С той стороны дерева

— Наверное. Они молчали — и водитель, и пассажир в пальто, с тяжелым римским подбородком.

— Прокуратор, — сказала Кристина.

В ее взгляде, голосе сквозило какое-то беспокойство. Я смотрел на нее. Она нетерпеливо повела плечами.

— И под какую же музыку вы мчали?

Я пренебрежительно качнул головой.

— Да! — Тут я опустил ложку в тарелку и встал.

Кристина, не понимая ничего, следила за моими порывистыми движениями. Я схватил свою телогрейку, порылся в карманах, нашел квадратный флакончик духов, вернулся за стол и поставил его между дымящимися тарелками и пластами хлеба, рядом с солонкой.

— Это тебе, — сказал я, сосредоточенно глядя в тарелку, снова берясь за ложку, откусывая хлеб.

Она тут же взяла флакончик, скрутила колпачок, и аромат духов смешался с запахом хлеба и супа. Я не смотрел на Кристину и вздрогнул, когда ее лицо вдруг оказалось в невероятной близости и я ощутил прикосновение губ.

— Испугался?

— Я просто вспомнил одну ночевку в тайге.

И я рассказал ей о той ночевке, когда некто вроде бы подул мне в щеку. И Толик расценил это как забавы хозяина.

— Сон разума рождает… дуновения. Лесные люди как бы в полусне… — И неожиданно закончил: — Ради этого уже стоило ехать за тридевять земель.

Она приподняла брови.

— Эти древние сны, — сказал я, — как сны древних греков, например, Еврипида, — где их еще увидишь?

Я посмотрел на часы.

— Еще второе, — сказала Кристина, перехватив мой взгляд. — Гречневая каша с маслом… Ешь, набирайся сил после дороги.

Каша и вправду была вкусная, на молоке, с топленым коровьим маслом. Потом мы пили чай, курили.

Я дорассказал, как еще два дня дожидался летной погоды — а Светайла не пускала, — познакомился с бичом Кварцем, такая у него кличка, смотрел на томящихся эвенков, ждущих рейсов на Чару и на север, к своим стойбищам, где бродят задумчивые олени, а на нартах покуривают трубочки старухи и патриархи, и в сияющих гулких высях мне чудилась какая-то борьба: в небе то реяли снежные заряды, то светило солнце.

И наконец, северное изголовье Байкала, этого океанического младенца (а некоторые ученые утверждают, что Байкал есть зарождающийся океан), уже было внизу, “кукурузник” тарахтел в неспокойной выси, отбрасывая шмелиную тень сначала на ледовые поля, потом на склоны вечнозеленых гор с белыми глыбами неизвестных статуй, но мое сердце стучало громче моторов, и я вновь чувствовал себя персонажем какой-то неизвестной трагедии нового Еврипида. Но почему трагедии? Если только самолет не долетит, а прямо сейчас рухнет в горах… но я-то спасусь, повисну на елке, как Пенфей. Странная мысль. Как мог здесь сбыться этот причудливый сюжет Еврипида?

— Ты не знаешь, на сколько в армии дают отпуск? — спросила Кристина, сбивая пепел.

Я проследил падение серых хлопьев в треснувшее блюдце и поднял глаза на нее. Меня охватило блаженное чувство, и я тут же сообразил, что все вопросы разрешены, всё сбывается.

— Ну, на семь суток, кажется, — сказал я, стараясь не выдать себя.

— М-м.

Кристина озабоченно кивнула.

— А ты… долго собираешься… жить в этой провинции? — решился спросить я.

— Что? — переспросила она.

— Ну, здесь, в заповеднике.

Она поежилась.

— Никогда не загадываю. Хотя в моем случае все уже запрограммировано: директор принял меня на год. Но и директор тоже не держит на столе карту всех событий, верно? А только так и можно проследить цепочки причинно-следственных связей.

— Да, — согласился я, — ведь ты можешь уехать и раньше.

Я на это надеялся — что она уедет сразу, как только меня загребут. Лучше огромный город, там она может затеряться, а здесь — слишком на виду. Я хотел бы, чтобы она затерялась, где-нибудь затворилась, надела паранджу.

— Надеюсь, ты и не подумаешь слушать запреты нашего пожарного органиста? — спросила Кристина, когда я начал собираться.

— Конечно! — радостно согласился я.

— Ну, до вечера, — сказала она.

И до вечера с небес на меня сыпалась манна. Я хватался за любую работу. Поранил руку и некоторое время не предпринимал никаких попыток, чтобы остановить кровь. Но ребята заметили. “Ты чего, спятил?” Плеснули на рану спирта — солдат Васька Усманов как раз принес — и перевязали носовым платком.

Пить я отказался, и меня прогнали домой. Я двинулся было к научному отделу, но сообразил, что еще слишком рано: из дверей выходили сотрудники, Могилевцев и замдиректора Дмитриев. Они о чем-то оживленно разговаривали. Белобровый Могилевцев, с глубоко сидящими внимательными глазами, и мордастый Дмитриев, напоминающий чем-то моего дядю. Один самоуглубленный ученый, много времени проводящий в полевых. Другой самовлюбленный, ловкий администратор, плетущий интриги против Могилевцева, против директора. По крайней мере, так обоих характеризовала Люба. А она знала всё. Социально активное население поселка распадалось на три партии: дмитриевцев, директорских и петровских. Первые две партии тягались за власть, третья преследовала вообще неясные цели. Я чувствовал себя посторонним. То есть в этом раскладе политических группировок. Хотя и в поселке. Кто я такой? Дух, бич, юнга. И где я окажусь пару месяцев спустя? А тем более через пару лет?

Кстати, я заметил, что моя кличка уже мало-помалу забывалась, и ко мне чаще стали обращаться по фамилии: Шустов. Наверное, это что-то означало. Лесник Олег Шустов. Без пяти минут солдат, рядовой Шустов.

Хорошо, тогда мне удастся сходить на источник, решил я и, придя домой, завернул в газету кусок мыла, мочалку, черные “семейные” трусы, чистых носков и чистой рубашки не нашлось, все валялось в углу в мешке, надо было когда-то устраивать стирку, но не сейчас, — и пошел к Зине за ключом.

Ключница бабка Зина сказала, что на источнике уже моются Аверьяновы, иди и жди. Я отправился по центральной тропинке к источнику. На стоянке чернели три грузовика: здесь было разрешено останавливаться проезжим; ночевали они в гостинице. Хотя одно время въезд в заповедник и зимой запрещали; но с шоферами происходили несчастные случаи: один угорел в кабине насмерть, другой ночью потерял ледовый путь и заехал к противоположному берегу, там машина сломалась, и он жег шины в надежде, что кто-то увидит черный дым, потом отправился пешком, обморозил лицо, руки, правда, наткнулся на охотников. Шоферы, конечно, задерживались, бывало, дольше, чем на одну ночь, — пили, пошумливали, иногда дело доходило до стычек с местными. Жители возмущались, требовали ликвидировать стоянку, закрыть въезд или хотя бы не продавать шоферам спиртное. Но Алину лишние покупатели вполне устраивали. А въезд закрывать не дозволяли районные власти.

Я закурил у источника.

Из облаков выпала луна — половинка, но все осветила, вплоть до гор того берега. По ледяному морю, склону моей горы Бедного Света потекли черные тени. И гора представилась мне Исаакиевским собором.

Открылась дверь. В темноте забелел огромный платок. Черные глаза устремились на меня. Я поздоровался, это была Альбина.

— Фу ты, — сказала она, — как милиционер ходишь.

Она протянула мне ключ. Он был горячий и влажный.

— Больше никого? — спросил я.

— А кого тебе надо? — спросила Альбина.

Над нею висело облако ароматного тепла. Я промолчал, шагнул к двери.

— Я ванну вычистила, — сказала она, — почисти и ты, чтоб Зинка не ругалась.

— Ладно.

Альбина смотрела на меня и вдруг улыбнулась, показывая в темноте белые зубы. Я напряженно улыбнулся в ответ. Она улыбнулась еще шире, повернулась и пошла прочь. Даже в темноте я угадывал очертания ее громадных бедер.

В предбаннике я снял пальто. Ну да, я и сегодня решил надеть его, форменное пальто с лесниковскими эмблемами по рукавам. Какая-то гоголевская шинель! Я усмехнулся. Бедный студент Шустов, думал я о себе. Не хватает только картуза. Ничего, вот потеплеет, и можно будет ходить в фуражке! Нам выдали и фуражки, еще и летние плащи темно-синего цвета, и костюмы из шерсти.

Я и вправду чувствовал себя каким-то студентом.

На обратном пути, чистый и бодрый, я свернул к научному отделу, припрятав куль в размокшей газете в поленнице. Хотя окна научного отдела и были темны, я взошел на крыльцо, подергал дверь. Закрыто на ключ, определил я. Но дым-то из труб уже поднимался. Прошел вдоль стены, приложил ладони к стеклу, побарабанил пальцами — и с той стороны из темноты ко мне приблизилось лицо. Некоторое время мы смотрели друг на друга.

Кристина открыла мне.

— Где ты пропадал?

— Светомаскировка против Генриха? — с удовольствием спросил я.

— Нет, — ответила она.

Я немного сник.

— А… в каких целях?

Она не ответила. Мы прошли в большую комнату со шкафами, я потянулся к включателю. Но Кристина остановила меня: “Давай посидим так”. И мы сидели в темной комнате, слушали, как повсюду тихо гудят и потрескивают печи; огненные линии и треугольники мерцали на стеклах шкафов, набитых пухлыми папками.

Кристина молчала. Но, даже не глядя на нее, я слышал ее всю: она была рядом. И чувствовал, как глухо бродит кровь по моим жилам. Так сидеть и молчать можно было долго, всю ночь. Вот когда я испытал полноту молчания. Оно переполняло меня. И мне уже не хотелось ничего вызнавать о Кристине.

Но она вдруг сама заговорила, сказала, что чем-то ей это все напомнило одну апрельскую пасху в деревне. Она проснулась рано, когда бабка загремела ухватом, ставя чугунки в огонь, и бабка дала ей вина, а потом предложила посмотреть, как солнце играет, мол, только на пасху такое бывает; Кристина глянула в окно — и действительно, вокруг шара над черными садами и ржавой водонапорной башней быстро вращался ободок, он был золотого цвета, а все солнце — темно-красного, вот как эти отсветы.

— Никогда больше я такого солнца не видела, — сказала Кристина. И я услышал ее улыбку. — Еще бы, мне было двенадцать лет, и вино я пробовала первый раз в жизни. Сладкий кагор.

— Ты жила в деревне?

— Нет, ездила к деду с бабкой. Одно время они тоже жили в Ленинграде, дед был регентом, руководителем церковного хора, и сам хорошо пел. Но потом они с бабкой вернулись на родину, в дом на Псковщине, на Каменном озере, чтобы молодых не стеснять: получить жилье в Ленинграде — это выиграть Ватерлоо. Я поражаюсь до сих пор их героизму. Сначала они выиграли все сражения и обосновались в Питере, а потом отправились в добровольную ссылку.

— Почему в ссылку? — спросил я. — По-моему, на Псковщине отличные места. Большое озеро?

— Ну… да. — Она кивнула. — Острова есть. Кувшинки… и все такое.

— Они и сейчас там?

— Да. Хотя мой отец, инженер-строитель, и добился степеней известных, проложил путь в Смольный и уже сам распределяет эти вожделенные квартиры, — но у деда характер решительный, и выдирать корни еще раз он не намерен. Мои часы, говорит, остановятся здесь, на Каменном озере.

— Хм, странно, — проговорил я.

Она повернула лицо ко мне. И, поправляя волосы, на которых тоже мерцали рдяные линии, спросила, что именно странно?

— Что где-то еще идут часы, а не только у нас, — сказал я, хотя мне показалось странным совсем другое: если ей хотелось уединиться, стоило ли ехать в такую даль, когда под боком та же глушь?

— Я ведь знаю, о чем ты подумал, — сказала Кристина.

— О чем? — спросил я.

— Ш-ш, — вдруг шикнула она.

Мы прислушались. Где-то раздавались веселые голоса. Приближались.

— По-моему, компания с Васькой, — сказал я.

Кристина заговорила, только когда голоса стихли.

— Скорее бы уж заканчивался его отпуск.

— Ну, солдат есть солдат, — проговорил я сникшим голосом. Теперь мне стало ясно, почему она спрашивала про отпуск.

Да, я скис. И уже весь вечер, что называется, куксился, отвечал односложно, хотя Кристина и старалась меня разговорить, спрашивала о нашем зимнем походе по горам, допытывалась, как я отношусь ко всем этим историям про хозяина. Лично она — скептически. Ну, и я тоже.

— А как же дуновение? — спросила она, улыбаясь, и с удивлением добавила, что многие в это верят, даже умные и образованные люди, — как Люба, например.

Когда все печи были протоплены, мы задвинули заслонки, проверили, не выкатились ли где из печей горящие угольки, и вышли, заперли дверь.

Луна уже скрылась. Где-то вдруг загорланили песню, ветер нанес звон гитары. Наверное, солдат веселился с бичами.

Я проводил Кристину до дома, она звала меня на чай, но у меня не было настроения, я все еще не перестал киснуть. Кристина попросила хотя бы войти и подождать, пока она включит свет. Ведь на двери у нее, как и во многих домах, не было замка, и мало ли кто мог проникнуть внутрь. Мы вошли в дом. Она всюду включила свет. Я взглянул на стога сена, и тогда она вдруг подалась ко мне, потянулась вверх и крепко прижалась к моей щеке губами.

— Ну, это уже не похоже на дуновение? — спросила она и подтолкнула меня к выходу.

Ошеломленный, я вышел на улицу.

Прасолов возлежал с книгой на своей койке. Он сказал, что недавно сюда заявился целый табор с Васькой Усмановым, к ним присоединились шоферы, и гульбище набирает витки: последний вечер, завтра с попуткой он уедет в Улан-Удэ.

— А у меня гайморит, и башка разламывается. Еле выпроводил…

— Что, правда? — спросил я с сомнением, взглядывая на книгу.

— Ну, не то чтобы разламывается, но — потрескивает, — отозвался с легкой улыбкой Сергей.

У него и в самом деле было хрупкое здоровье. Его мучил гайморит, донимали боли в спине, он ушиб позвоночник, прыгая на лыжах с трамплина в институте, — а что же делать, если среди зрителей была его Катя. Прыгнул, хотя врачи его предупреждали о последствиях подобных предприятий: у него с детства был слабый позвоночник, сколиоз, что-то еще. Потом три месяца ходил в корсете, как дама, шутили дружки, а он-то думал — как рыцарь. Ему советовали выбрать какую-нибудь другую профессию, более спокойную, без лыж, моторок, вертолетов, лошадей. Что? Какую? Чтобы в итоге в конторе сидеть? Прасоловы — семья потомственных лесоводов. Правда, отец уже не практиковал, а теоретизировал, писал статьи и преподавал. Сергей убедил родных — клан Прасоловых: деда, бабку, дядек, занимавшихся всю жизнь лесоводством, — что изберет именно эту стезю — преподавательскую. А сам уехал на Байкал, оставив аспирантуру.

Чем-то здесь все похожи, думал я.

Все и впрямь бегуны.

— Там жратва, — сказал Сергей, — немного пригорела. Но я оставил на плите, чтобы не остывало.

Я быстро расправился с подгоревшей пшенкой, напился остывшего чаю, накинул пальто, взял сигарету и вышел покурить на крыльцо. Луна снова круглила свой свет, ныряя рыбиной среди льдин-облаков прямо над горой Бедного Света. Я подумал о рыцаре бедном и улыбнулся. Вот, наверное, Прасолов смог бы исполнить эту роль. Хотя нет, безумия ему недоставало. А мне — опыта и чего-то еще…

Чего-то еще? Всего. Целой горы!..

Я вернулся, снял пальто, улегся на затрещавшую металлически койку, взял серо-зеленый том Достоевского. Сергей лежал на своей койке с прикрытыми глазами. Пошевелился, посмотрел на обложку моей книги и сказал, что вот странный цвет подобрали в издательстве. Я тоже поглядел на обложку.

— Цвет воды и дыма, — сказал я.