С той стороны дерева

— Ладно, ты пока не торопись, — сказал Прасолов. — Еще неизвестно… как там… Светайла.

— Но невеста может приехать по ледовой дороге?

Прасолов вздохнул:

— Может. Но я запретил ей это делать.

— А если тебе выехать навстречу?

— Пока директор не отпускает. Вообще, он не любит этих дел… женитьбы… Предпочитает брать на работу холостяков или уже давно женатых, вырастивших детей.

— Детский сад или дом престарелых его идеал.

— Как у Петрова монастырь. Заповедник-монастырь.

Вечером я отправился к Кристине. Дома ее не было. Топит печи в научном отделе. Но на двери висел замок, окна были темны. Я потоптался перед мрачным домом. Может, на источнике? Пошел туда. Навстречу мне кто-то шел по тропинке с тазом под мышкой и большой авоськой, от которой валил пар, видимый даже в сумерках. Вообще-то стирать на источнике было запрещено, это не прачечная, но ключница Зина не могла за всеми усмотреть и только жаловалась директору на рвань и грязь после стирок.

Идущая тёмно глянула на меня из-под толстого платка. Я узнал Светайлу. Мы поздоровались. “Мыться?” — спросила она, оглядывая меня. Я был с пустыми руками, и за пазухой никакого свертка. И она придержала протянутый было ключ. “Или чего? — спросила она, пахнув на меня мылом, распаренной кожей. — Ищешь кого?” Я промямлил, что так, прогуливаюсь. По серому намытому лицу зигзагом прошла улыбка. “Ясно. Скушно без дружка?..” Я невнятно буркнул и обошел ее, сойдя с тропинки. Но она поворачивала голову за мной, неотрывно смотрела. “И что ж, пишет он?” — “Да”, — ответил я и пошел дальше, к источнику. “Так нет там никого! — бросила мне в спину Светайла. — Ключ-то у меня. Дать тебе?” Я ответил, не оборачиваясь, что не надо. Шел по тропинке, чувствуя: смотрит в спину. У источника остановился, обернулся — а ее и след, как говорится, простыл. Нет, разглядел вдалеке шагающую фигурку с тазом и горбом мокрых вещей. Постоял у домика, посмотрел на огни в окнах за кедрами — там на отшибе жил Аверьянов со своей пышнотелой Альбиной, маленькой дочкой и четырьмя лайками в вольерах, они вечно брехали, тоскуя по вольной жизни на охотничьем участке. Все заповедные охотники уже отгуляли свои отпуска в охранной зоне, предназначенной для промысла. Уплывали туда еще на лодках в октябре — ноябре. Кое-кто на лодке успел и вернуться до ледостава. Отпуска здесь большие, да еще каждый охотник брал неделю-другую за свой счет, охота стоила того: они добывали белку, соболя, колонка, норку. Я подумал, что, вернувшись из армии, тоже обзаведусь участком. Куплю лодку, ружье. Наверное, и лайку. Но не столько для охоты. Просто хорошо иметь свой участок в этом амбаре. Построить там зимовье, завезти железную печку, лампу. И несколько книжек.

Нет, все-таки трудно было так далеко заглядывать. Это я раньше думал об этом. А сейчас у меня не было ни прошлого, ни будущего.

Где же она, спрашивал я себя, возвращаясь на главную улицу — центральную тропинку поселка. Ноги понесли меня к дому Юрченкова. Он жил по соседству с главным лесничим. В окнах горел свет. И я увидел Юрченкова, расхаживавшего в белой футболке. Вот он остановился и повернул лицо к окну, я отступил в сторону и пошел прочь. Мне не было стыдно. Я искал Кристину.

— Стой!..

Я оглянулся. Из настывшей синей тьмы ко мне приближались двое. Невысокий плечистый парень на кривых ногах, в распахнутом полушубке, сбитой набекрень шапке. Мелькнула мысль, что это кто-то из проезжих шоферов. Но второго я узнал, это был Миша. В темноте я различил его обычную улыбку.

— Кто такой? — весело спросил парень.

— Оленьбельды! — воскликнул Миша. Был он здорово под хмельком.

— Дай закурить, — сказал парень. Но, когда я полез за сигаретами, остановил меня: — Не надо. Я пошутил. — И достал свою пачку. — Угощайся. Чегой-то тебя так звать?

Я буркнул невнятно в ответ и пошел прочь. Направился в сторону дома Петровых, может, Кристина там.

— Нелюдимый? — с угрозой спросил парень.

— Э, ладно, у него свое, — сказал Миша и заговорил уже тише.

К Петровым я давно хотел попасть. Но все как-то не получалось. И приходилось довольствоваться только какими-то обрывочными репликами о разговорах, происходящих там между бывшим геологом Петровым, настройщиком органов Юрченковым и лесничим Прасоловым. Иногда к ним присоединялся ученый с мировым именем, правда, в преферанс он играть отказывался; по смутным слухам, Игорь Яковлевич Могилевцев успел посидеть в сталинских лагерях и на всю жизнь возненавидел карты. Во время его визитов Петров доставал шахматы.

Но на полпути я передумал, повернул.

Ладно, по крайней мере, Юрченков у себя. Эта мысль меня немного успокоила, и я пошел домой. Странное, конечно, выражение, если подумать. “Домой”. Ведь это не мой дом. А звучит так, будто — мой. Но сейчас у меня не было вообще дома. Где он? В Смоленске?

Я вспоминал иногда квартиру с обшарпанными деревянными полами и затертыми белеными стенами, сервантом, где стояло варенье, красовались хрустальные рюмки, китайская ваза и овальный портрет Сталина, нашу с братом комнату — здесь на платяном шкафу в изголовье кресла-кровати старшего брата уже висел портрет Джона Леннона, написанный карандашом на листе ватмана Галей, подружкой брата. Возле книжки-стола, с которого посередине слезла кожа, — лак и краска расплавились, когда брат гладил рубашку, не подложив старое байковое одеяло, спешил на какую-то вечеринку со своей подружкой, — стояла гитара. Купил ее брат, но играть так и не научился; а я выучился у его друга Витьки Метлицкого, с отрезанными на столярном станке верхними фалангами пальцев левой руки, — тем не менее играл он виртуозно, намозолив струнами обрубки. “Имейджн онли пипл”, — пел Метлицкий, и Сивая, наша одинокая соседка, стучала в стенку, что означало: громче! Вдохновленный Метлицкий повышал силу звука. Брат расслабленно улыбался. Они выпивали с Витькой портвейн, если родители куда-то уезжали на пару дней. Как-то привели своих герл, и брат попросил меня не выходить до утра. Но через зал лежала тропа в туалет, черт, куда мне деваться? Этот вопрос мы так и не успели обсудить. Они некоторое время сидели и пели, выпивали. Потом Метлицкий уединился со своей подругой в спальне родителей, а брат остался в зале; я слышал, как он достает раскладушку из чуланчика. Ну, что ж, я превратился в одно большое пламенное ухо. Голос брата был непривычно подобострастен, льстив. Голос девушки — холоден, высокомерен. Иногда она визгливо смеялась. Брат был невиданно вежлив. “Ну, пожалуйста, — бормотал он, — пожалуйста…” Я слушал, сглатывая слюну. Как вдруг в стенку ударили. Я вздрогнул. Сивая! Наверное, случайно… не могла же она слышать через свою стенку и еще закрытую дверь нашей комнаты. А брат повторял и повторял, как попугай: “Пожалуйста… пожалуйста…” Это уже было смешно. Я заснул и проснулся в холодном поту, сразу услышал треск костлявой раскладушки. Мне нестерпимо хотелось ссать. Раскладушка разламывалась. А мой мочевой пузырь готов был взорваться. Что делать? Я уже не мог ни лежать, ни слушать. Точнее, слушать я хотел, не пропустить ни одного звука, но сил моих не было терпеть. И я встал и пошел к окошку, открыл его, выглянул на улицу. Где-то рядом у кинотеатра “Юбилейный” раздавались голоса. Но под окном было тихо, светлела стволом высокая береза у газетного ларька. Я выбрался на карниз. Этот карниз шел вдоль всего дома, внизу, на первом этаже, были парикмахерская, ателье, телевизионная мастерская, еще что-то. И я встал между буквами К и Х и оттянул трусы. Струя ударила в асфальт. Когда я с блаженством обернулся, чтобы забраться обратно, то увидел в соседнем окне за тюлевой шторой чей-то силуэт, наверное, Сивой, но, может, показалось. Я вернулся в комнату, прислушиваясь. Но в зале было тихо. Я ждал, пока до меня не донесся хмельной храп брата.

С братом у нас были непростые отношения. Он считал меня щенком, маменькиным сыночком. Ну да, мать больше внимания уделяла мне. Но я от этого лез на стенку. Все было не так, отец ушел, мы жили бедно, на работе у нее все валилось из рук. Старший огрызался, он уже собирался в армию. И оставался один объект для упреков и воспитательных усилий — я. Но я научился исчезать в лесу. И всегда делал это незаконно. Мать прятала от меня рюкзак, не давала денег. “Чем вы там занимаетесь?!” — кричала она. Иногда на подмогу ей приходил мой дядя, крупный бровастый мужик с большим угреватым носом. Нас он величал не иначе как подонками и только испрашивал последнего дозволения у сестры — применить силу, отлупцевать бельевой веревкой. Ну, или хотя бы одного меня, раз брат уже почти солдат и скоро свое получит, скоро узнает, вспомнит мамкины мармелады!.. Все походное снаряжение я наладился хранить в гараже у Валерки, деньги мне давал Валерка, иногда удавалось набрать порядочно пушнины — пустых бутылок; в девятом классе я устроился на лето разносчиком телеграмм. Проходил мимо лиственниц у библиотеки, вдыхал смолистый аромат — и грудь мою распирали мечтания о Байкале. Иногда мне давали и пачку писем. Ко мне время от времени присоединялся Валерка, и мы ходили по частным домам у Днепра, бросали в ящики письма. Но однажды было так жарко, что мы сначала решили искупнуться и на песке возле ив проторчали допоздна… Письма уже разносить показалось тяжкой повинностью, и я предложил отправить их к праотцам. “Это как?” — спросил Валерка. “А так”, — ответил я и веером раскинул по воде всю пачку. Валерка обомлел. Он даже чуть было не пустился за ними вплавь. Но передумал. Белые прямоугольники медленно уплывали плотиками неизвестных чернильных строк, покачивались в легкой ряби. “Ну, ты… дурак, — сказал Валерка. — А если хватятся?” Я спросил, уж не думает ли он, что в этих письмах был план острова сокровищ? “Ну, мало ли, — проговорил он, — все-таки…” Я отмахнулся и сказал, что ничего существенного там нет, одна дребедень: как твои зубы-суставы? кланяйтесь тете Паше, а у нас слякоть. “Откуда ты знаешь?” Я ответил, что знаю, читал одно письмо. “Вскрыл?” — спросил Валерка. Я кивнул.

…Обо всем этом я вообще забыл. А вот здесь, ожидая писем от одноклассницы и от Валерки, я этот вечер на Днепре нет-нет да и вспоминал.

Отрочество мое не было таким уж жалким, по-моему, у всех оно выходит печальным, почему-то сиротским, что ли, не знаю. И опасным. И во многом идиотским. Это уж так.

В доме Прасолова я смог высидеть час, снова собрался, нахлобучил лесниковскую шапку, поколебался, решая, что лучше надеть, — и выбрал все-таки форменное пальто, вышел… И еще издали увидел в окнах научного отдела свет.

Сдерживая улыбку, я вошел… В комнатах раздавались голоса. Улыбка мгновенно улетучилась: я различил голос недавнего знакомца… Прошел по коридору и увидел всю компанию. В научном отделе во всех печах трещали дрова. На корточках сидели курили Миша, Гришка, Антонов. Парень в расстегнутом полушубке и бобровой высокой шапке стоял. Кристина сидела на единственном здесь стуле. Увидев меня, она заулыбалась, встала, протянула руку.

— Привет!

Парень тяжело повернулся. И остальные обернулись.

Я пожал протянутую руку, вглядываясь в светлое лицо.

— А, лесник, — сказал парень.

Миша с уважением смотрел на мое пальто.

— С приездом, — сказала Кристина, радостно глядя на меня.

Я почувствовал еще большую радость, но тут же подумал, что, возможно, ей просто надоело сидеть здесь с этой компанией.

— Как съездил? Что они сказали?

Я ответил, что все хорошо и весной пойду в армию.

— Круговорот вещества в природе, — сказал парень. — Он туда, я сюда. Смена караула.

— Тебе, Вась, еще пыхтеть, как медному чайнику, — сказал Гришка.

— Только лето! — воскликнул парень. — Одно лето, пар-ря! И я здесь. И вся рыба наша. И праздник будет продолжаться. “Запряженная “Вихрями” лодка, завтра в море умчит молодых”, — пропел он. — Мне батя обещает к дембелю новую “казанку”, новое ружье — бельгийку двадцать восьмого колибра и свой участок.

Миша цокнул.

— Что, тунгусище?! — хохотнул Вася. — Погоняем?

Вася был рус, синеглаз, скуласт. Он крепко ходил по комнате, поскрипывая половицами, и в распахнутом полушубке напоминал купеческого сынка, загулявшего на какой-то старый праздник.

— Погоняем бе-е-лок! — продолжал он. — Видела ты там, у себя в Ленинграде, настоящих белок?

Кристина не отвечала.

— Нет, ответь, видела?

— Ну, конечно, видела, — сказала она.

— Что, прямо в Ленинграде?

— Да, — ответила она. — В Летнем саду. В Павловске очень много белок. Их там с рук кормят дети.

— А здесь — смолевки, чо-о-рные. А грудь — груди у них белоснежные.

Миша засмеялся, Гришка крякнул, прихлопнул себя по колену.

— Хотя и у рыжих, наверное…

Кристина встала.

— Куда ты? — спросил Вася.

— Дрова прогорели, — ответила Кристина.

— Так среди нас есть помоложе, — сказал он, взглядывая на меня. — Да ладно, ты еще свое огребешь весной. Эй, тунгус! А ты чего расселся?

— Чо-о делать? — спросил Миша.

— Помоги девушке, ленинградке, она же непривычная.

Миша с готовностью встал и отправился за дровами. Его качало. Через некоторое время мы услышали грохот в коридоре, хихиканье. Я выглянул. Миша лежал на боку, по полу рассыпались поленья.

— Черт, тунгус! Дом порушишь! — зычно крикнул Вася.

Горласт! Наверное, сержант или ротный запевала. Надо будет спросить, подумал я, помогая Мише.

Они долго не уходили, Вася был в ударе, куражился. Я чувствовал, что он не прочь затеять со мной драку. И, пожалуй, этим все и закончилось бы. Но на пороге неожиданно появился Юрченков, в своей дубленке, кроличьей шапке.

— А! Иерихонские трубы! — воскликнул Вася. — Бдишь, Гена?

Юрченков сдержанно улыбнулся и ответил, что именно так.

— И по ночам ходишь? — спросил Вася.

— Когда как, — ответил Юрченков, взглядывая на меня, на Кристину.

Он кивнул мне, спросил про поездку. Я ответил. Мне показалось, что он остался чрезвычайно доволен. И внезапно я ощутил буквально кожей — что время убыстряется. Странное впечатление. В чем дело? Мы входим в какие-то плотные слои? И еще острее я почувствовал охмеленность. И это была какая-то новая охмеленность. Охмеленность печали. Все пройдет очень быстро, понял я. Еще сколько-то вечеров здесь, у потрескивающих печек, чаепитий у нее в кухне, — и что дальше?

Говорил Юрченков, вежливо объяснял, что в вечернее время в административных зданиях нельзя находиться посторонним без крайней надобности.

— А может, у меня как раз крайняя надобность! — усмехался Вася. — И еще вопрос, кто тут посторонний.

— Ну, если исходить из инструкций…

— Вот замордовали уже инструкции и уставы! Может человек неделю побыть на свободе?

Но все-таки Юрченков выпроводил всех — и меня в том числе.

С Кристиной мы увиделись только на следующий день, а меня всю ночь одолевали кошмары. О том парне я узнал у Сергея: это был сын Усманова. Он уже не первый раз в отпуску, сказал Сергей, усмехаясь. Приезжал даже как-то с командиром, старшим лейтенантом. Усманов организовывал им тут рыбалку, уху. И потом в часть отправлял с оказией посылки.

В обеденный перерыв я не хотел идти к Кристине, уже пропотел на работе, пора было помыться, но мы встретились с ней на тропинке перед домом.

— Когда ты про большую жизнь на большой земле расскажешь? — спросила она.

— Вечером, — ответил я.

— А мне не терпится сейчас. Ты на обед?

— На обед.

— Пойдем ко мне.

— Сейчас, — сказал я, — только загляну домой.

И взбежал по крыльцу, сказал Прасолову, чтоб он ел без меня, залез в боковой карман, нашарил, зажал в кулаке флакончик, быстро взглянул на лесничего, стоявшего у плиты и ложкой помешивающего в кастрюле вчерашнюю похлебку из перловки и конины с луком. Наверное, мой вид был вороват, странен, и лесничий внимательно, с подозрением ко мне приглядывался.

Светлая кухня. Тепло и чисто. Особенно удивляла беленая печка, произведение искусства. Но незаконченное. Ее так и хотелось расписать цветами, а еще лучше — перенести стога Моне. Вот было бы оригинальное сочетание. Я сказал об этом Кристине. Она ответила, что крестьянский разум это сближение, пожалуй, шокировало бы.

— А ты что, крестьянка?

— Мой руки, садись, — сказала она.

Я снял телогрейку и бросил ее на пол.

— Зачем?

— Да она вся в трухе, — сказал я и шагнул к рукомойнику, взял изумрудное мыло, звякнул железным сосцом. — Яблоками пахнет. А мы умываемся хозяйственным, дешево и сердито… Но скоро и там яблоками запахнет.

Вытерев руки и лицо чистым полотенцем — и на этот раз промолчав о нашей портянке на гвозде возле умывальника, — я сел за стол, застеленный клеенкой. Кристина наливала поварешкой суп. Ее огненные волосы были крепко убраны в хвост, глаза слегка подкрашены… а может, и нет, не знаю, они и так были яркими, словно бы написанными невиданным художником. И с рыжим цветом волос звучали как будто в унисон. Да, я слышал вибрацию солнечных струн в воздухе. Мне хотелось только слушать и смотреть. Но Кристина сказала: “Ешь. Что, не вкусно?” Я ответил, что просто отвык от супов, нет, очень вкусно… Она тоже налила себе супа и села напротив. Мы ели и смотрели друг на друга.

— Ну, рассказывай, как ты съездил? — спросила Кристина. — Что происходит в мире.

— Там такая же провинция, — сказал я.

— Но все-таки железная дорога. Райцентр.

— Дорога еще строится…

И я рассказывал ей, как ехал на бензовозе, шофер травил байки про случаи на ледовой дороге, у него невеста-медсестра едва успела выскочить из “скорой помощи”, а водитель — нет, утонул; вообще-то по дороге надо ездить с открытыми дверцами, но в такой холод? В Нижнеангарске я ночевал в гостинице; мне, правда, казалось, что попал в большой город, а это только поселок, но там много людей и машин — БАМ. Утром отправился пешком в Северобайкальск, а это далековато. Но так мне посоветовали, мол, там всегда машины идут, поймаешь. И точно, первый же лесовоз затормозил, и я быстро доехал до этого городка, нашел военкомат, вместе с другими призывниками прошел медосмотр, был признан годным к строевой службе и отпущен до апреля — мая. А возвращался поздно, никаких машин не было, шел по льду, как будто по мрамору, вспоминая почему-то Еврипида, ботинки стали натирать, и я тысячу раз пожалел, что не послушался Прасолова и не надел мягкие и удобные ичиги, намотав портянки из байкового одеяла, но мне не хотелось нарушать форму… Да, вот лесным солдатом я согласен служить все двадцать пять лет и даже больше. Я посмотрел вопросительно на Кристину.

Мы помолчали.

— Ну вот, — продолжал я, так и не дождавшись ее ответа… ее согласия тоже жить здесь двадцать пять лет, — и наконец появилась “Волга”, черная. Я не голосовал, они сами остановились, открыл дверцу, сел и покатил в тепле и… с музыкой.

Сорвалось с языка. Хотя я не собирался об этом говорить, чтобы не вызывать ассоциаций с нашим настройщиком, — по радиоприемнику передавали концерт органной музыки, видимо, начальник был любитель, или ему хорошо дремалось под нее, не знаю.

Но я не стал уточнять, какую именно музыку мы слушали, катя в “Волге” по ночному морю к далекому зареву поселка.

— Это были какие-то бонзы? — поинтересовалась Кристина.