С той стороны дерева

Т а м а р а (манерно). Он был нищий?

П е т р о в. Кто?

Т а м а р а (прикрывая рот, но говорит громко). Франциск.

М о г и л е в ц е в. Очень симпатичная фигура. Беднячок. Простец.

Т а м а р а. Толстовец, что ли?

П р а с о л о в. Это Толстого можно скорее назвать его последователем.

М о г и л е в ц е в (щурясь от удовольствия). Читал проповедь птицам.

Т а м а р а. Блаженный? Дурачок?

М о г и л е в ц е в. Святой у католиков. Чтение птицам — далеко идущий жест.

Т а м а р а. А по-моему, клоунада, если это правда.

М о г и л е в ц е в. Таким образом, на птиц он распространил христианское право.

П р а с о л о в. Нам бы его клоунов в заповедник на службу.

Петров и Могилевцев глядят на него с улыбкой. Эта мысль им явно по душе.

Ш у с т о в (слегка волнуясь). Можно было бы набирать местных, эвенков.

П р а с о л о в. Да где они?

Ш у с т о в. Севернее. Туда их вытеснили.

Т а м а р а. Это тунгусы? Да они же есть у нас. Один Мишка чего стоит.

П р а с о л о в. Сейчас в завязе.

Т а м а р а (машет рукой). Ой, перестаньте. Горбатого могила исправит.

Ш у с т о в. Эвенки знали тайгу и любили, как никакие францисканцы ее любить не будут. И всего здесь было в достатке.

Л ю б а (взглядывая на него). Ты-то откуда знаешь?

М о г и л е в ц е в (серьезно). Если говорить об этих угодьях, о нашей долине, правда была такова: промысловики выбили всех соболей, хорошо, если с десяток оставалось. Край стремительно деградировал.

Ш у с т о в. Что за промысловики?

М о г и л е в ц е в. Эвенки сдавали в аренду угодья русским охотникам. Ну, и те все тут просто рвали.

Ш у с т о в. А сами чего не охотились?

Т а м а р а. А сами пили!

Могилевцев молча качает головой.

Т а м а р а. Ты спроси у наших, они двух слов на своем языке не скажут.

М о г и л е в ц е в. Хрупкий народ северный…

П р а с о л о в. Как индейцы в Америке.

К а т я. И никакие шаманы их не защитили. А наверное, важничали, как попы. Дань собирали. Рыбу, меха.

М о г и л е в ц е в. Нет, не все с радостью откликались на это призвание. Искать сбежавшую душу больного где-нибудь в низовьях родовой реки или отправляться на Звезду-Березу, Венеру, прародину эвенков, не каждый отважится.

Все засмеялись, кроме Шустова, он внимательно слушал.

М о г и л е в ц е в (с легкой улыбкой, но самым серьезным тоном). Бывали смертельные случаи на камланиях. Один исследователь свидетельствует, что какого-то шамана донимал враждебный дух. И шаман провел обряд его изгнания, порубил фигурку духа на куски ножом, а когда шел в свой чум, вдруг выхватил этот нож и принялся наносить себе раны — не совместимые с жизнью, как пишут в протоколах.

К а т я. И что?..

М о г и л е в ц е в. Шаман? Скончался. А насчет дани — жили они бедно все-таки, там были особые предписания, запрет на охоту, шаман не мог охотиться. И за свои шаманские сеансы с родичей нельзя было ничего получать. Их кормили как бы из милости.

Ю р ч е н к о в. М-м, что-то это мне напоминает…

М о г и л е в ц е в. Так что многие от этой почетной должности отказывались как могли, но зачастую и это заканчивалось трагически. Призывник, так сказать, уклонившийся навлекал всякие беды на себя и свой род, погибал или сходил с ума.

К а т я. А как они распознавали, настоящий это призыв или так, что-то померещилось?

М о г и л е в ц е в. Ну, кандидата донимали всякие сны, голоса, он уходил в лес, блуждал там без еды и огня, а когда возвращался, начинал петь о своих видениях-путешествиях. Шарлатан хорошо не споет.

Т а м а р а. Это тебе наши Мальчакитовы рассказывали?

М о г и л е в ц е в (печально улыбаясь). Иннокентий уже не помнит ничего. Или не хочет помнить. Хотя, по некоторым сведениям, как раз в его роду был последний великий шаман — женщина, Шемагирка.

П е т р о в. Ясно почему: знатоков быстро отправляли… из Сибири в Сибирь.

Т а м а р а (исподлобья взглядывает на мужа, оборачивается к Петрову, с фальшивой бесшабашностью). Хватит Сибири и лютого холода. Виктор, растопи этот снег… Вот будь я помоложе — пустилась бы танцевать.

Л ю б а (вставая). Пойду ставить чай. На вечной линии женщины.

По дому разносятся рокочущие звуки гитары. Но игру прерывает громкий стук в дверь. Люба кричит из кухни: “Да! Открыто!” Входит комсорг, научный сотрудник, жена орнитолога Славникова — одна в трех лицах. Ее черные глаза блестят, украинские брови надломлены, на щеках румянец. Она то ли радуется, то ли негодует.

С л а в н и к о в а. Здрасьте! Извините… Люба, с днем рождения!

Л ю б а (выходя к ней, немного растерянно). Милости просим.

С л а в н и к о в а (нетерпеливо). Нет! Я не одна, там Мамалыгина, Исаев.

Л ю б а (еще растеряннее). Так че? Заходите, зови…

С л а в н и к о в а. Да нет же, мы по делу, извини, что отрываем и нарушаем. Так… на всякий случай… узнать… (оглядывая гостей) …не затесались ли наши бараны…

Л ю б а. В смысле?

С л а в н и к о в а (сдувая локон с разгоряченной щеки). Та Будда с рыжим чертом и бухгалтер!

П р а с о л о в (меняя тон на официальный). Что случилось?

С л а в н и к о в а (сверкнув на него белками). Еще ничего такого, хотя как посмотреть. Эти люди на все способны. И мы возьмем их с поличным. Сколько можно. Я же говорила, нет им веры. Гришке этому Отрепьеву…

Т а м а р а. Что, запили?

С л а в н и к о в а (почти радостно). Да! Их видели. Но так как они изворотливы, я решила их взять горяченькими, подняла актив. Гришку надо удалять, как опухоль, нарыв сознания. Еще Лев Толстой или Федор Достоевский говорил, что это добровольное сумасшествие! Они еще гэсээм взорвут! Надо их изловить и припереть, составить акт. Хватит анархии.

Л ю б а (разводя руками). Ну… не знаю, чем помочь-то…

С л а в н и к о в а (раздувая ноздри, зло сверкая на застолье глазами). Та ничем. Мы сами. Среди вас и комсомольцев-то — только Шустов.

И, еще раз извинившись, бросив долгий и почему-то презрительный взгляд на Шустова, Славникова удалилась.

К а т я. Я еще из этого возраста не вышла…

П р а с о л о в. Обиделась? Хочешь поучаствовать в погоне?

Т а м а р а. Хм, мне это было ясно сразу. Гришка неизлечим. Да и остальные не остановятся.

М о г и л е в ц е в. Бахус буянит…

Л ю б а. И кто-то же им дал.

П р а с о л о в. Шоферы могли купить.

Т а м а р а. Потому что пора давно запретить тут останавливаться. Пусть создадут базу, станцию где-нибудь.

М о г и л е в ц е в (с укоризною). Где? Здесь середина дороги, самое удобное место.

П р а с о л о в. Нет, все службы, весь поселок надо выносить за границы заповедника. Хотя бы небольшая часть природы имеет право на полную неприкосновенность.

М о г и л е в ц е в (живо). Как же в таком случае определять состояние фауны? Полностью нет изолированных участков. Квантовая физика: все лишь части целого. А в заповедник, например, заходят зараженные особи — как установить, чем именно они заражены?

П р а с о л о в. Но с научными целями в заповедниках отстреливают тысячи зверей и птиц. Абсурд какой-то.

Ш у с т о в. Действительно, кажется, речь шла о людях…

Л ю б а. В этом клубе букашки главнее.

П е т р о в. Старый спор, что важнее: дикая природа или истина. Научная истина.

Ш у с т о в. А бывает ненаучная?

П е т р о в. Да, как ни странно. Теологическая, например.

Л ю б а. Или истина морзянщика.

Петров с улыбкой посмотрел на нее, поглаживая бороду.

М о г и л е в ц е в. Все-таки, возвращаясь к мыслям о заповедном деле…

Ю р ч е н к о в. Вопрос, насколько я понимаю, вот в чем: владеем ли мы природой или она нас держит за жабры?

Люба уходит на кухню и возвращается с огромным железным чайником, собирается водрузить его на стол и замирает.

Т а м а р а. Дощечку!

Люба продолжает стоять соляным столпом, глаза ее расширены, темны. Шустов смотрит на нее, оборачивается к окну. За окном горит далекое зарево. Теперь и Петров туда смотрит. Видны оранжевые отблески на склоне горы.

Ш у с т о в. Что это?

П е т р о в. Черт возьми…