С той стороны дерева

— Цвет припадка, — сказал Сергей.

Я с удивлением посмотрел на него.

— И так исполнено все собрание сочинений. В цвете эпилепсии.

— Ну, это еще… неизвестно, — сказал я.

— Что?

— Насчет припадка.

— Да ты посмотри внимательнее, — сказал Сергей.

— Ну… не знаю, — проговорил я, разглядывая книгу так, словно это была уже и не книга, а что-то еще, какая-то музейная вещица.

Я посмотрел вопросительно на него. Он снова прикрыл глаза.

Пауза затянулась, и я взялся было за чтение, но вдруг Прасолов заговорил.

— Я понимаю, каково тебе отправляться туда, к бичам. Вы разные люди. А нет ничего хуже, чем жить тесно персонажам с разным зарядом, скажем так.

— Да мы уже обитали вместе, — возразил я. И малодушно добавил, что и жить придется от силы месяца полтора, ну, два.

Прасолов покачал головой, помассировал, морщась, виски.

— Нет, я знаю, что это такое. И вот именно перед казармой и стоило бы пожить в тиши, относительной, конечно… но тем не менее. Я на собственной шкуре испытал прелести общаги. Учиться-то не стал под крылом папаши в Новосибирске, поехал в Красноярск. И наша комната оказалась стеклянной банкой с фалангами и скорпионами. Наверное, и с гусеницей. — Он усмехнулся. — Короче, каждой твари по паре. Мы трагически не совпадали ни в чем. Например, музыка… Да, вот именно из-за этого у нас был вечный раздрай… Ротару, Пугачева, битлы. Два магнитофона. Я предлагал вообще магнитофоны запечатать. Никто не согласился. Все хотели музыки. А за стенкой любитель Высоцкого, другой — азер, предпочитающий вообще музыку гор… — Прасолов скривился, махнул рукой. — В общем, знаешь, оставайся здесь до армии.

Я удивленно посмотрел на него.

— Катя, я думаю, поймет.

Ясно, что я ни мгновения не рассматривал его предложение всерьез.

Мы еще поговорили — о музыке, о Генрихе Юрченкове, о Петрове, — оказывается, он отлично играл на семиструнной гитаре фламенко и вообще был большим любителем всего испанского, сейчас по словарям и самоучителям осваивал испанский язык. Потом я снова попытался обратиться к роману Достоевского, как всегда, — подключиться к наэлектризованной питательной и мучительной среде да как будто спутником погрузиться в некую ночь, выдвинув солнечные батареи навстречу невидимому, но мощно изливающемуся светилу.

Прасолов в ответ на мое замечание об излишней идейности героев Достоевского предложил внимательнее посмотреть вокруг. Впрочем, добавил он, идейность никто не афиширует. Ведь и у тебя наверняка что-то есть, какая-то заветная мысль, ну или мечта.

Хм, есть, согласился я, но промолчал.

Кристина. И она рядом, буквально за стенкой. Но и бесконечно далеко. “Кристина” — странное определение для моей мысли. И вообще, какая же тут мысль? А на самом деле — всё, целый том мыслей, всемирная библиотека, география и поэзия с музыкой в придачу, да еще архитектура — Исаакиевского собора, например. И время, спрятанное в дедовских часах на Каменном озере. А еще театр, живопись… Вот что сейчас было моим солнцем. И оно светило куда яростнее всех сюжетов и книг.

Читать я не мог. И долго не засыпал, снова выходил курить. А забылся незаметно, как будто на ходу, — и тут же увидел что-то знакомое: массивные двери-врата, уходящая во тьму галерея, да, я здесь уже бывал и потом жалел о чем-то… то ли о том, что не пошел туда, то ли, наоборот, о том, что пошел — и не вернулся; но как это может быть? Если я снова стою здесь? Что же мне делать? Ну, и я решил все-таки пойти туда, но не успел вступить в изгибающуюся галерею с массивными стенами, как в лицо мне что-то ударило, чьи-то перья или космы шерсти, и в следующий миг я как будто бы проснулся, но продолжал лежать без движения, как труп, хотя уже слышал крик, задушенный, исполненный ужаса, и сам переживал пытку бездвижности, словно меня связали, приковали к железкам койки — и заставили слушать. Кричала женщина. Кристина. Я уже узнал ее голос, хотя до этого мне не приходилось слышать ее крик. Кричала, будто из подземелья. Или из той галереи сна. В этом голосе была мука. Я лежал, широко открыв глаза. Надо броситься в галерею яви, немедленно. Я вскочил, скинув одеяло. Пружины взвизгнули. Прасолов заворочался в темноте, что-то невнятно забормотал. По стенке слабо стучали, так, словно бы ласточка скребла лапой. Крик повторился, очень тихий. Перегородка между домами была основательная, из толстых бревен. Мы никогда не слышали друг друга. Я рванул в кухню, схватил пальто, бросился дальше, на ходу его надевая, с мерзлым хрипом распахнул дверь, она ударилась о стенку, спрыгнул с крыльца, наткнулся на веер дров возле лиственничной колоды, вцепился в полено и побежал дальше, хрустя снегом. Перед дверью на крыльце Кристины никого не было. Я дернул дверь. Заперто. Лязгнул крюк. Никого, темнота, луна канула в распадки. На миг мне показалось, что я ошибся. Или не проснулся. Но я кожей ощущал чье-то недавнее присутствие. Снова подергал дверь. Наклонился и заглянул в кухонное окно, побарабанил.

— Кристина!

Вдруг прямо перед собой я увидел ее бледное, искаженное лицо с огромными пятнами глаз. Мгновение мы смотрели друг на друга сквозь стекло. И лицо пропало.

Открылась дверь. Я вошел. Горела лампа. Кристина, босая, в ночной рубашке, с растрепанными волосами, отступила к белой печке, прижалась к ней спиной, ее лихорадило.

— Кристина?

— Я думала… ты никогда не проснешься, — проговорила она прыгающими губами.

Я стоял, все еще сжимая полено в руке.

— Ты закрыл дверь?

— Что произошло?

Она покачала головой.

— Откуда я знаю… Сюда кто-то ломился. Меня как будто по голове огрели. Я вскочила на кровати: дверь трещит… крюк прыгает… Тут я сообразила, что сейчас он вломится… подбежала к стенке, заколотила…

— Кто вломится?

— …а у вас тишина мертвая.

Она опустилась на табуретку, зажав руки между колен.

— Так… кто это был?

— Откуда я знаю? Он не представился!..

Я стиснул кулаки, разжал — правая ладонь была липкой от смолы.

— Он долго тряс дверь, — говорила Кристина, уставившись в пол, — шарил… какой-то лапой с когтями… хотел подцепить дверь снизу, сверху…

— Сейчас еще март, — пробормотал я.

Она непонимающе взглянула на меня. Я развернулся. Она вскочила.

— Куда ты?

— Посмотреть, — сказал я. — Дай лампу.

Она принесла мне горящую лампу, и я вышел, осмотрел крыльцо, снег вокруг — он был истоптан. Я вернулся в сени. Разглядел сломанную доску справа от двери. Попробовал просунуть руку с обратной стороны и дотянуться до крюка. И у меня это получилось. Я оглянулся, снова освещая лампой крыльцо, снег внизу. Язычок пламени трепетал от ветра. Следов когтей я не обнаружил, только отпечатки обуви. Бросив взгляд на темные окна поселка, я вернулся в дом, поставил лампу на стол.

— Куда ты? — снова спросила Кристина, кутаясь в наброшенный на голые плечи свитер, словно в платок.

— Я, кажется, знаю, кто это, — ответил я.

Она во все глаза смотрела на меня.

— Отпускник. Солдат, — сказал я.

И она кивнула, но тут же схватила меня за рукав.

— Стой! Подожди… не уходи… Мне страшно.

Я остановился на пороге.

— Закрой дверь, холодно, — попросила она.

— По горячим следам! — возразил я.

— Да!.. Но пять минут ничего не решат. Зайди.

Я повиновался. Прикрыл дверь, все еще держа полено как дубину.

Кристина заходила по кухне, стягивая рукава свитера на груди.

— Ничего не решат… И у нас нет ничего… Я даже подумала… подумала… что это не человек вообще.

Я отрицательно мотнул головой, хотя и сам так сперва подумал.

— Нет, — сказал я.

— Что?

— Медведи из берлог в такой снег не поднимаются.

— Откуда ты знаешь?

— Смотрю “В мире животных”! — выпалил я.

Она вскинула голову.

— Но здесь не показывает… — она запнулась.

— Это медведь в кирзовых сапогах, — сказал я. — И ему надо прищемить хвост.

— Нет, постой, — сказала она, обходя меня и останавливаясь перед дверью, — прошу тебя, не уходи. Ты же сам видел, что доска проломлена.

— Пока я буду заделывать брешь… — начал я.

Она взяла меня за руку и повлекла к столу:

— Пойдем…

Мы сели. Кристина пыталась подцепить ногтем целлофан на сигаретной пачке. Наконец ей это удалось. Она подвинула треснувшее блюдце на середину стола, сломала несколько спичек. Взглянула на меня.

— Пожалуйста…

Я взял коробок, чиркнул спичкой и поднес огонек к сигарете. Кристина торопливо затягивалась, быстро выпускала дым, сигарета подрагивала в ее пальцах.

— Это бессмысленно, — сказала она. — Искать сейчас… Кроме этого солдата здесь же есть… есть еще люди?

— Но до него здесь не было шатунов, — ответил я.

— И ночуют шоферы, — продолжала она. — И никаких улик.

Я посмотрел на нее. Она снова прижималась спиной к печке.

— Ни против медведя, ни против человека, — сказала она, останавливая взгляд на моем полене.

Я тоже посмотрел на свое оружие в застывших бусинах смолы, поднял взгляд на Кристину. И в глаза мне бросились ее плечи, с которых сполз свитер… Мне не приходилось видеть ее в ночной рубашке… в коротковатой рубашке в горошек, открывающей белизну стройных ног, продолговатых колен. Я снова скользнул взглядом по своему оружию и вдруг обнаружил, что сижу в пальто на голое тело, в ботинках, и волоски на моих ногах вздыблены от холода и сильных чувств.

Кристина встала и пошла в комнату… и я хотел… я не хотел отрывать от нее глаз, от копны рыжих волос, чудесных лодыжек… И уже из комнаты до меня долетели отрывистые звуки, сначала я принял их за какой-то странный лисий лай, но потом догадался, что это смех.

Я шагнул к печке, открыл дверцу и забросил внутрь полено. Печной черный зев пахнул сухим теплом. В комнате все стихло. Наконец она вышла, одетая в халат, на ходу убирая волосы в хвост, отирая лицо ладонями. Повела на меня огромными и сейчас совершенно черными глазами. Села напротив и снова закурила. Я налил из чайника теплой воды в кружку, выпил залпом. И тоже взял сигарету.

Мы сидели и молчали. Кристина налила воды в ту же кружку и долго пила… Ноздри ее задрожали.

— Дым… откуда-то…

Я вспомнил, что сунул в печку полено.

— Ну и хорошо! — воскликнула она. — Растопим печь и вскипятим чаю.

— Я схожу за дровами, — сказал я.

— Нет, сиди, я сама, тут в сенях, хватит двух поленьев, на этой печке все быстро.

И она принесла поленья, скомкала из газеты, запалила. Мне стало жарковато в пальто.

— А что ты говорил про медведя?

— Ну, что… В марте им вставать из берлог еще рано. Они просыпаются в апреле. Хотя… чего не бывает. — Я задумчиво почесал переносицу, смахнул испарину.

— Да, — сказала Кристина, — по сути дела, в подозреваемых — весь поселок, плюс приезжие.

Я растирал смолу на правой ладони.

— Нет, конечно, — сама себе возразила Кристина. — Ведь не Любин муж? И не директор? Не Прасолов…

Я понюхал смолу на ладони, кивнул:

— Скоро приедет его невеста.

— И главный лесничий исключается, — продолжала Кристина.

— Почему?

— Он на коротком поводке у жены. Она контролирует каждый его шаг после того случая.

— Какого случая?

— Ты не знаешь? Он отвез практиканток из Харькова на мыс какой-то, там зимовье, и устроил баню… А жена-бухгалтерша что-то заподозрила, упросила завклубом… этого… Портнова… поплыть на моторке. Тому бояться нечего, культурный работник, по другому ведомству… да и сам неравнодушен к бухгалтерше. С тех пор…