Золото тайги

– Никак нет, ваше превосходительство!

– Лжет! Вот счет из ресторанов, билеты на поезд, кормила его, поила, домой возила, у доченьки спал в комнате, христопродавец! Пусть женится теперь!

– Успокойтесь, мадам. Ездил домой к ним?

– Ездил, ваше превосходительство. Но…

– В убыток ввел семью нашу, муж мой покойный поручик в отставке был, пенсион небольшой, а сейчас и вовсе без денег!

– Ага! Муж ваш офицер в отставке был? – Генерал-лейтенант хитро вздернул брови, пытаясь не рассмеяться. Василий недоуменно смотрел на него, ничего не понимая.

– Да, с наградами, медали у него были, да продали их мы по нищете!

– Эвон как. Подпоручик, вам сколько полных лет?

– Двадцать два, ваше превосходительство!

– А раз так, мадам, то есть серьезные препятствия для женитьбы, коих целых два.

– Какие же? – удивленно пропищала мамаша.

– Первое – офицеру Русской императорской армии строго запрещено жениться до достижения оным двадцати трех лет. Второе – при женитьбе на офицерской дочери, будь то отставного или покойного офицера, должен брачующийся выплатить в казну реверс в размере тысячи рублей, а у господина подпоручика таких денег не имеется.

– Так я, может, за него внесу сумму… – пробормотала мамаша растерянно.

– Так вы же нищенствуете, мадам, – уже смеясь, произнес генерал-лейтенант.

Мадам достала платочек, вытерла навернувшиеся слезы.

– Да, ваше превосходительство, вот билеты, счета из ресторана, спустила на него всё, а он обманул!

– Господин подпоручик! Из вашего подорожного довольствия вычитаю сумму, предъявленную мадам. Недостачу подорожных покроете сами. Кругом! Марш! А вы, мадам, не плачьте, все образуется, будет муж у вашей дочери. Потом как-нибудь. Извольте, провожу вас в кассу.

Василий развернулся и под успокаивающие слова начальника училища, адресованные мамаше Анны, вышел вон из кабинета.

«Спас, отец родной, спас», – стучало в голове.

Отбыл он поездом позже, хорошо, что сэкономил денег, хватило на доплату за билеты. В Перми хотел сойти по уже известным обстоятельствам, потом занять у матери на билет до Екатеринбурга. Но что-то пошло не так в судьбе Василия Андреевича Круглова, бывшего реалиста, а ныне пехотного подпоручика, который сам, как он считал, вершил ее. По прибытии в Пермь встретил его на перроне казачий патруль во главе с хорунжим мрачного вида, который завернул его обратно в вагон, посмотрев документы и хмуро заявив:

– В полк езжайте, подпоручик. Объявлена всеобщая мобилизация. Война.

* * *

Киев. Город славянских князей, старых каштанов, тысяч золотых церковных главок, отражающихся в быстром и мощном течении Днепра, непостижимого Крещатика, пролегающего от Бессарабского рынка до Владимирского спуска, где задумчиво стоит святой князь Владимир, держит на плече крест и смотрит на воды реки, как бы вопрошая: «А стоило ли?» И где-то вверху, в лесу, над городом покоится князь Аскольд в своей могиле, первый покоритель Царьграда, пожелавший крестить русичей, да убитый Олегом, прервавшим его порыв и подарившим славу Владимиру.

По прибытии на вокзал маленькая группа штабс-капитана Круглова была немедленно арестована, препровождена в здание вокзальной гауптвахты, а после отпущена под подписку о зачислении всех четверых в войсковые соединения Украинской Народной Республики.

– Нет теперь империи, господин штабс-капитан. Есть осколки. Вот и у нас осколок – Украина. А военные везде нужны, при такой-то обстановке. Не знаешь, кто первый полезет – то ли немцы, то ли большевики. Послужите уж, – внушал Василию Андреевичу усатый полковник – судя по говору, явно не малоросс.

Василий Андреевич только вздохнул, но выбора не было, подписал и пошел служить в пехотную роту, сплошь состоявшую из офицеров и юнкеров. Собственно, рота эта была недавно Константиновским военным училищем, теперь именовалась Первой украинской военной школой. Немного осталось старых, «кадровых» юнкеров, кто не захотел уходить из Киева, остальные были из хлопцев, взятых с днепровских хуторов. В старом здании училища с бойницами-окнами, глядящими в поле, встретил штабс-капитана немолодой ротмистр, больше похожий на отставного хорунжего, по какой-то оказии получившего погоны высшего ранга.

– Здоровеньки булы. Дуже рад. Офицерив дуже не вистачаэ, ребятя з сил, рушныци вперше бачать. Повчите вже их. Червони до миста личать, не дай бог, воюваты. А з кым воюваты? – грустно и дружелюбно посетовал он.

Поселили здесь же, в казармах. Оружия в училище было немного: винтовки и пара пулеметов, которые пришлось чинить Мартюшеву и Семену. Оставшиеся юнкера оружие знали, новички осторожно трогали винтовки, боясь вставить обойму, но под нужные команды и окрики Семена быстро всему научились.

– Ох, вашбродь, – жаловался Семен Василию Андреевичу, – ведь ничаво не имут, штык примкнуть не могут, а стреляли третьего дня – извели патронов, так ведь никуда не попадают, в белый свет лупят. Що мы з ними зробим? – Семен передразнивал юнкеров, вплетая в речь украинские слова. Круглов только качал головой: обойдется, мол.

Мартюшев хозяйничал на кухне, отодвинув от склада продовольствия старого хорунжего-ротмистра:

– Ты ж ничего не смыслишь в продуктах, старая перхоть! Вон мука лежит у тя в мокряни – сгниет же! Солонина не прикрыта, вся в корке, ну как можно?

Дядька ротмистр сначала сердился:

– Та я трохы краще тебе все знаю, москаль, я на хутори у дядька два рокы жыв… в дытынстви… – Но вскоре сдался: – А, та ну тебе, робы що хочешь.

Прапорщик Оборин молча муштровал ребят, но однажды вечером зашел к Круглову.

– Сил моих больше нет, Василий Андреевич, давайте к Деникину в Добровольческую. Что мы с этими хохлами возимся? Мы кадровые военные, присягу давали, генерал Деникин за царя воюет. Туда надо, а тут что Рада, что красные – всё едино: голожопых к власти, остальных – в расход. Поедем в Екатеринодар, там части формируются.

– Нет, не могу. Воевать не могу больше. Я на родину. Вот в Москву пойдут поезда – я туда сразу, потом до Перми. Меня там невеста ждет, – улыбался Василий Андреевич.

– А я сбегу. Потеплеет – сбегу. Не хочу я здесь кому попало служить.

Но поезда до Москвы не ходили, и Оборин сбежать не успел. Как раз по железной дороге, что вела с востока, от Москвы, подошел к Киеву бывший полковник Муравьев. Подняли гарнизон по тревоге, погрузили в вагоны и отправили холодной январской ночью навстречу красным войскам – защищать Раду. Офицерский вагон был теплым, купейным, остальные – холодные, товарные. В них загрузили юнкеров и гимназистов в черных тужурках. Они долго толпились, неловко влезая в вагоны и бренча изморозившимися винтовками с неумело подогнанными плечными ремнями. Состав тронулся и, едва забрезжил рассвет, встал на маленькой станции.

– Занять позиции, – раздалась команда.

Гимназисты вылезли, сгрудились у сугробов. Их разогнали в строй, поставили цепью справа от состава.

– Вам с юнкерами левую сторону занимать, штабс-капитан, – приказал незнакомый полковник.

Левая сторона – это правая сторона у противника. «Противник приедет на поезде, иначе зимой продвигаться невозможно, дороги переметены, кавалерия застрянет, – размышлял Василий Андреевич, зябко кутаясь в шинель. – Стало быть, выйдут они из вагонов как раз на нашу сторону. Ясно». Вспомнились уроки тактики в училище. Как давно это было, уже почти четыре года назад. Штабс-капитан ощутил себя глубоко пожилым.

Юнкерам он приказал распределиться дугой, от полотна в степь, захватывая, как серпом, пространство вдоль путей. Два пулемета поставил на флангах, подошел к каждому, осмотрел сектор. Всех положил в снег, дабы не замерзли от ветра, сам себе выкопал в снегу окопчик и стал ждать. Позади их состава доносились возгласы и хохот: господа офицеры воинства Центральной Рады пили утреннюю.

* * *

Война поначалу только расстроила молодого подпоручика Круглова в связи с невозможностью встретиться с ангелом своим. А потом она его испугала и утомила. На южном фронте, куда отправили его полк, ход наступления русских развивался в положительном ключе. В первом же бою полурота, командиром которой он был назначен, потеряла четыре человека нижних чинов. И всё бы ничего, но в следующем пуля австрийцев попала в грудь командиру роты, штабс-капитану Виноградову, который еще вечером пил с Василием Андреевичем вино и рассказывал веселые истории, а сегодня утром упал, похрипел немного и умер. Как же это: великий дар – жизнь, которую человек мог потратить на великие свершения, – вот так взял и исчез? Круглов не мог этого понять, но смерти стал бояться больше, чем когда-либо. Очень хотелось жить. А вокруг погибало все больше и больше людей, знакомых и совсем неизвестных. Вскоре, к ноябрю, всех кадровых офицеров выбило, Круглову присвоили звание поручика и дали под начало роту.

Рота поручика Круглова всегда выполняла задания и несла минимальные потери. Даже сам генерал Брусилов приезжал смотреть на действия роты Круглова, но ничего не сказал, хмыкнул и уехал, а Василий Андреевич получил выговор от командира полка, но тактики своей не изменил. Ибо надо было ему выжить и к Вареньке вернуться.

Все другие офицеры в начале войны вытаскивали револьвер, поднимались на бруствер, кричали что-то типа:

– А ну, братушки, чудо-богатыри, за царя и Отечество, вперед! – и шли впереди цепи своих нижних чинов, шагом, бодро, весело, пока не скашивала их очередь из пулемета или не встречал винтовочный залп.

Василий Андреевич этого не делал. Еще будучи командиром полуроты, он выгонял солдат из окопов, приказывал им ползти на карачках к противнику и сам полз следом. Скорость передвижения была не тише, чем у шагающей цепи, а вот зона поражения гораздо меньше. Ругали его за это, но он упрямо шел в атаку на карачках. Зато потери были минимальными, в основном ранения, а результат – очевидным. Его солдаты доползали до окопов австрийцев без единого выстрела и там штыками наводили панику на противника, который обнаруживал ползущих только уже у своего бруствера и оттого сильно пугался.

В апреле пятнадцатого года пуля все-таки догнала Круглова при выходе из окружения, но ранение было легкое, и он быстро вернулся в строй. Через год, уже командуя ротой в чине штабс-капитана, на карачках быстрее других он занял позиции врага у карпатских предгорий, за что нижние чины получили пять Георгиевских крестов. Его же самого хотели представить к ордену Святого Георгия, но, памятуя о странностях его тактики, порешили, что такой высокой награды атака на карачках не заслуживает, вручили Станислава. Дожил Василий Андреевич до конца войны да на другую войну попал, а так хотелось домой, в старую жизнь.

* * *

На второй день стояния в обороне прибыли красные войска.

– Едут, – прошло по цепи. В морозной дали сначала углядели облако пара, затем паровоз. Машинист, видимо, увидел черневшие на снегу фигуры, да еще со стороны гимназической цепи раздались редкие, ненужные выстрелы, обнаружившие диспозицию. Поезд красных встал. Открылись двери вагонов, показались едва заметные фигурки людей. Василий Андреевич ждал. Пусть вылезут все. Потом коротко передал по цепи:

– Огонь.

Затарахтели пулеметы, забухали винтовки. Фигурки у вагонов упали, забегали, огрызаясь огоньками одиночных выстрелов.

– Огонь не прекращать!

От вагонов откалывались щепки. С задней платформы выкатили пушку, ухнул выстрел, снаряд пролетел далеко.

– Левый фланг, огонь по орудию.

Пушка больше не стреляла. Юнкера перезарядили оружие. Красные перенесли атаку на правый фланг, на черненькие шинельки гимназистов. Через какое-то время позади раздался свисток. Василий Андреевич оглянулся: состав задним ходом медленно катился в сторону Киева.

– Разворачивай пулеметы, по паровозу – огонь! – Круглов первый раз разозлился. Офицеры Центральной Рады бежали. «Сволочи, куда поехали?!» Но было поздно, состав набирал ход. Пушки красных начали стрелять, пока неточно, юнкера перенесли огонь на правый фланг, чтобы помочь гимназистам. Но тщетно, красные наступали, и их было значительно больше. Штабс-капитан приказал двум юнкерам переползти к черным шинелькам и передать, чтобы отходили:

– Пулеметы бросайте, перебежками вдоль путей бегом домой – марш!

И побежал сам. К ночи, погрузившись в эшелон, стоящий верстах в пяти за станцией, юнкера добрались до Киева, все живые и здоровые. О гимназистах Василий Андреевич ничего не знал.

Вскоре Киев был захвачен красными. Прапорщик Оборин ушел к Деникину, попрощавшись с боевыми товарищами. Семен подался к себе на Брянщину. Василий Андреевич же собрался на родину, и унтер Мартюшев – с ним. Уговорил Мартюшев переждать морозы, да и поезда не ходили. Только к весне смогли они выбраться с Украины до Москвы.

Уже вырвавшись из новой революционной столицы России, куда сбежали от немцев, подступающих к Петрограду, нынешние правители земли русской, попали Круглов и Мартюшев в страшную историю. Поезд их, идущий на Екатеринбург, остановили люди в черных тужурках, шинелях, папахах, с оружием, приказали всем сидеть, не рыпаться, прошлись по вагонам, кого обыскали, кого вывели из поезда и увели в неизвестном направлении. Вот и Василия Андреевича вывели.

– Встать, выходь, контра.

Собрали группу, повели к оврагу.

– Снимай всё, деньги, золотишко вываливай, а не то…

Женщины завыли – прикладом их, чтобы не сотрясали воздух. Одна упала с проломленной головой. Людей с оружием было немного, человек пять. Один обыскивал, вынимал вещички и деньги, сдирал сережки и кольца. Другой курил. Трое держали винтовки. Василий Андреевич сжимал в кармане рукоять револьвера.

– А тех куды, у которых изьяли всё? – послышался из кустов голос красногвардейца. Человек в кожанке, что курил, не вынимая изо рта папиросу, отрубил:

– Застрели контру.

Послышались громкие хлопки выстрелов.

– Да вы же воры, а не власть народная! Я буду жаловаться! – закричал на кожанку рядом стоящий бородач в пальто с бобровым воротником и тут же захлебнулся кровью и собственными зубами.

– Погодь, Кирюха, сыми с его сначала тужурку, мех попортишь!

Бородача раздели. Дошла очередь до Круглова.

– Ну чо, контра, вынимай всё из карманов. Чо глазами зыркаешь?

Руки бандита потянулись к карманам шинели Василия Андреевича. Злость захлестнула, завертела, затмила сознание. Повалился красногвардеец на землю, уцепившись в недоумении за рукав шинели. Второй выстрел произвел штабс-капитан по вооруженному человеку. Третий сделать не успел, затворы щелкнули, винтовки уперлись в его грудь. Но тут грохнуло из кустов – один упал, второй ошарашенно на него посмотрел. Выбежал к Василию Андреевичу Мартюшев, в руке пистолет, подаренный ему перед уходом Семеном. И тут же осел на колени грузно, получив кусок свинца. Василий Андреевич выстрелил – упал второй красногвардеец. Человек в кожане давно метнулся в кусты и исчез.

– Моих только не бросьте, вашбродь, мы же земляки с… – и испустил дух унтер Мартюшев на руках у Василия Андреевича.

Какая тут философия? Когда тут думать о смысле бытия, Боге и спасении, если только смерть всегда рядом! О жизни думал штабс-капитан Круглов, о жизни, выжить хотел уже четыре года, выжить только бы… И выжил, в Соликамск вернулся, да там советская власть вовсю, а советской власти с бывшими офицерами было не по пути.

* * *

Комиссар Екатеринбургской академии Владимир Павлович Лукин шел быстрым молодым шагом по коридорам старинного здания, нынче занимаемого Уралсоветом. Зачем его вызвали сюда, не догадывался, но был рад, что предстоит какое-то дело. Новые сапоги, справленные еще в Петрограде, немного терли ноги, зато выглядели шикарно, не брезент – кожа. Блестели, особенно сейчас, после чистки. Просто загляденье. Китель тоже новый, незастиранный, портупея пахла кожей и поскрипывала, кобура приятно оттягивала ремень. Все пригнано по фигуре, а фигура у Владимира Павловича что надо. Молод был комиссар, двадцать один год стукнул весной, а уже при должности. У двери кабинета – большой, тяжелой – сидел красноармеец с винтовкой. При приближении ладной фигуры комиссара встрепенулся, встал:

– Куды?

– К Белобородову.

– Не велено пущать. Ты кто?

– Комиссар Академии Генштаба.

– Да врешь, поди. Какой ты комиссар, желторотый ишшо. Нацепил револьвер – и комиссар. Не положено!

– Так вызвали меня. Пусти. Пусти, говорю, а то расстреляю к чертовой матери!

– Ага, расстрельщик нашелси. Сам кого хошь застрелю, – красноармеец угрожающе поднял винтовку, взялся за затвор.

– Кто там, Иванов? – раздался голос из-за приоткрытой двери.

– Да какой-то пацан с левольвером, Александра Григорьич, комиссар, говорит.

– Фамилия?

– Как твоя фамилия? – красноармеец повел штыком в сторону Владимира Павловича.

– Лукин.

– Лукин какой-то! – крикнул за дверь строгий сторож.

– Пусти!

Красноармеец недовольно посторонился, пропуская комиссара.

За громадным столом сидел человек в гимнастерке, затянутый офицерским ремнем. При виде Владимира Павловича встал, радостно шагнул навстречу, протянул руку:

– Ну, здорово, Володя. Не устал еще с Андогским бороться у себя в академии? Одни там у вас недобитки царские, контра.

– Да тяжеловато, Александр Григорьевич, я в стратегии мало что понимаю – школу прапорщиков окончить не успел. Чего они там, генералы, делают, уследить сложно. Но точно знаю: надо разгонять, придут белые – все к ним переметнутся.

– Это верно. Да не до них сейчас. Может, и пригодятся при обороне Екатеринбурга, все-таки военспецы. У меня к тебе другое дело.

Комиссар вскинул брови.