С той стороны дерева

— Не успеешь.

— Спорим? — Валерка подумал и махнул рукой. — Ну, не успею, так не успею. Хотя бы пивка попью в баре. А вот успеешь ли ты?

Но и здесь, в снегу, под долгими звездами, в бревенчатых стенах, за окнами в листьях мороза, под звуки смолистых дров, горящих в печи, при свете лампы, заправленной каким-то маслом, а не керосином, может быть, тем маслом, о котором писал Мелвилл, не китовым, а скорее тем маслом, которым он писал, а может, и не Мелвилл, а кто-то еще, Рокуэлл Кент, Арсеньев, кто-то другой, неведомый, мой виночерпий, например, — что-то цвело. И, подумав об этом, я не смог сдержать улыбки.

Валерка вздохнул, но проговорил бодро:

— Так-то!..

У Кристины мы устроили прощальный вечер. Валерка напек стопку блинов. Кристина нажарила картошки, взятой у Любы, в магазине она не продавалась. Еще Люба принесла маринованной черемши. “Кубань” Алина, прознавшая о дезертирстве Валерки, продавать отказалась, пришлось пить бурятскую водку. Кристина подсластила ее голубичным вареньем, но она все равно была горлодерной и вонючей. Валерка выглядел радостным, шутил.

И на следующий день я его проводил на аэродром. Погода была летной. Хотя у Светайлы свои небеса. Она сурово на нас посмотрела. Довольно странная женщина. Черноволосая, сероглазая. Ее можно было бы назвать симпатичной, если бы не что-то над переносицей, между бровей, — словно бы нашлепка, неприятный наплыв лба. Мы улыбнулись ей в ответ. В войне мы не участвовали. Так что надеялись на чистое небо у нее в голове.

— В отпуск? — спросила она у Валерки.

Он почему-то заволновался, передернул плечами, будто за шиворот снега сыпанули. Ответил ей напряженно. Она не спускала с него серых странных глаз.

— А дружок остается? — сказала она, переводя взгляд на меня.

Мне не понравилось, как она меня назвала. Что я, собачка? Но я решил промолчать, чтобы не портить погоду.

— Что ж мамке в подарок от нас везешь? — спросила Светайла.

— Ничего, — сказал Валерка. — Что я могу ей везти. Ананас с БАМа?

— А надо было по осени ореха набить, — сказала Светайла. — Рыбы навялить.

— Самим жрать бывало нечего, — буркнул Валерка.

— Ну-ну, — сказала Светайла насмешливо. — Ладно, ждите.

И мы вышли на улицу.

— Стерва, — сказал Валерка, закуривая.

Мы смотрели на поселок, залитый февральским небом. Солнце плавало золотым ковшом. Байкал пламенел всеми оттенками синего. Многие уже носили солнцезащитные очки.

На миг я представил себя уезжающим — и понял, что никогда не смогу этого сделать. Никуда не поеду, буду жить здесь до скончания дней. Пока не дождусь… Чего? Я до сих пор не знал этого.

Валерка затягивался сигаретой, молчал.

— Ну, здорово все-таки было, — сказал он. — На плоту, правда, так и не удалось… — И снова замолчал. Потом посмотрел на меня: — А ты… за оставшееся время думаешь наверстать?

— Что? — спросил я.

Валерка пожал плечами.

— Тебе это лучше известно.

— Ничего мне не известно, — с досадой ответил я.

Примерно через полчаса над горами загудел “кукурузник”. Он сел в вихре снежной пыли, остановился. Мы взглянули друг на друга — и ударили по рукам. Валерка вскинул свой рюкзак, потопал к самолету.

Я стоял, глядел, как самолет идет над прибрежной тайгой, поднимается выше и уже летит над горой Бедного Света.

— Ну, че, улетел?

Я обернулся и увидел Светайлу в форменной зимней шапке.

— Без гостинцев, говорит… — Светайла покачала головой. — А вон Роман-то гостинцы готовил… для невест в городах… И ничего не нужно.

— Какие еще гостинцы?

— Какие-какие? Меха. Соболька-то он промышлял втихую.

— Откуда вы знаете?

Она улыбнулась, расплющила нос с широкими ноздрями, и блямба над переносицей, белея, расплылась.

— Отовсюду.

В ее голосе была спокойная уверенность.

Я ничего не ответил и зашагал по расчищенной трактором дороге, чувствуя на спине ее взгляд. И мне казалось, что она действительно что-то такое знает про Валерку, про меня. Наверное, и про Кристину.

Вечером пошел в научный отдел. Кристина теперь днем была свободна, а по вечерам топила печи научного отдела. Одна печь уже пылала, когда я пришел. Немного не успел. Для двух других я принес дрова сам. Я уже некоторое время помогал Кристине. Поначалу и Валерка порывался, но, увидев однажды, как мы держимся за руки, приходить перестал. И правильно сделал.

— Улетел? — спросила Кристина, поворачивая ко мне горячее от печного жара лицо. Я на расстоянии чувствовал, как оно пламенеет.

— Да!

— А ты как будто… рад.

— Раз человек задумал… и оказался предателем…

— Но и ты отсюда уезжал?

— Дурак был, — ответил я и сгрузил возле печки охапку дров, открыл дверцу.

— Мне это напоминает какой-то замок, — сказала Кристина.

— Деревянный?..

— Да, замок где-нибудь в литовских лесах. И органист есть.

— Настройщик, — сказал я.

— Ну, играет он хорошо.

— По-моему, как обычный лабух в ресторане, — сказал я. — Вот Петров — да, гитарист. Правда, я не слышал.

— Такое впечатление, что сюда стягиваются лучшие силы. — Она достала сигарету. — Наверное, сейчас самое время жить в глухой провинции.

Я взял щепку, сунул ее в дырку железной дверцы, щепка вспыхнула.

— Зачем? Есть же спички, — проговорила она, осторожно приближая лицо к огоньку, отчего в ее глазах заскользили золотистые змейки.

— Лесная привычка. Спички надо беречь…

Мы сидели в полумраке, курили, слушая, как всюду трещат печи.

— Валерка уже, наверное, спит на верхней полке, — сказал я. — Где-нибудь на середине дороги до Иркутска.

А на самом деле Валерка спал в каталажке аэропорта Улан-Удэ. Его взяли, когда он шел по летному полю от приземлившегося самолета вместе с другими пассажирами, провели в отделение и выпотрошили рюкзак, заставили раздеться до трусов. Валерка не знал, что они искали. Но нашли его зеркальный нож самокованый. Холодное оружие. Статья такая-то. Валерка пытался объяснить, что эта вещь дорога ему… что любой таежник носит нож… в тайге ведь не проспекты. Правильно, отвечал ему на следующий день следователь, а здесь не тайга. Зачем тебе нож? Три дня Валерка сидел за решеткой, пока не пришел ответ из заповедника, ответ-характеристика. Его почитали — и отпустили Валерку. О задержании мне сказала Люба. А потом пришло и письмо от Валерки, где он подробно все рассказывал и недоумевал, в чем дело? Писал, что Смоленск стоит на своем месте, на холмах. Но Днепр еще подо льдом. Крепостная стена осыпается. Он уже виделся почти со всеми нашими друзьями и знакомыми — слушают сибирские байки, мне приветы передают. Напоследок он спрашивал, как у меня дела и что там вообще происходит.

Здесь — в поселке, тайге, на море — никаких перемен. Все так же на крыши летит снег, дымы встают из труб, вечером горят окна электричеством, ночью в двух-трех домах теплится свет керосиновых ламп, тайга молчит, а если подует сильный ветер — потрескивает, покачивается. На Байкале лед, торосы, в выходные два-три рыбака сидят за торосами над лунками. Лесники, рабочие, научные сотрудники, конторские занимаются своими делами, по большей части незаметными. Геолог Петров хлеб выпекает. Жена его Люба стучит на машинке. По вечерам у них пулька…

Но и мне самому жизнь поселка виделась как будто издали.

Я жил уже в параллельном мире. Здесь перемены были ежедневны, ежечасны. Кристина подрезала челку; утром не посмотрела из окна, как я топаю на работу; связала себе зеленый шарф; из магазина возвращалась, о чем-то оживленно разговаривая с Николаем; пошла на источник; я — следом, ждал, курил, озираясь, прислушивался, а когда она хлопнула дверью, выходя в предбанник, пошел прочь; вдвоем смотрели кино, названия не помню; в воскресенье гуляли по льду — как по Невскому, шутила она; я запускал льдинки на чистых от снега участках, они летели, звонко касаясь поверхности; она жалела, что нет коньков, оказывается, одно время занималась фигурным катанием, потом захотела стать актрисой — после “Синей птицы”, спектакля по Метерлинку, там показывали поразительные вещи, она до сих пор помнит то изумление: необыкновенные залы, открывавшиеся мальчику и девочке и их странным спутникам Хлебу, Огню, Душе Света, Сахару; занималась в театральной студии, но это было не так интересно, все очарование сказки, спектакля, сцены исчезало; кроме того, к ней прицепился волшебник-режиссер, волшебник был явно недобрый, начитавшийся Набокова (кто это такой, я не знал), и в конце концов ей пришлось уйти из студии, но режиссер преследовал ее, она боялась сказать об этом отцу и матери, почему-то боялась, и всё; легче было терпеть этого волшебника, чем открыться родителям…

И что дальше? — спросил я. Ну, в конце концов, я решила поступить в университет, сказала она. А что дальше — будет видно.

И добавила, что завидует тем, кто идет по жизни прямо, сразу к своей цели.

Честно говоря, я был рад, что так получилось, что Валерка уехал; он мне мешал. Мне все мешали в этом поселке: Боря Аверьянов, Гриша, Николай, Юрченков, лесники, начальство.

Но особенно Юрченков.

Однажды я зашел после работы к Кристине и узрел в кухне Юрченкова, пьющего чай. Он повернул ко мне полное улыбчивое лицо. Я поздоровался, оглядывая кухню и светлую комнату.

— Хозяйки пока нет, — сказал Юрченков. — Но ты заходи.

— А где она?

Юрченков мягко усмехнулся. Посмотрел на меня, как на ребенка. Мне очень не понравился его какой-то домашний вид.

— Нет, — сказал я, — потом зайду.

В своих ожесточенных мечтаниях я менял местами Романа и Юрченкова. Но, подумав, решал, что это было бы еще хуже. Хотя Юрченков и был интеллигентнее, Роман скорее бы добился успеха. Может быть, подстеречь его в темноте? Двинуть хорошенько. Работа здесь укрепила мои мышцы, я чувствовал в себе много сил. Нет, это, конечно, ничего не изменит.

Когда мы встречались с Юрченковым и о чем-то разговаривали, я вспоминал эти свои мысли и, кажется, слегка бледнел или краснел. Особенно мне почему-то было не по себе при взгляде на его открытый лоб. Я представлял, какие разговоры он ведет за пулькой у Петрова. Мне и самому хотелось в них поучаствовать, ну, хотя бы послушать. Но как-то неудобно было напрашиваться — например, у лесничего Прасолова, чтоб он взял и меня в гости к Петрову. Хотя здесь никто не церемонился, любой мог прийти к кому угодно просто так, посидеть, покурить, поговорить хоть о погоде.

Солнце пылало все дни в окнах, сияло на льду, сверкало в торосах, февральская синева напитывала всё: кроны кедров, снега, щепки, сосульки.

Жители носили солнцезащитные очки. Но в магазине их не было, и к вечеру у меня болели глаза.

“Вот оно, пришвинское, — сказал мне при встрече Толик Ижевский, — понял?” Я ответил, что не совсем. “Весна света”, — сказал он и воздел указательный палец, залепленный пластырем. С кордонов лесники приезжали на мотосанях, а если нужно было запастись продуктами, то на обычных санях, с Умным в упряжке, а с Южного кордона — с Орликом. Толик Ижевский всегда заходил в библиотеку, набирал кипу журналов “Наука и жизнь” и тот или другой томик Пришвина. “Ты уже не по первому разу”, — говорила Маргарита. “Да, — соглашался он. — Настояшшая литература требует долгого мозгования”. И я представлял, как он сидит на кордоне, мозгует, выписывает цитаты в общую тетрадь, курит, прохаживается…

Я чувствовал себя охмеленным, злым, мне хотелось схватить Кристину за плечи, встряхнуть и спросить напрямик о Юрченкове, об этом органисте-настройщике. Зачем он ходит к ней? чаи распивает?.. И о чем они говорят? О музыке? Я слышал, что музыка и математика — близнецы-сестры, что у музыкантов математический склад ума и, следовательно, у математиков — музыкальный?.. Какая-то ерунда. Но Кристина… в ней все звучало, мне это было ясно, я слышал это звучание: ее золотистых волос, зеленых греческих глаз, белых рук. Еврипид сразу взял бы ее в свою трагедию, не знаю в какую. О новом путешествии Диониса.

“Безумье, пусть…” Да, о новом безумии в глухой провинции у моря.

Кристина была рядом — и все так же далека, как и в тот ноябрьский день, когда мы сидели с Валеркой на заснеженных скалах над вторым зимовьем.

Мне неясны были причины, заставившие Кристину оставить на время учебу, взять академический отпуск и приехать сюда. Неужели только рассказы знакомых студенток с биологического факультета, побывавших здесь на практике летом? Конечно, нет. Она от чего-то уходила, что-то решала этим бегством. Может, ее преследовал тот режиссер-драматург?

И его звали Еврипид.

На все мои расспросы Кристина отвечала как-то просто, откровенно — такое создавалось впечатление, но полчаса спустя я понимал, что так ничего и не прояснил.

Я думал о Ленинграде. Взялся читать Достоевского.

Уже наступил март. И меня вызвали в военкомат. Я съездил на попутке по ледовой дороге, прошел комиссию, был признан годным к строевой и вернулся на самолете.

Глава двадцатая

К Прасолову едет жена — вот что я узнал сразу, ну, после того, как пришел домой, скинул форменное лесниковское пальто, стащил тесные ботинки и сунул ноги в мягкие просторные ичиги, прижался к печке, заварил чай, услышал шаги под окном и увидел востроносого очкастого лесничего… За кружкой чая он мне об этом и сказал. Поправил очки и скорбно взглянул на меня.

— Ты, оказывается, женат?

— Нет еще, — ответил он, — это будущая жена, я выразился неточно. Невеста.

— Откуда? — спросил я.

— Из Красноярска. Она там работала после распределения. И вот срок окончился.

Я поздравил его и спросил, когда именно невеста прибудет. Прасолов ответил, что, видимо, уже на следующей неделе. Если, конечно…

— Светайла даст добро, — подхватил я.

Он засмеялся, шмыгнул носом.

— Значит, у меня еще есть время, чтобы добежать до канадской границы? — спросил я.

Переселяться к Антонову, Гришке и Николаю мне не хотелось. Бичи запивали, к ним присоединялись Миша Мальчакитов, Андрей; их песочили на месткоме, Миша со всеми резолюциями соглашался, остальные спорили. Лучшим другом у Миши был тракторист Андрей. С ним и запивали красненькую, то есть дешевый “Рубин”. Иногда оба не выходили на работу. Андрей гонял свою женку, крушил мебель, трезвел, вымаливал прощение, принимался все чинить; столяр он был искусный, на его табуретках сидел весь поселок. Миша никак не мог остановиться после дембеля, карие его глазки в растянутых парчовых раковинках век сияли. Он теперь точно знал, что такое воля, счастье. Валерке в полевых он рассказывал об армии, признавался, что иногда ему казалось: вот он, тот самый Нижний дедовский морок; ночью его будил удар сапога по сетке кровати; эй, орал “дед”, вставай, чукча, пой гимн! “Дед”, усмехался Миша, дедушками у нас медведей называли; ну и родных стариков, а они уже давно померли. В Даурии случались пыльные бури, даже зимой пыль наметало откуда-то, из Китая, что ли. Мишу эти голые пространства угнетали; раз ему даже приснилось, что он живет на мясе ошкуренного медведя, идет, и конца-края не видно. И когда по весне гуси-лебеди летели, Миша прятался куда-нибудь, затыкал уши. В заповеднике в горах гнездились на Семи озерах лебеди. Очень плохо было Мише. А теперь он как на крыльях — на лыжах-то. И Валерка признавался, что ему было необычайно легко с этим дембелем в тайге, он не успевал ничего сделать, у Миши, как говорится, все в руках горело. “Еще бы не легко! — заметил я. — Шли по нашему следу”. А следы он безошибочно распознавал, мельком глянет и уже скажет, кто там припечатался: соболь, горностай, кабарга. Дразнился с кедровками. А ночью однажды видел оленя, вышел из зимовья и увидел, но Валерка так и не понял, что это за олень был — на горах. Горы-то еще далеко были. Как он мог рассмотреть? На каких горах? Кто его знает.

Валерка признался мне уже перед самым отъездом, что они с Мишкой прихватили немного спирта, хотели каждый вечер с устатку выпивать по чуть-чуть, но выжрали все в две ночевки, от нас утаили. Мишку не остановишь. И спьяну он много чего рассказывал.

Про лабаз, например.

Вроде еще перед армией ходил здесь в тайгу по осени, и как-то его повело, заблудился, провалился в речку, спички намочил или даже утопил с понягой, запасные там были, а в кармане уже две или три в коробке оставались; выскочил, побежал, мороз давит, темнеет… бежал к зимовью, но с тропы сбился и, короче, попал в какое-то местечко, там скала невысокая, а перед ней в лиственницах — лабаз; помост уже трухлявый, на нем короб; спичек там не было, но зато какая-то одежда, широкий плащ из меха, с железными висюльками, и кресало с трутом; но не так просто огонь высечь, Мишка уже почти околел; тогда скинул мокрое все с себя, в этот плащ завернулся и отогрелся, а потом огонь наладил и как барин там ночь просидел. Утром все назад сложил, только одну фигурку оторвал и унес. Место запоминал. Он еще ночью по звездам сориентировался, где Полярная звезда, где юг и куда ему идти на случай, если солнца утром не будет. Вышел и никому не рассказывал. Хотел ученому Могилевцеву, но как-то… язык связало. Дядьке Иннокентию тоже ни слова, тот спьяну все разболтает. Хотя сам Валерке вот и выложил все. Он и в армию ушел с этой фигуркой, прятал ее в подкладках. И до сих пор таскает. Но хоть и бухой был, а Валерке не показал.

Мы не знали, верить ли этой истории…

Что же мне было делать? В прежнее жилье не вернешься: там затеяли перестройку, сломали перегородки, разобрали печи, говорили, что оборудуют “Орбиту”, телецентр, поставят вышку и все наконец-то смогут смотреть телевизор. Жители с нетерпением ожидали, когда же этот проект осуществится. “С таким энтузиазмом раньше церкви строили”, — сказал Петров.

Старший лесник Южного кордона просил директора направить ему еще одного лесника, потому что там близко проходит ледовая дорога и непрошеные гости часто оказываются на заповедной территории, надо их гонять, а рук, то бишь ног… того и другого, короче говоря, не хватает. Прасолов осторожно поинтересовался, не походатайствовать ли за меня? Вот месяца четыре назад я с радостью согласился бы на переезд туда — соседом к Димке и его красавице Жене. А сейчас Южный кордон, очень живописное, кстати, и уютное место, показался мне ссылкой. Я попросил Прасолова не делать этого. Ради того, чтобы каждый день видеть Кристину, я готов был броситься в ров со львами, а не то что отдать себя на съедение клопам в общаге у бичей.