, с другим ключом… Или — с отмычкой…” Нет, Тамара отказалась дать ключ и посоветовала пить на ночь валерьанку и вставлять в уши вату. Но сама ночью взяла и пришла в медпункт; она хотя и была женой видного ученого, но к этому фольклору — как называл эти вещи ее муж — относилась не только с любопытством, но и с полной серьезностью. Муж ее в это время был в тайге, так что объясняться с ним не пришлось. Она устроилась на кушетке и некоторое время бодрствовала, слушала скрип и стон пружин из-за стенки, улыбаясь в темноте, потом крепко уснула. На следующий день она как бы невзначай встретила Юлю, идущую домой на обед, и поинтересовалась, выходил ли морзянщик этой ночью в эфир? И девушка ответила, что нет. Торжествующая улыбка сошла с продолговатого лица медички. “Совсем ничего?” — спросила она. Юля кивнула. Тамара задумалась.

Вечером к молодым пришла Люба. И вручила ключ. Тамара уже догадалась о цели того ее визита и сама заговорила с ней на эту тему. Поинтересовалась ее мнением на этот счет, мол, не слишком ли она рискует, доверяя молодым? Люба ее уверила, что ничего страшного не произойдет. Не заберутся же молодые в медпункт, чтобы напиться там спирту. Что ж, Тамара согласилась. И вот он — ключ. Стас схватил ключ. Обычный металлический, потемневший от времени, с бородкой и бороздами. “Но только, — сказала Люба, — если это окажется кто-то… Ну, например, Лизка, ты же понимаешь, что нельзя брать через край?” Стас ответил, что все отлично знает и вполне контролирует себя. На этом и расстались.

Утром Люба, поспешно накормив завтраком семью, кур, кота, поросенка, заторопилась на работу, а по пути свернула к молодым. Они предложили ей свежезаваренного чаю. Люба залюбовалась ими. Девушка была светла и голубоглаза, парень смугл и черноволос; лица умытые, бликующие светом из двух окон — одно выходило на поселок, другое на море, затопленное синевой, и эта комнатка с печкой, столом и железной кроватью была такой байкальской горницей, о которой можно только мечтать или видеть в тревожных снах; здесь царили молодость и счастье, как в какой-нибудь сказке. Люба стряхнула с себя очарование, отказалась от свежезаваренного чая и спросила, каков результат.

“Тихо!” — в один голос откликнулись молодые. “Что же это значит?” — недоумевала Люба, переводя взгляд с одного лица на другое. Стас предположил, что, возможно, информация просочилась и морзянщик залег на дно. “Но как?” — спрашивала Люба. О ключе знали только четверо: молодые и Тамара с Любой. “Хорошо бы оставить ключ на какое-то время у нас, если есть запасной”, — сказал Стас. Люба ответила, что это надо еще обговорить с Тамарой, пока ключ пускай будет у них, — и ушла.

Днем девушка приготовила обед и ждала Стаса, он немного опаздывал, наконец пришел, они принялись целоваться… потом все-таки уселись за стол, взяли ложки, щурясь слегка от яркого озерного света, затопившего комнату, — замерли: внезапно в комнате стало темно. Стас глянул на одно окно — закрыто ставнями, на другое — ставни… С грохотом вскочил и выбежал на крыльцо, скатился по нему, побежал вокруг дома, озираясь, — ни живой души. А ставни прикрыты. И ветви лиственницы не шелохнутся. Стас даже задрал голову и глянул в чистое небо. Может, оттуда пал вихрь? Он открыл ставни, увидел, что там есть на обратной стороне ржавые крючочки, накинул их на гвоздики в стене, оглянулся на выходящую девушку: лицо ее было бескровным.

Тамара разрешила держать ключ еще.

Но следующей ночью морзянщик переместился в хлебопекарню.

Молодые снова перестали спать, ходили, словно пчелами покусанные — опухшие. Медовый месяц, посмеивались жители. Девушка зевала и спотыкалась. Бабы позвали ее за ягодами, дескать, подкрепляться витаминами надо в такую пору. И она, поколебавшись, пошла. Собирали чернику за речкой. Перешагивая кочку, Юля запуталась в траве и рухнула плашмя, встала на колени, вскинула руку с ладонью, насквозь пробитой сучком. Бабы заорали, подхватили ее под руки, повели назад.

Тамара сначала сделала ей обезболивающий, потом уже принялась сучок извлекать. На следующий день руку разнесло, хотя Тамара все обработала, противостолбнячный укол сделала. Вызвали санрейс. Увезли в Нижнеангарск. Стас остался один. И ночью в хлебопекарне морзянщик — или это была баба? — принялся не только постукивать по стене, но и тяжко ходить, скрипя половицами, сипло покашливать, двигать железную заслонку. Стас схватил топор. Широкие окна открывали всю хлебопекарню: печь, бадьи, горка железных форм, дрова, кочерга — все было как на ладони.

В те годы хлеб выпекали Зоя Мальчакитова и еще одна женщина, приезжая.

Никаких женщин Стас не увидел, вообще никого. На двери замок. Недолго думая, он стал его сбивать… Грохот услышал главный лесничий, вышедший помочиться с крыльца, — хотя жена-бухгалтерша его за это ругала: че ж ты как кобель и т. д., — но он не мог избавиться от этой дурной привычки, настаивая даже на своем лунатизме, остаточном, с детства, мол, он выходит в полусне, так что его бухгалтерше оставалось только посыпать у крыльца хлоркой, чтобы отбить запах. Тут он очнулся окончательно, быстро оделся, схватил кобуру с пистолетом и поспешил к пекарне, бросив на ходу перепуганной жене, что воры пришли за сахаром и маслом.

“Стоять! — крикнул он полуодетому взломщику с топором. — Бросай оружие!”

Стас обернулся и посмотрел на него дико.

Дело замяли. Юле рану вычистили, зашили, опухоль спала, и, когда она вернулась, молодые перешли жить на метеостанцию к подругам, но временно: вскоре подали заявление об увольнении. Директор подписал. Россказням всяким он не верил, а держать на работе потенциального вора не хотел. И не только он один так считал, находились и другие. Хотя большинство молодых не осуждали, женщины понимающе вздыхали, мужики помалкивали, задумчиво курили.

Могилевцев вынес следующий вердикт: дом старый, каждый день печь в хлебопекарне раскаляется до предела, внизу вечная мерзлота, вот дерево и говорит, и дышит.

Петров же сказал, меланхолично перебирая струны гитары, что вокруг молодоженов сама действительность волнуется и искажается, и помянул последнюю строчку Данте о силе, движущей светила. Что уж говорить о ставнях и бревенчатых стенах. Люба возразила, что это как-то нелогично. Петров спокойно согласился.

Примерно это рассказала мне Люба и, пожелав упорства, ушла; а я, обдумывая услышанное, вечером взялся за продолжение “Первого снега” и вдруг вспомнил Еврипида. История молодоженов странным образом перекликалась с “Вакханками”. Я раздумывал, как ввести туда Еврипида; впрочем, донимали меня и сомнения, не слишком ли это диковинно: эллины и тунгусы? Откладывая ручку, я вставал, закуривал, ходил по комнате, освещенной керосиновой лампой. По черным окнам перемещалось мое отражение. Вот так же по тетрадным страницам передвигался другой мой двойник. И это удивляло меня больше любых зримых чудес. Я чувствовал себя немного этим Стасом, я видел заспанное лицо его жены. И вообще, когда я услышал суждение Петрова, то сразу подумал о нас с Кристиной… нет, только о себе… я не знал, любит ли меня Кристина… Но я ощущал, как реальность вихрится, вот что. И особенно сильно — сейчас, в эти одинокие ночи и дни. И мне уже было ясно, что за этим я сюда и притащился, одолев обстоятельства и действуя вопреки разумным доводам. Зачем? — прямо спросил я себя уже глубокой ночью, пошатываясь от усталости, и, не найдя ответа, рухнул на койку и тут же уснул.

Утром я пошел за водой. Из этого дома ближе было ходить на речку, а не на море. Пустые ведра покачивались в руках, но мне казалось, что они полны. Зачерпывая быстро бегущую к морю воду, я вспомнил о рассказе Любы, представил уплывающее корыто и подумал, что как раз неясное присутствие Светайлы я и ощущаю иногда в доме. Надо навешивать замок на дверь.

Поднимаясь по крутому берегу, я видел кроны корявых лиственниц в небе, а когда взошел и обернулся, то увидел и синевато-белесые мартовские горы над тайгой. Где-то плавал невидимый ворон, крумкал.

И я внезапно почувствовал тоску.

Кристина никогда уже сюда не вернется, — вот что понял я. Она вышла отсюда в какой-то другой мир. А мы все остались здесь. От несоответствия этих миров у меня чуть не треснула голова.

Это был какой-то взгляд со стороны.

Вечером я снова думал об этом, лесник, сидящий у лампы в доме на берегу набухшего моря. Или уже не вполне я. Блаженное и страшноватое чувство раздвоения владело мной.

Здесь появился кто-то еще, некий летописец, что ли, ведущий свои записи Керосиновой лампы.

И у него — у меня — слегка цепенел затылок от чувства невесомости и блаженной свободы этого пространства — слова.

Глава двадцать третья

Поселок негодовал: Светайла отказывалась принимать спецрейс, ссылаясь на инструкцию. И в назначенный день дети не прилетели. Директор связался с Улан-Удэ. Оттуда пришло разрешение принять спецрейс. Светайла погрозила дойти до министерства. Директор посоветовал ей там и оставаться.

Но погода испортилась, пошел снег, видимость упала, окружающие горы потонули в пелене. Остался лишь мирок из двух десятков домов — или их было чуть больше, разгороженных заборами. Светайла с улыбкой сказала в магазине, ни к кому не обращаясь: “Министерство само пришло”.

Народ роптал.

Кто-то плеснул солярки в колодец Светайлы. Весть разлетелась по поселку, радуя всех жителей. И теперь ее муж ходил с ведрами далеко на речку. Его провожали из окон злорадными взглядами.

Детей привезли с опозданием в двух “Уралах” с обогреваемыми фургонами, директор обещал начальнику мостостроительного отряда летний отдых на Северном кордоне — на недельку; но кроме этого машины были заправлены бензином в обратный путь из запасов ГСМ заповедника.

Николай, начальник “Орбиты”, на днях обещал ТРАНСЛЯЦИЮ. Все успевшие обзавестись телеящиками с трепетом ждали этого момента. Экраны “Рекордов”, “Горизонтов” и “Радуг” были уже несколько раз протерты, для них расчистили удобные места. И хозяева, проходя мимо, мельком взглядывали на них и — видя свое неясное отражение, какие-то блики от сервантов, у кого они были, набитые посудой, — испытывали ребяческое волнение. Да, это чувство можно было назвать каникулярным. И Николай Александрович (вдруг тут же вынырнуло его отчество) был начальником этих сладких каникул.

Портнов расстраивался и взирал на Николая как на конкурента. Раньше он всегда перевыполнял все планы и получал призы, премии и благодарности, его клуб считался образцовым только потому, что жители от скуки по десять раз смотрели один и тот же фильм. Теперь все должно было измениться. И, не дожидаясь худшего, Портнов сам ушел и подал заявление о переводе на работу трактористом, на большой земле он когда-то работал в колхозе.

Директор обрадовался. Он всегда считал, что в поселке слишком много всяких почтарей-писарей, к бумажкам все льнут, как говорила смотрительница источника Зина, будто мухи на ленту. И заявление подписал. Место в клубе стало вакантным. Люба сказала, что у нее есть кандидатура. Директор ответил, что он догадывается, о ком речь, и просит Любу не беспокоиться, он не мальчик и повидал на своем веку людей. Люба попробовала возражать, она просила все-таки подождать еще немного, ведь трудовая книжка Кристины здесь. Директор не хотел слушать. “Как будто здесь не бросали свои трудовые книжки. Или не просили потом выслать. Ты, кстати, знаешь ее адрес?” Люба сказала, что знает. Но это была неправда. Адреса Кристины никто не знал. В трудовой его не было.

Люба забирает очередные приказы, уносит к себе перепечатывать и подшивать в папки. Печатает и раздумывает, не пригласить ли директора на день рождения. Не приглашает, знает, что никому это, кроме Тамары, не понравится. А вот лесника Шустова она зовет. Заходит к нему по дороге с работы.

Шустов допоздна сидит перед окном за столом, на окнах нет ни штор, ни хотя бы занавесок. Тот, кто идет мимо, видит его освещенное керосиновой лампой лицо. Шустов порой отрывается от тетради и слепо глядит во тьму.

В доме Петровых горел свет.

Гостей встречала сама именинница в темных брюках — в поселке женщины предпочитали эту одежду юбкам — и в желтой приталенной блузе с открытым воротником; волосы были немного подвиты и убраны в хвост; синие тени отлично переходили в живительную синеву глаз. Прасолов смутился, глядя на нее.

К а т я (дергая Прасолова за лацкан пиджака). Очнись.

Л ю б а (принимая кедровую ветвь и шариковую ручку в футляре от Шустова). О, оливковая ветвь!.. Но ее надо припрятать, пока мой идальго не увидел.

Появляется и сам Петров в светлом джемпере, мягких брюках, чернобородый, курносый, улыбчивый. Люба сует кедровую ветвь в валенок под вешалкой. Петров пожимает руки Прасолову, Шустову. Катя сама подает ему руку. Прасоловы дарят Любе плетеную вазу, полную шоколадных конфет.

Люба тут же съедает одну конфету.

Гости входят в большую комнату. Здесь просторно, у стены широкая самодельная тахта с накинутым покрывалом, вдоль другой стены самодельная книжная полка до потолка, туго набитая книгами, а сверху заваленная журналами, газетами и какими-то бумажными трубками, наверное, картами, а может, листами ватмана с чертежами или чем-то еще. В простенке между широких окон висит небольшая копия, на которой изображены букет сирени, часы в деревянной оправе, какие-то склянки на столе, укрытом белой скатертью; часы показывают без одной минуты одиннадцать; дальше виднеется край окна, ослиная морда у изгороди на картине.

Посреди комнаты большой овальный стол. Тоже самодельный, но удивительно правильной формы. Стол накрыт кофейной скатертью и заставлен пустыми тарелками, в большом деревянном блюде горка хлеба, от него исходит сильный дух.

Прасолов тянет носом, поправляет очки, оглядывается на щекастую Катю.

К а т я. М-м…

Л ю б а. Мой Петров сегодня выполнил спецзаказ, специально начал выпечку позже, так-то хлеб готов в полдень. Ну, а сегодня поздний — он еще теплый.

Шустов косится на книжную полку, разглядывает корешки: Платон, Сервантес, Достоевский, Торо, Хименес, Хлебников, Маяковский, Лосев, Кант, Шеллинг, Толстой…

Появляются новые гости — Могилевцевы. Игорь Яковлевич тихо со всеми здоровается, у него мягкий голос. Тогда как у его жены, смуглой высокой медсестры Тамары, голос грудной, но очень сильный, звучный, как у оперной певицы. Да она чем-то и напоминает какую-то примадонну: смотрит пристально-властно, ломает брови, величественно жестикулирует.

Т а м а р а (после всех приветствий, поздравлений обращает внимание на лесника у книжной полки). Вот, сразу ясно, что у лесников ненормированный рабочий день и они всегда на службе. А люди удивляются, почему им дают такой большой отпуск. Смотрителям птичек с цветиками.

Шустов слегка краснеет. Он надел форму: синий шерстяной пиджак и брюки; в общем, приличный пиджак, только на рукавах желтые эмблематические дубовые листья; да, брюки ему великоваты в поясе, и пришлось подпоясаться веревкой: портупея, оставленная его другом Валеркой, не лезла в проемы.

Л ю б а (взглядывая на Шустова). Очень даже элегантный молодой человек.

Т а м а р а. Конечно, чистая шерсть.