С той стороны дерева

— Слушай, так что такое вы говорили на берегу, — спросил Валерка, — это ваш пароль?

— Наверное, — ответил я.

— А мне не скажешь? — спросил Валерка.

Я покачал головой.

Глава восемнадцатая

Через пару дней нас отправили в полевые по учету зверей, я в паре с Толиком Ижевским, а Валерка с Мальчакитовым. Мне хотелось попасть с тунгусом, но начальство решило по-своему. Я Валерке завидовал. Тунгус может оказаться проводником по ту сторону, кто знает.

Первое зимовье на нашем пути было обычным сугробом в распадке среди голых корявых лиственниц и густых кедров. Мы расчистили вход лыжами и ввалились внутрь, зажгли лампу. Это была пещера, покрытая инеем; я принялся щепать лучину, а Толик взял топор, котелки и ушел на речку.

Через пару минут зимовье наполнилось дымом, дрова горели плохо, а сырая одежда быстро остывала, я уже начинал клацать зубами. Наклонившись к печке, начал раздувать огонь. Закашлялся, протер глаза. Ну и х-холодина собачья!.. Огонь вроде бы засиял бодрее, дрова прищелкнули пару раз, и внезапно в трубе зашумело, как будто забилась птица, — и огонь просто загас. Что такое? Тут же мелькнула идиотская мысль о проделках хозяина. Но, поднеся лампу, я увидел на почерневших поленьях горку снега и все понял. Труба забита. Надо прочищать. Пришлось тихонько колотить по ржавой трубе и выгребать из печки снег. Дым повалил гуще.

— Ты че?! — воскликнул Толик раздраженно, вваливаясь с топором в белых соплях сосулек, котелками. — Че тут у тебя?! Я думал, уже Ташкент. Труба? Об ней надо было в первую голову подумать!

— Ну, — огрызнулся я, — ни в первую, ни во вторую…

— А поздоровался?

— Нет, — я почувствовал прилив виноватости, разозлился и сказал, что вообще-то смешно.

— Смеяться будешь потом, — отрезал Толик.

— А мне помнится, ты сам спорил на кордоне…

— Не путай сапоги с яйцами, — перебил Толик.

— Ладно, — ответил я, дивясь его поговорке.

Я принялся разводить новый огонь. Снова пришлось через некоторое время раздувать, и в глаз мне отлетел уголек, едва успел прикрыть, а может, не успел, я еще не знал, жмурился, тер кулаком, чертыхался.

— Че? Приложи снег! — крикнул Толик.

Я проморгался.

— Говорю тебе, — сказал Толик. В его голосе явно звучала угроза.

Я молча склонился над печкой, закрыл крепко глаза и снова подул. Пламя потихоньку вытянулось, охватило поленья. Дверь мы не закрывали, пока не выветрился дым. Но в зимовье долго стоял пар.

— Вот такое здесь место, — говорил Толик, сидя перед столом уже в одной тельняшке и вскрывая здоровым тесаком банку тушенки — не конины, на полевые выдали свиную, — такой здесь… — Он помолчал и веско добавил: — Хозяин. — И посмотрел сквозь клубы пара на меня.

Так что Толик тоже в некотором роде заглядывал по ту сторону дерева, хотя на кордоне и спорил с другим Толиком и вообще производил впечатление разумного и цивилизованного парня.

Я устало улыбнулся.

Гречка, тушенка, горелый хлеб, потом черный реактивный чай с сахаром и галетами… В зимовье развиднелось. То есть пар пропал. Ласково и мудро светила лампа.

Мы закурили.

— Да, — вспомнил Толик, растягиваясь на нарах, — а вы когда за катером приплыли, че? Здоровались с хозяином?

Я не помнил, как мы входили в зимовье.

— Так это не в зимовье случилось, — возразил я.

Толик усмехнулся.

— А это без разницы.

— Не поймешь, — сказал я. — Где же у них границы?

Толик молчал. Не дождавшись ответа, я загасил окурок в пустой консервной банке и тоже лег. Нары были просторные. Под головой доска с наклоном. Теплынь! Я потянулся, мышцы болели. Можно подумать, мы катер разгружали или прошли с тяжелыми рюкзаками километров тридцать. А на самом деле — смешное расстояние, восемь километров, барахтались в снегах целый день. И в понягах ничего не было лишнего, даже одежды запасной или спальников, только еда на неделю. Я чувствовал себя спартанцем. Спальники брать отговорил Толик, мол, зачем лишний груз, когда зимовье тебе лучший спальник. И правда, было жарко, я, как и Толик, стащил свитер и рубашку.

Вместо “Альпиниста-305” нам пела печка, ну, не пела, а шуршала, покряхтывала, прищелкивала, бока ее нежно алели. На столе горела лампа. Я выкурил еще сигарету, осоловело пялясь в потолок, привстал на локте, стараясь разглядеть лицо Толика, спит, не спит, но оно было в тени, и тогда загасил лампу, подоткнул под голову свитер, еще мгновение — и заснул бы, но вдруг раздался голос Толика:

— А они безграничные. По сути. Но, видно, соблюдают принцип… самоограничения. Мишка объяснил бы. У него деды здесь паслись с оленями. И, говорят, бабка шаманила. Или прабабка.

Глаза слипались. Левое веко саднило. Мышцы ныли.

Ночью кто-то водил перышком по лицу или как будто тихонько дул. Я проснулся с криком.

— Ты… чего?! — хрипло спросил из темноты Толик.

— Не знаю, — пробормотал я, садясь.

— Там… дровишек подбрось…

Я встал, накинул просохшую у печки телогрейку, толкнул дверь, пригибаясь, вышел. Нас накрывало море звезд, смутно белели снежные шапки деревьев. Тишина стояла абсолютная. Я расстегнул ширинку. Так и соседствует высокое и низкое. Побыстрее вернулся, растер руки. В печке рдела россыпь углей, и поленья сразу вспыхнули. Прихлебнув горького чая, я натянул свитер и снова улегся, укрылся телогрейкой…

Над гольцами догорала утренняя звезда, когда мы, плотно позавтракав, выступили в путь. Толик сказал, что лучше недоспать, чем потом плясать у костра всю ночь. Ну, после бешеного чая спать совсем не хотелось. И мы бодро тропили, тянули след для Валерки и Мишки. Хотя, по моему разумению, справедливее было бы периодически меняться нашим группам. Но так уж тут заведено.

Альпинист-306 застал нас уже далеко от зимовья, в тайге. Странно было видеть, как солнечный свет захватывает белые гольцы, медленно движется по склонам, вспыхивает на снежных папахах, обнимает стволы монументальных кедров — все в полнейшей тишине, если не считать нашего дыхания, шороха лыж, поскрипывания сыромятных ремней. Тайга молчала. Ни одного птичьего писка. И это происходило здесь вчера и тысячу лет назад. Солнцеявление. Небо горело глубокой голубизной. Снега синели, сияли, как щиты. Я думал о поселке у скованного моря, о рыжей Кристине.

— Так думаешь, тебе приснилось шшекотанье? — спросил на перекуре Толик. Он сидел на поняге, положив ее на лыжи. Меховую шапку с кожаным верхом сдвинул на затылок. Потные его волосы дымились.

Я кивнул. Толик усмехнулся.

— А в глаз стрйльнуло?

— Ну, — сказал я, — случайность.

— Слишком много случайностей, — заметил Толик.

Потом дорогу нам преградил зимний разлив: лед на реке где-то выше лопнул, и вода покатила поверху, засинела, как весной; нам пришлось пробираться по склонам, Толик сломал в завале свою любимую ангуру — палку-посох, которой правят таежники на лыжах; а под вечер мы вообще потеряли тропу. Толик чертыхался, бычился, пока на очередном перекуре прямо не сказал мне, что все это — от меня.

Солнце меркло, как огонь в лампе, когда закручиваешь фитиль. Я его видел на далеком горном западном склоне. И пытался представить, что сейчас делает в поселке Кристина. Наверное, еще сидит в конторе с Любой, может быть, они пьют чай, а солнце освещает на стене карту. А вечером она будет одна дома. Мне хотелось верить, что одна. И не хотелось думать о Боре Аверьянове, например. Или о ветеринаре Грише из Уфы. Но особенно мне неприятен был Юрченков. Я чувствовал, что главная опасность исходит от него. Он слишком много читал. И был музыкантом. И жил в тех же краях, что и она. И его прошлое чем-то напоминало ее прошлое, вот в чем дело.

— Слышь, — сказал Толик, ткнув меня своей новой ангурой.

— Чего?

— Подумай, — напомнил Толик, раскуривая сигарету.

Я молчал. Мы присматривались к стволам, синеющим в быстрых сумерках. Внезапно взгляд резануло лучами: среди крон горела звезда. И я чуть было не выпалил: там!

— Венера, — сказал Толик.

Тропу мы никак не могли найти. Было уже темно и холодно. И над елями и пихтами сверкало много звезд… Затесей? Хм. Странная мысль. Нет, я предпочел бы простые затеси на деревьях, ведущие к дому.

“А откуда ты знаешь, где твой дом”.

И мы тыкались по сугробам, как слепые щенки. Уже не на шутку приморились. Остановились. Толик сопел, прикуривая. Протягивая зажженную спичку мне, спросил:

— Ну, ты понял теперь?

Я поперхнулся дымом, закашлялся. И почувствовал себя каким-то калекой. Веко обожженное у меня припухло. И понять, точнее, принять догму эту я не мог. Какие еще хозяева-чертенята…

— Че молчишь? — не отступал Толик.

— Давай найдем зимовье, — сказал я. Мол, потом пофилософствуем.

Толик хмыкнул.

— Так вон, — сказал он, поводя рукой с горящей сигаретой, — ишши.

Мы стояли в абсолютной тишине среди деревьев, под звездами. И я понимал, что мы не столь далеко в пространстве ушли, сколько во времени.

— Ну, короче, — заключил Толик, — давай обратись, скажи, так, мол, и так.

— К кому?

Толик выругался.

— Не строй из себя умника. Надо выбираться. Повинись, мол, так и так. И попроси вывести. Это обычное. Всегда так просят охотники. Проверено. У меня было. Давай. Можно про себя, не в голос.

Я молчал. И вслух, и про себя.

— Ну? — спросил Толик.

— Пошли, — сказал я, берясь за ангуру. Пальцы замерзли, пока курил. И спина застыла. Я двигал лыжами, они тут же пропадали в снегу.

Толик еще некоторое время медлил. Но допытываться не стал, пошел следом. Начался молодой сосняк. Этого еще не хватало. С веток сыпался лежалый снег, бил по плечам, трещали сучья. “Попались!” — выдохнул сзади Толик. Я продолжал ломиться вперед, натыкался на маленькие сосенки, скрытые в сугробах, и они, освобожденные, распушались, как птицы, готовые взлететь, подбрасывали концы лыж, хватали клювами ангуру, сыромятные ремни креплений и только что не клекотали. Ветка сбила мне шапку, больно царапнула по макушке. Так можно и без глаза остаться. А вверху сквозили сотни глаз, вселенная пялилась на нас. Может быть, где-то там и пребывал мой виночерпий. То есть не то чтобы виночерпий… Мысли путались. Толик уже матерился во весь голос.

И тут сосняк кончился, и мы вышли на пригорок.

— Постой… — пробормотал хрипло Толик; отдуваясь, он всматривался в долину. Там, внизу, была обширная поляна, окруженная пиками елей.

— А мы… пришли, — сказал Толик.

Я ничего, кроме снега внизу и семи звезд Большой Медведицы вверху, не видел.

Толик с силой оттолкнулся ангурой и покатил вниз, быстро уменьшаясь.

Я поехал за ним на широких, как крылья, лыжах.

Внизу под волной снега стояло зимовье.

И еще четыре дня мы тянули тропу по тайге и горам, ночевали в заваленных снегом зимовьях, выпивали иногда за раз по два чайника, пытаясь доискаться истины о хозяевах. Самым дальним зимовьем были Горячие Ключи, так оно называлось. Здесь ниже зимовья бил горячий источник, над ним стоял пар. В каждом зимовье был журнал посещений с датами и фамилиями. А в журнале на Горячих Ключах под одной из обычных записей вдруг обнаружилось четверостишие:

Не то, что мните вы, природа: Не слепок, не бездушный лик — В ней есть душа, в ней есть свобода, В ней есть любовь, в ней есть язык.

Толик тоже почитал и сказал, что это кто-то из студентов оставил художество, прошлым летом сюда ходила группа биологов.

Мне почему-то почудилось какое-то высокомерие в этой записи. Как будто этот студент обращался ко всем нам, лесникам и рабочим лесного отдела.

Ну, уж лесники-то как раз ничего такого и не мнили. У них был посредник для переговоров с природой — хозяин.

Но меня все это как-то не убеждало. И я продолжал думать, что лесники — пленники диковинных суеверий, взрослые мужики, ждущие чуда, как дети. Перышко было слишком слабым аргументом. Вот если бы оно обернулось Кристиной, лицом Кристины или хотя бы ее губами… Ну, что-то в этом роде. И если бы, разыгрывалась моя фантазия, если бы мы в конце концов оказались с нею вдвоем на горе Бедного Света. Или здесь, на Горячих Ключах.

Хорошее это было зимовье — Горячие Ключи. Недавно срубленное из сосны, просторное, добротное, с непривычно большим окном, оно стояло на склоне горы, днем в нем было светло. Мы задержались там, дальше наш путь уходил вниз. Умываться утром в горячем источнике было приятнее, чем растирать снег по лицу, как это мы обычно делали. Зимовье показалось нам дворцом. Но в полдень мы все-таки выступили. Над источником кружился крупный снег, таял на лету…

Через два дня мы вышли к кордону — здесь заканчивался наш маршрут. Было очень поздно, так что увидели его издали: за черной таежной стеной огонек окна. Собаки нас учуяли на подходе, подняли лай.

— Все, — сказал Толик, переводя дыхание, — дома. — И, спохватившись, добавил: — Спасибо хозяину.

Или Хозяину. Не знаю.

Я тоже чувствовал благодарность — ни к кому. И нетерпение. Завтра увижу Кристину.

Глава девятнадцатая

Валерка в феврале вдруг засобирался домой. Это напомнило мой внезапный побег на Чару. Но он — возвращался. Я особенно не отговаривал. Хотя и сказал, что все равно скоро в армию, какая разница, откуда уходить. А Валерка за это ухватился: нет, мол, как раз не все равно, хочется повидаться со всеми перед армией, погулять немного… ну и Таньку увидеть. С Танькой, курносой девушкой с яркими раскосыми глазами, у Валерки были сложные отношения. Она, по Валеркиному мнению, пыталась пристегнуть его на поводок. Бурно отреагировала на известие о поездке в Сибирь. Переписка у них то и дело обрывалась.

— Ну, как хочешь, — сказал я.

— И ты, — ответил Валерка.

— Слишком долго я сюда добирался, — сказал я. — И не во все врубился.

Валерка ухмыльнулся, почесал подбородок, у него была такая привычка: по-обезьяньи выдвигать подбородок и выразительно скрести его. Это означало иронию.

— И не успеешь, — сказал он, — если будешь ходить вокруг да около. Действуй по-суворовски.

— Ты уже мыслишь по-армейски.

— Привыкаю. Хватит анархии. И тебе советую… Увижу, по крайней мере, как сирень цветет.