Золото тайги

– Партия хочет доверить тебе ответственное дело. Хоть ты еще и молод, но послужить революции уже хорошо успел. Зимний, говорят, брал в октябре?

– Нет, наш отряд участвовал в захвате телеграфа в Петергофе.

– Все равно революцию сам делал, своими руками. Молодец. Отца твоего хорошо знаю, старый большевик, сейчас в Перми Советом руководит. Годишься, короче.

– К чему гожусь?

– Сам видишь, время сейчас тяжелое, белые рвутся к городу. Тут еще и Николай сидит, вся царская семья как бельмо в глазу, тянет сюда всю контру. А приказа их вывозить нет. Так вот, телеграмма пришла вчера ночью. От самого Ленина. Свердлов подписал. Надо все драгметаллы и деньги из города вывезти в Москву.

– А я что должен делать?

– Вот ты и вывезешь. Решил Уралсовет назначить тебя комиссаром поезда с ценностями. Повезешь их к Ленину. Всё уже собирают по банкам, тут немного осталось, с приисков остатки золота и платины да ассигнации с контор. Вот тебе мандат Уралсовета. Сейчас езжай на вокзал, там найдешь командира отряда товарища Парамонова, с ним поедешь. У него имеется около тридцати бойцов для охраны. Человек проверенный, боевой, сработаешься. Нечего тебе с генералами просиживать. Толку от них нет. Тут время такое, – Белобородов перешел на шепот, – белочехи уже рядом, в Невьянске контра голову подымает, не выдюжить нам. Не удержим город. Понимать надо. Войска из Перми к нам не успевают. Так что давай, товарищ Лукин, эвакуируй ценности. Они нам еще ой как пригодятся. Ну, всё, топай и держи язык за зубами! – Белобородов хлопнул Владимира Павловича по плечу.

– Будет сделано, Александр Григорьевич, не сомневайтесь. – Комиссар развернулся и вышел. Красноармеец стоял на своем посту.

– Вишь как, а ты – «не пущу, не положено», – Владимир Павлович погрозил пальцем бойцу, который потупил глаза в паркетный, давно не чищенный пол и зашагал к выходу.

На вокзале среди сутолоки разносбродных частей – то ли красноармейских, то ли бандитских, во всяком случае, именно так они и выглядели – Владимир Павлович с трудом отыскал вагоны, охраняемые несколькими мрачными людьми с винтовками.

– Парамонов здесь? – крикнул он им сквозь шум депо.

Из вагона вышел чернобородый человек при маузере и шашке, несмотря на лето, в папахе черного барана, в коротковатом щегольском полушубке. Посмотрел сверху вниз на Лукина, свел брови:

– Ну, я Парамонов, а ты кто?

– Комиссар Лукин. От Белобородова. Назначен начальником эшелона.

– Мандат покажи.

Владимир Павлович развернул бумажку, подал. Черный человек долго ее изучал, вернул.

– Ясно. Ну, здравствуй. Меня Анатолий зовут, – и протянул громадную ладонь.

Поезд состоял из нескольких грузовых «столыпинских» и пары купейных вагонов и двух паровозов.

– А зачем два паровоза?

Анатолий прищурил глаз, улыбнулся:

– Тут дело особое. Золото и прочая ерунда едет. А у нас в охране кого только нет: и эсеры, и мадьяры, и даже немцы пленные… Моих бойцов тут только десяток. Остальных Уралсовет выделил. Ухо надо держать востро. Так вот, – Парамонов понизил голос, – отправим два поезда, один по Горнозаводскому пути, второй – по главному. Эсеров в первый поезд, пущай к своим через Невьянск прут, там наши их уже поприжали, в этот состав положим бумагу: царские ассигнации, облигации всякие – всё, что в банках выгребли давеча. Фантики. А мы с тобой, комиссар, по главному направлению поедем, с моими бойцами и мадьярами, основной груз повезем.

– Много его?

– Кого?

– Груза этого…

– А черт его знает. Сейчас подвезут, поглядим. Черт, жарко в шубейке, а снять боюсь: сопрет ведь кто-нибудь…

Подводы с грузом пришли под вечер. На них лежали холщовые мешки, некоторые наполнены под завязку, а некоторые – только на треть. На подводах сидели пленные немцы.

– Ну что сидят, грузите! Полные мешки в эти вагоны, полупустые – в этот. Сидят, ничо не понимают, оглоеды. Эй, как там тебя, Бела! Бабское имя какое, господи…

К Парамонову подошел человек и с сильным акцентом обиженно произнес:

– Нет, командир, зови меня Матэ, я забыл старое имя.

– Да что Матэ, что Бела – одна печаль, нерусское всё. Короче, скажи своим, пущай разгружают подводы, ведь не понимают по-русски совсем.

– Не мои они, австрийцы они, а я венгр, коммунист я, – тихо пробормотал человек, именующий себя Матэ, и по-немецки отдал команду пленным. Те начали таскать мешки. Когда закончили, Лукин зашел в вагон: он выглядел пустым, мешки лежали на полу едва заметные в большом пространстве. Парамонов заглянул тоже.

– И это всё?

– Больше ничего не привезли.

– Интересно, сколько здесь.

– Ну, судя по весу мешков, пудов двести-триста будет. Да вон еще ящик с червонцами пуда на четыре потянет. А чо, мало? Так не картошка же, золото…

Парамонов оглядел мешки.

– А ты, Анатолий, когда-нибудь столько золота видел?

– Не-а, где мне? Я на заводе да по тюрьмам всё…

– Давай мешок развяжем, посмотрим?

– Ну так давай, комиссар, я не против.

Владимир Павлович развязал один из мешков. Встряхнул – тяжел, неподъемен. Раскрыл грязноватую горловину, откинул вниз, и сверкнуло тускло желтым цветом оно, золото. Взял в руки увесистый кирпичик с гербом российским, покачал в руке.

– Это сейчас сколько стоит?

– Сейчас, комиссар, это не на деньги меряют. На хлеб, на сахар. Много.

– А если за границей? Там сколько стоит?

– Не знаю. Не был там. Но чую – дорого.

Лукин спрыгнул из вагона, держа в руке слиток. Парамонов молча стоял рядом.

– А где опись?

– Нет никакой описи. Вот мешки посчитали, да и все. Сто пятнадцать мешков и один ящик. Так и записал я в бумагу.

– И никто не знает, сколько тут пудов? Надо перевешать, Белобородову послать.

– Так не на чем вешать. И некогда, надо ехать. Вот записка для Александра Григорьевича: мол, сто пятнадцать мешков слитков и самородков, один ящик червонцев. Нарочного пошлю. А больше нечего сообщать. Сейчас поезд с ассигнациями отправим, потом сами поедем.

– А ведь никто не знает точно, сколько тут пудов золота, – задумчиво повторил молодой комиссар Владимир Павлович Лукин. Черный боевик – воевода Парамонов – внимательно и понимающе посмотрел на него и ушел расставлять пулеметы.

* * *

Помаявшись в Соликамске, наколов дров матери и не найдя работы нигде, кроме шахт, к чему он был не привычен, Василий Андреевич уехал в Пермь. Уж там-то работа найдется. О Вареньке пока думать забыл – так проблемы выживания закрутили. В Перми с вокзала пошел к Желтикову на Разгуляй. Тот оказался дома, обнялись, хлопали друг друга по плечам, выпили водки, закусили солеными груздями. Бывший хулиган Желтиков был у новой власти важной персоной, потому что помогал эту власть утверждать. На просьбу Василия Андреевича устроить куда-нибудь ответил:

– Значит, офицер? Контра, конечно, но… Грамотный? Считать умеешь?

Василий улыбнулся, кивнул.

– Есть тут местечко, нужно правильного человека. Комната, харч, довольствие какое-никакое. В бывшее казначейство, нынче финотдел, помощником деньги считать. А то грамотных мало: кто сбежал, кто притаился. Там начальник тоже из бывших – Коромыслов, но лояльный товарищ. К нему иди завтра, скажешь, от меня.

И они снова пили, закусывали, вспоминали юность. О Вареньке спросить Круглов постеснялся. Да и не к месту было.

Наутро, переночевав у Желтикова в прихожей, Василий Андреевич пошел к казначейству, которое, как он знал, находилось на углу Сибирской и Покровской. У входа стоял мужик в кожанке и с винтовкой. Как и везде у новой власти. Очень они были друг на друга похожи, эти мужички с винтовками.

– Стой, контра! Куда прешь? Не видишь – тута комитет!

– Вижу, – пробормотал Василий Андреевич, – а финотдел сейчас где?

– На Соборную иди, там, в семинарии оно, – смягчился мужичок. Василий Андреевич кивнул и пошел на Соборную площадь.

Кто бывал в Перми, сразу скажет, что Соборная с ее деревьями, кафедральным собором, большим зданием семинарии и шикарным видом на Каму – пожалуй, самое красивое место в городе. Василий Андреевич, будучи еще реалистом, не раз сидел на заборчике, свесив ноги над железной дорогой, и смотрел на проплывающие пароходы и лодки, на пышущие дымом поезда, на барышень, гуляющих с кавалерами и без оных. И с Варенькой он приходил сюда вдыхать романтику вечера и наслаждаться близостью ангела.

У входа в семинарию, напротив Камы, стоял такой же серый мужичок с винтовкой.

– Стой!

– Я к господину Коромыслову.

– У нас господ нет, контрик. Чего надоть?

– Вот, у меня записка к Коромыслову, – Василий Андреевич подал бумажку, которую вчера написал ему изрядно подпивший Желтиков.

– А, так у тебя мандат! – Мужичок не удосужился почитать записку, просто глянул: скорее всего, читать он не умел. – Ну, проходь, не задерживай!

Василий Андреевич вступил под своды старого здания. Внутри было не топлено, новая власть то ли жалела дрова с углем, то ли ленилась их заготавливать. Пройдя по коридору, обнаружил свет, выбивающийся из-за закрытых дверей, отворил, вошел. В помещении стояла чугунная печка, жарко с гулом прогорали в ней дровишки, по углам стояли столы с зажженными электрическими лампами. Сидело несколько человек, видно, что из «бывших» – в старых форменных сюртуках со споротыми петлицами. Один из чиновников оторвал голову от бумаг:

– Что угодно, сударь?

– Мне бы господина Коромыслова.

– А он там, за той дверью, проходите.

Василий Андреевич прошел к следующей двери, открыл ее. За ней обнаружился вполне уютный кабинет, хорошо обставленный, обогреваемый камином с изразцовой плиткой на фасаде. За массивным столом сидел хорошо одетый человек с тщательно стриженными усиками.

– Я к вам от Желтикова. Вот записка.

Человек посмотрел внимательно на Василия Андреевича.

– Прошу, присаживайтесь, – указал на стул подле стола. – Так, стало быть, на работу к нам? Офицер? В каком звании, где служили? Поручик?

– Штабс-капитан пехоты.

– Надо же, а молодо выглядите. Сколько лет?

Василий Андреевич ответил.

– Как же вы в таком возрасте, практически юноша, – и штабс-капитан? Ну что ж, видно, человек умный. Вот вам место в том углу, принесу ведомости, их надо заполнять по данным, которые передаст вам Федор Иванович, вот тот человек. Он всё и объяснит. Мандат и документ на довольствие выпишу вам к вечеру. Итак, милости просим в наш коллектив. Как вас величают? Ах, да, Василий Андреевич.

Так штабс-капитан Круглов стал бухгалтером.

Работа была пыльная и непонятная. Старый Федор Иванович, служивший в казенной палате еще при царе Горохе и дослужившийся без образования аж до коллежского секретаря, доступно объяснил Василию Андреевичу принципы двойной записи и планы счетов венецианских купцов. Счетов приходило немного. Поступление денег из Москвы было скудно, с территорий шли не деньги, а товар – картофель, пшеница, мясо. Но упрямый Федор Иванович всё заставлял считать в рублях. На вопрос: «А сколько нынче туша лося стоит?» – без юмора отвечал: «На рынке нонче ничаго нету, но давеча был челдон с лосятиной, так тот просил по червонцу за пуд, ежели царскими, а керенками – так и вовсе пять червонцев. Поэтому округляем до трех – вот так и пишем в ведомости». – «Так лося-то не взвешивали, сколько же в нем пудов?» И этот вопрос не заставал Федора Ивановича врасплох: «А вот тот челдон, что продавал давеча лосятину, говорил, мол, сохатый нынче пошел мелок, двадцати пудов едва наберется. Стало быть, двадцать пудов и есть». От того лося достались Василию Андреевичу копыта с голяшками на холодец да почка с желудком – на суп. Матери отправлять было неловко, поэтому сам кое-как сварил, а копыта отдал нищим у Спасо-Преображенского собора.

Уже через неделю работы в бывшем здании семинарии Василий Андреевич как-то услыхал выстрелы за окнами, выбежал в коридор, глянул во внутренний дворик – а там одни люди других расстреляли. Просто так, одни лежали на остатках грязного снега, что никак не мог сойти в ту весну, другие стояли над ними, стреляя в упор в голову из наганов. Хотел было Василий Андреевич крикнуть, отворив окно с грязными стеклами: мол, зачем же, войны нет уже – да осекся, вспомнив Мартюшева и Подмосковье. Ушел к себе, постучался к Коромыслову – доложить. Тот выслушал, налил две стопки коньяку. Откуда у него коньяк, Круглов только догадывался.

– Сядьте, Василий Андреевич. Выпейте. Вы молоды, потому, видимо, горячи. Скажу я вам одну свою мысль. Вот я в звании и должности был, а служу совдепам. Как, почему? – спросите вы. А вот читал я сочинение господина Достоевского «Братья Карамазовы». Сочинение богоискательское, да не в этом суть. Есть там персонаж один, лакей Смердяков. Довольно неоднозначный персонаж. Оный лакей высказывает в споре мнение, что ежели ты в душе своей отказался от правой веры, то уже анафема на тебя пала, ну а как не покарал тебя Господь, то дальше ты свободен и можешь любую другую веру принимать – хоть магометанскую, хоть языческую. Так вот, Василий Андреевич, я любой власти нужен, ибо одна власть от другой несильно отличается. Есть сложности переходного периода. Они пройдут. При любой власти можно стать богатым и счастливым, главное – знать, что делать. А сентенции по поводу «предал свои убеждения» – всего лишь лирика. Когда ты отказался от них и не покарали тебя их апологеты, то, стало быть, свободен и можешь другие убеждения принимать. Так что работайте – и воздастся вам. Я вижу, вы человек благородный, доверюсь вам, познакомлю с такими же людьми приятного обхождения, в Перми такие остались. А пока идите домой с богом.

И в другой раз Коромыслов пригласил Василия Андреевича к себе как раз познакомить с людьми приятного обхождения. Дом у Ивана Николаевича был шикарный. Жилье не отобрали, не уплотнили – все-таки советский служащий, спец, помогающий революции, – но из-за экономии или, как Коромыслов говорил, из солидарности с трудовым народом, обжиты были только несколько комнат, а половина дома стояла пустой. Коромыслов представил Василию Андреевичу людей в гостиной. Половина была из гражданских служащих Перми, сейчас в отставке в связи с событиями революции, другая половина – офицеры тыловых гарнизонов, в мундирах со споротыми погонами, но поновей, чем у Круглова, его мундир претерпел три года окопной жизни. Подавали чай и красное вино. Поддержать светскую беседу Василий Андреевич не мог и держался в тени портьеры у окна. Вдруг Коромыслов развернулся, вышел в центр комнаты со словами:

– Моя супруга, Варвара Григорьевна, прошу любить и жаловать.

Все одобрительно зашумели. В гостиную вошла дама в сиреневом платье с уложенными по моде волосами. Его, Круглова, ангел – Варенька. Василий Андреевич еще дальше замотался в портьеру. Как, она? Замужем? За этим человеком? А он, Круглов, кто он? Он хотел очаровать ее своим мундиром, званием офицера, но кто он сейчас? Счетовод? Нищий, побирающийся у ее мужа? Ах, на что он надеялся! На себя, на свою волю и желание жить. А может, еще не всё потеряно? Ну конечно! Конечно, ее вынудили, и он спасет ее от нелюбимого мужа! Она подаст на развод, и они уедут куда-нибудь…

Так размышлял Василий Андреевич, замотавшись в портьеру, пока из этого отчаянного состояния его не вывел голос Коромыслова:

– Вот, Варвара Григорьевна, позвольте представить – мой сослуживец нынче, штабс-капитан в отставке Круглов Василий Андреевич.

Варенька взглянула и обомлела:

– Вася?

– О, так вы знакомы?

– В некотором роде, давно это было, еще в гимназические годы.

– Ну, тогда вам есть что вспомнить, – улыбнулся Коромыслов и отошел к гостям. Наступила неловкая пауза, во время которой Круглов пожирал глазами Вареньку, а та, наоборот, уставилась в пол. Она заговорила первой:

– Вы, Василий, на фронте были?

– Да. Но сначала я стал офицером, как вы желали.

– Да разве я того желала?

– Ну а как же, я до сих пор помню ваши слова: «Станет мужем моим только офицер». Я и стал.

Варенька смутилась, взяла Василия Андреевича за руку.

– Ну, столько времени прошло, я уж не помню…