Земля забытого бога

– Мы готовы умереть, хазар. Однако я вижу десять человек, каждый мой сын тоже видит десять человек, а наши луки могут выпустить по пять стрел, пока вы попадете в нас. И если попадание будет не смертельно, я и мои сыновья выпустят еще по две стрелы перед тем, как умрут от ваших мечей. Ты недосчитаешься двадцати воинов, хазар. А у тебя их не очень много. Разве смерть наша стоит того?

Всадник задумался, а я удивился смелости Бахрама. Тот стоял молча, держа наготове лук с вложенной короткой стрелой. Наконец, хазар заговорил:

– Ты прав, пришелец. Но что же нам делать? Отступать поздно.

– Предлагаю тебе взять дары и уйти. Это плата за проезд. И ты вернешься с богатством, и мы уйдем спокойно из твоих земель.

Хазар кивнул, я по просьбе Бахрама отдал сундук с серебряными дирхемами всадникам, раздался торжествующий клич, стук копыт, и всадники исчезли в ночи.

– Они вернутся, маг, утром, когда рассветет, и перестреляют нас на расстоянии. Давай вытащим стрелу из плеча сына, перевяжем и уйдем.

Так сказал бесстрашный Бахрам, и мы начали собираться.

К утру мы уже были далеко от места встречи с хазарами. Но Бахрам не был спокоен. То и дело он слезал с коня и прикладывал ухо к земле.

– Они ищут нас, я слышу лошадей. И они найдут, следы от повозок слишком заметны, а мы движемся слишком медленно.

– И что же делать? – спросил я, но тут старший сын Бахрама призывно крикнул, указав на берег реки. Там стояла большая лодка со свернутым парусом.

Воины и я поскакали туда, сказав возницам направить свои повозки к берегу. У лодки стояли трое; двое людей сразу поднялись на борт, готовясь к отходу, один же натянул лук и пустил в нашу сторону стрелу, которая пролетела мимо.

– Это не воины, плохо стреляют, – прокричал Бахрам и на скаку выпустил пару стрел в лодку. Они вонзились в мачту рядом с людьми, которые пытались развернуть парус. Люди в страхе упали на палубу лодки, третий же стрелок вновь натягивал тетиву, но так медленно, что Бахрам успел подскочить к нему и сбить его конем. Человек упал и застонал, сыновья же Бахрама уже приставили ножи к горлу остальных на лодке.

– Кто вы? – спросил Бахрам на тюркском, но ответ последовал на нашем языке.

– Мы торговцы, мы идем за северными мехами вверх, в леса, где живут лесные люди. Там, на берегах Ра, мы меняем посуду и оружие на ценный мех и везем его в Иран. Не убивайте нас, прошу!

– Вы подданные шахиншаха? – спросил я, а торговцы утвердительно кивнули.

– Грузите сундуки на лодку, распрягайте коней, у нас мало времени. Хазары скоро придут, – вскричал Бахрам, и мы принялись за работу.

Хазары пришли, когда мы отчалили от берега и поднимали парус. Сотни стрел вонзились в борта судна, сразу убив трех слуг. Наши воины ответили, и на берегу с коней упали, пронзенные стрелами, пятеро всадников. Хазары отошли от берега, но еще долго преследовали лодку, пока овраги и речки, впадающие в Ра, не остановили их. Ветер был попутный, лодка резала носом воды, торговцы оказались опытными моряками и вели свое судно на безопасном расстоянии от берега. Мы были спасены. Но надолго ли? По словам торговцев, плыть до лесных людей на лодке при попутном ветре надо было не меньше месяца, а сколько злых людей с мечами и стрелами встретится нам еще за это время? Так думал я, многопагубный, размышляя, зачем же божьи создания, имеющие кров и пищу, стремятся все равно убить себе подобных.

Младший сын Бахрама умер через две недели от раны, нанесенной стрелой хазаров. Бахрам со старшим сыном сами отнесли его тело на высокий берег реки, чтобы плоть растерзали звери, а кости омылись дождями, а потом пошли по берегу пешком вслед за нашей лодкой, ибо нельзя им приходить к нам было три дня и три ночи, пока демон смерти не отпустит их души. Старший торговец был умен, знал языки и письмо, и мы часто с ним оставались наедине на корме, разговаривая о материальном мире. На вопрос, который терзал меня с момента, когда я совершил страшное, наслал смерть на безвинную Мириам, он отвечал мне так:

– Люди, хоть христиане, хоть зороастрийцы, как мы, хоть язычники, как лесные люди верховьев реки Ра – это люди, которым свойственны все чувства. Что мы, люди, смертные твари, созданные Ахурой Маздой, можем противопоставить злому духу Ангро-Манью? Как бы мы ни были стойки в нашей вере и нашей правде, страх смерти не искоренить в нас, а страх смерти рождает не всегда благие дела. Если тебе угрожает смерть, ты сделаешь всё, чтобы ее избежать: убьешь, отравишь, обманешь, убежишь. Жажда любви тоже не всегда становится благим чувством. Ради обладания женщиной ты можешь убить, отравить, обмануть, совершить насилие. Так прав ли Заратустра, что принес нам благое слово? Так ли все в мире однозначно? Нет ли благого в Ангро-Манью или пагубного в Ахуре Мазде?

Я воспротивился вначале таким словам, взывая торговца к истине и учению Авесты, но потом вспомнил бедную Мириам и замолчал. Торговец же продолжал:

– Боги ли позволяют нам, смертным, совершать поступки, которые недостойны истинного почитателя Мазды? Или правители наши, что служат Ахриману? Или человек не может разобраться в своей душе и принять сторону только добра? Да и добро с одной стороны может быть добром, а с другой – злом. Мир сложнее, чем пишут в священных книгах, маг. Я давно живу, давно думаю и понял, что это так. Возможно, только там, куда наши души улетают после смерти, только там есть гармония и благо, в материальном же мире нет этого. Ты говоришь, что шахиншах послал тебя найти истину и благо в древней земле Арианам-Вайджу? Думаю я, что ты найдешь там всё то же, что есть здесь – боль, страдание, обман и насилие. Ведь даже если есть та земля, она материальна, и там всё так, как и везде. Что за истину ты там будешь искать?

Ответил тогда я ему:

– Священная земля Арианам-Вайджа первая, которую создал Мазда всемогущий, там он сделал так, как всё устроено в духовном мире, а значит – благостно и истинно. Ангро-Манью всего лишь сделал землю непригодной для жилья, но благость и истину он не уничтожил. Я найду ту землю и посмотрю, как же там всё устроено, как делится злое и доброе, где граница между ними, каково истинное противоборство, и расскажу шахиншаху, чтобы он сделал так же в Иране и прочих царствах.

– Если бы это было так просто, маг, – задумчиво ответил торговец.

Как магу, приближенному к шахиншаху, мне отвели постель на лодке вместе со старшим торговцем, иные же спали на берегу, куда по ночам мы приставали. Это спасло мне жизнь, когда мы уже вошли в земли лесных людей. В одну из ночей лесные люди подобрались к лодке и перерезали горло оставшимся слугам и двум торговцам, пытаясь ограбить лодку, и только бесстрашный Бахрам с сыном, обнажив мечи с воинственными криками бросились на них, зарубив двоих, остальные же скрылись в густых прибрежных лесах. Нас осталось четверо, а чтобы не идти три дня пешком по лесу, который грозил смертью, мы оставили трупы на берегу, не унеся их на высокое место, как требует священная книга Видевдат. С грустью смотрели мы с лодки на наших товарищей, лежащих растерзанными на песке реки Ра, но нам надо было плыть дальше, а их души, проведя три дня с демоном смерти, поднимутся в поля Ахуры Мазды и будут там ждать великой битвы добра и зла, которая наступит после прихода второго пророка через тысячи лет. Я зажег священный огонь на носу лодки и совершил ясну, надеясь, что Мазда примет души в свои поля.

Через несколько дней торговец причалил к берегу, на котором виднелись дымы и слышны были голоса. Это была деревня лесных людей. Я не решился выйти на берег, понимая, что подобные убили наших спутников, Бахрам и его сын держали наготове луки, а торговец просто сошел на берег, стаскивая свои товары: ножи, топоры, бусы, ткани и специи. Лесные люди принесли в обмен шкуры животных, и торг начался. В конце церемонии торговца увели в деревню, а после он вернулся, довольный своим торгом.

– Они же убили наших людей, – тихо сказал я.

– Не эти. С этими я давно веду торг. Те были другими. Здесь, как и у нас, есть злые, есть добрые. А даже если и они – торговля превыше всего, сегодня они меняют товары, а ночью… Будем держаться островов, чтобы снова не попасть в ловушку, – ответил спокойно торговец. Он хотел вернуться обратно, но мы попросили его плыть дальше, хотя он не хотел. Бахрам насупил густые черные брови, сурово взглянув на торговца, и тот согласился, хотя дальше по реке Ра он никогда не ходил.

Через несколько недель река раздвоилась на рукава, один шел на север, как раньше, другой же отворачивал на запад. Торговец спросил, куда же нам плыть, но я знал, что надо на север, к Рипейским горам, именно там лежала земля Арианам-Вайджа, где была открыта пророку Заратустре истина, которая должна открыться и мне. Я указал на север, и мы вошли в берега реки, которую я теперь считаю великой рекой Датией. Истина – главное благо, и она приближалась.

Вода реки текла темной лентой, огибая острова и мысы, на которых странные деревья меняли цвет с зеленого, естественного, на умирающий красный и желтый. Холод ночей неизвестной страны пронизывал меня, заставляя кутаться в одежды, но тонкие ткани не спасали от него. Я чувствовал дыхание дэвов, я видел в тревожных снах бестелесного Ангро-Манью, терзающего мою душу, я дрожал от пронизывающего ветра, а если тот дул с севера, то только весла спасали нас от холода и движения обратно на юг. Я сдался, я хотел повернуть обратно, со мной был солидарен и торговец, но суровый Бахрам был непоколебим. Приказ шахиншаха нельзя не выполнить, надо продвигаться на север любой ценой, даже ценой жизни – таково было мнение воина, а воину нельзя перечить. Мы гребли, когда ветер усиливался, мы ставили парус, когда дул благожелательный южный, а в один из дней мы увидели, что с неба на нас падает белый порошок вместо дождя. Это был снег, который у нас в стране можно разглядеть разве что на вершинах гор Армении. Снег был холодный, когда порывы ветра бросали его в наши лица, то они горели от холода. Кровь стыла в жилах, но лодка продвигалась по Датии дальше. По берегам реки то и дело мы видели пеших и всадников, которые пускали в нас свои длинные стрелы, два аршина длиной с грубыми железными наконечниками. Как бы мы ни старались держаться подальше от берегов, стрелы достигали лодки, и мы прятались за бортами. Ночи мы проводили у островов, боясь нападения.

Но как-то раз, когда зеленые ели стали перемежаться с желтыми и красными деревьями, а холод стал особенно пронизывающим, мы ошиблись в выборе стоянки. Остров, к которому мы пристали, соединялся с берегом песчаной косой, по которой могли пройти кони и люди, а мы этого не знали.

Мы грелись у костра на большом острове, покрытом елями и цветными деревьями, увядающими под напором пагубной зимы, о которой писал Заратустра. Злой дух наслал зиму на священную землю Арианам-Вайджу, и хотя в наших землях еще цвел в это время инжир, выбрасывая цветы второго урожая, здесь же царил мрак холода. Это радовало меня с одной стороны, ибо все признаки приближения святой земли были видны, но с другой – страшило, ибо как выжить тут в дэвовском порождении природы? Еще с вечера мы заметили, что Датия раздваивается впереди, а на стрелке двух потоков видна гора, белая возвышенность, напоминающая мне по описанию ту гору, о которой говорил Заратустра в своих откровениях. Там лежала его родина, на слиянии двух рек с белой горой. Конечно, гора была слишком мала, Рипейские горы с плотоядными птицами все не открывались нашему взору, но я отождествлял каждый намек природы с заветной землей Арианам-Вайджу. Я прочел вадж, мы сели ужинать тем, что осталось у нас после долгого путешествия: сухари и вяленое мясо кабана, подстреленного сыном Бахрама неделю назад. Священный огонь грел нас, отгоняя дэвов, ужин разлил тепло по телам, очи сомкнулись, и лишь крики Бахрама, посылаюшего разящие стрелы в темноту ночи, разбудили от тяжелого сна.

– Враги! – кричал Бахрам, натягивая лук, – враги на острове!

Сын его обнажил меч, ожидая схватки, и вдруг свет озарил нашу стоянку – это длинная стрела, охваченная огнем, вонзилась в борт лодки, освещая берег вокруг. За ней в нас полетел рой стрел, горящих в темноте. Их свет выхватил Бахрама с луком и сделал его видимой мишенью. Тот метнулся в сторону от огня, скрываясь от глаз врагов, и тут же в место, где он стоял, вонзилось несколько копий. Невидимые враги были совсем рядом.

– Спасайте сокровища, выносите из лодки, – крикнул Бахрам из тени, судя по звукам, не переставая пускать разящие стрелы. Они попадали в цель, со стороны нападавших слышались крики боли. Я кинулся в полыхающую лодку, увлекая за собой торговца, который схватил свои меха сначала, но я остановил его, указывая на ящики с дарами богам. Мы успели вытащить три ящика, в том числе и тот, что таинственно описывал шахиншах, с ценностью особой, пока не рухнула горящая мачта, похоронив остальное под собой.

– Толкайте лодку в реку, – кричал Бахрам, захлебываясь от битвы, – пусть плывет, иначе мы освещены и видны!

Мы со стенающим по своим мехам торговцем с трудом оттолкнули лодку, и она, как священный огонь, что мы в день начала года, в весеннее равноденствие, отпускаем по Тигру на плотиках, начала удаляться, захваченная течением великой Датии. Ночная мгла накрыла нас, и слышали мы только тяжелое дыхание воинов, крики боли и звук скрещённой стали, дрожа от холода и страха подле друг друга – я и торговец. Звуки утихли, пропали огни зажженных стрел, все замерло до утра, но мы не могли сделать и шагу от сковавшего нас ужаса. А наутро поле битвы открылось нам при первых лучах благодатного солнца. Трупы врагов, одетых в шкуры, лежали на острове и в реке, кровь вытекала из жил, окрашивая воды Датии в бордовые цвета, подобно умирающим от холода деревьям на берегах. Особенно много тел было в двух местах, там, где пали наши воины, великие бойцы, Бахрам и его сын. Сын был пронзен копьем, и тело его уже схватил дэв смерти, члены одеревенели, рука, сжимающая меч, поднялась к небу, взывая Митру о помощи и свете. Бахрам же был еще жив, когда я подбежал к нему. Десяток стрел торчали из его тела, ощетинившись оперением диких ястребов, кровь текла ручьем из ран, плечо было разрублено до груди, он испускал дух. Я наклонился к нему, и последний вздох великого старого воина достиг моего уха:

– Маг, найди землю, доставь дары, не предай нашу смерть…

Я, пораженный мужеством воина, встал на колени и начал читать ясну, а короткое солнце незнакомой враждебной земли поднималось все выше и выше, озаряя далекую белую гору на слиянии двух потоков.

С берега послышалось ржание, я оглянулся, увидев торговца на мохнатой низкорослой лошади.

– Я ухожу, маг, – крикнул он мне, – я и так все потерял из-за вас, хочу оставить себе хотя бы жизнь!

Так сказал торговец, ударил лошадь, и та понесла его прочь, на юг, в родные земли. Я же остался один, но мне повезло вновь. Я увидел на берегу вторую лошадь, видимо, это были кони нападавших, лошадь стояла у воды и пила, вытянув короткую шею с густой гривой. Стрела торчала у нее из-под лопатки, кровь стекала на песок. Мне ничего не осталось делать, как навьючить сундуки с дарами на бедное животное и повести ее по берегу на север, куда лежал определенный мне путь. Я шел три дня и три ночи, не останавливаясь на ночлег, пока лошадь не пала, и я рядом с ней, потеряв материальный мир и впав в грезы, как после священной хаомы. Очнулся я от того, что люди в шкурах клали меня на деревянные сани, запряженные парой рогатых животных, которых я видел впервые, другие же освежевывали мою павшую лошадь и клали сундуки на другую повозку. Я подумал, что пришла моя смерть, но люди, переговариваясь на непонятном наречии, потащили сани куда-то в лес. Я же снова потерял дар видеть, ибо дэвы завладели моим телом, оно горело, не чувствуя холода.

Люди в шкурах не убили меня, нет, они принесли мое обездвиженное тело в одну из изб, что хаотично стояли на поляне, окруженной густыми лесами. Изба была теплая, наполовину вкопанная в землю, наполовину сложенная из толстых грубых бревен, покрытая корой деревьев, в центре горел костер, дым струился вверх, в отверстие в кровле. Окон не было, и я сначала не рассмотрел всё, лишь позже, когда смог встать, увидел скамьи, стол и глиняные горшки с едой и водой.

Люди заботились обо мне и даже не тронули сундуки, поставив их рядом с жилищем. Позади деревни, на берегу реки, на возвышенности виднелось некоторое подобие крепости, прикрытое с трех сторон огромными валами земли с торчащими сверху заостренными бревнами. Когда я вошел в проход этого сооружения, глазам моим открылась картина: посреди крепости горел огонь, большой костер, вокруг сидели люди в шкурах и молились. Я, пораженный тем, что дикари знают священный огонь и поклоняются ему, как части великого Ахуры Мазды, сам встал на колени и начал читать ясну. Видимо, бог не оставил меня, я достиг земли Арианам-Вайджу, я нашел остатки тех, кто первый заселил землю, но вдруг я с ужасом заметил, что в костре что-то лежит, и это было тело человека. Дикари жгли мертвое тело, а это было прямым нарушением заповедей, что принес Заратустра. Нет! Это была не священная земля. Я с отвращением ушел из укрепления, закрывшись пологом из шкур в выделенной мне хижине. Но люди, кто бы они ни были, давали мне пищу и воду, иногда хлеб, не причиняя вреда. Взамен я предлагал им немного из сундуков шахиншаха, но они отказывались, взяв лишь пару серебряных блюд и сосудов для моих же нужд – приносили в них воду и пищу для меня. Зима – дэвовское порождение – уже накрыла все кругом белым покровом снега, а тело мое не отходило от болезни. Я уже не мог выходить на улицу от сотрясавшего меня озноба, я уже чувствовал смерть. Пока были силы, я раскрыл сундуки с дарами и закопал содержимое в углу хижины, потому что только там я мог воткнуть свой нож, снаружи земля превратилась в камень от мороза. Люди не тревожили меня, да и я не понимал их языка.

Все, что чувствовал я теперь, – это страх смерти. Все, что осталось у меня в душе, – это образ прекрасной Ширин, наказ шахиншаха и молитвы. Я молился, чтобы Ахура Мазда сжалился и дал мне силы жить, но тело мое угасало. При свете огня очага я раскрыл сундук, который шахиншах не позволял раскрыть, и постиг новые знания, и может быть, я понял бы больше, да страх смерти заставил меня делать то, что я сейчас делаю. Я знаю, что умру, я знаю, что после смерти я попаду или в Бехешт – рай или в ад к страшному Визареште. Но мне хочется жить, мне хочется оставить след в материальном мире, я так молод, а умру здесь, в неведомой земле, забытый всеми, и дикари сожгут мое тело на костре, что перевесит и так шаткие весы моей многопагубной души в сторону вечных мучений после смерти. И я молюсь, чтобы шахиншах послал других, которые дойдут до этой земли и найдут мое повествование, я пишу на старых пергаментах кровью животных, что выменял на серебро у дикарей, я рассказываю свою историю будущим людям, которые найдут мое послание после моей смерти. Я надеюсь, что они принесут его шахиншаху, и он прочтет и скажет, что Настуд, благородный маг, был смел и велик, а прекрасная Ширин поплачет обо мне, и содрогнется ее нежное тело от истомы воспоминаний и прошедшей любви, во всех храмах вознесут ясны по мне. Они найдут дары, которые я закопал в хижине, ведь на золотой пластине Хосрова, что дал он мне, я ножом выцарапал пояснения, где найти их.

А постиг я, многопагубный, то, что невозможно определить, где добро, а где зло, ибо они неразделимы для смертного, все законы наших книг лишь человеческие, и нет в них божественного. Не может смертный точно указать, что есть добро, а что есть зло. В борьбе двух духов рождался материальный мир, и лишь они, духи: Мазда и Манью, могут разделить эти понятия, нам же даже в объятиях хаомы это не дано. И думаю я, что только тогда, когда придет второй пророк, духи дадут нам законы движения материального хаоса, и только тогда мир поделится на благое и пагубное, и начнется битва, из которой, как когда-то из борьбы светлого и темного родилась земля, родится что-то новое, благое и прекрасное. Как жаль, что я умру гораздо раньше этого. Но помню я, что только истина – лучшее благо, ищите же истину везде, лишь тогда наши мысли будут светлы, слова – правильны, а дела – священны. Как я хочу жить… О, Ширин…

Глава 5

Вероника сидела в дешевом кафе, славящемся вкусными блюдами восточной кухни, богатыми интерьерами из китайских комплектующих и тем, что там еще никого сильно не отравили. Рядом за столиком оказалась пара подружек, которые у Вероники неожиданно появлялись из окружающего пространства и так же неожиданно исчезали.

Нынешние были довольно болтливы, изысканны, насколько позволяла им скудная зарплата, и веселы. Как и Вероника, были они не замужем, а вечера в кафе позволяли показать себя потенциальным женихам. Веронике было необходимо общаться с такими девушками, они создавали у неё чувство полноты жизни при ее отсутствии. Одна из подруг, имя которой олицетворяло всю Русь – Маша, – а внешность указывала на кровосмешение с перевесом тюркско-финноугорских народностей, с жадностью поглощая лагман, прошамкала:

– Вероник, ну чего ты вот паришься? Смотри, какой у тебя мужик: богатый, из столицы, умный, у нас такого днем с огнем. А ты думаешь всё. Чего тут думать, хватать и тащить в ЗАГС! А ты все с тем ходишь, как его… Алексей, да?

Вероника снисходительно кивнула. Она старалась не обращать внимания на рассуждения подруг.

– Ну и что в этом Алексее? Сидит сыч сычом, в ночные клубы не ходит. Ну, хоть раз бы сходил с тобой. Тогда в кафе молчал всё, потом шутить начал дерзко, не нравится он мне. Тот старичок гораздо лучше, я бы давно с ним в Питер уехала.

– А любовь? Мне кажется, что главнее в отношениях не способности мужчины, и не его деньги, и не величина всех достоинств, а любовь, чувства, – парировала спокойно Вероника.

– Ой да, кинетесь в постель – вот и вся любовь. Любовь будет, а денег может и не быть с лохушником каким, – мудро, как ей казалось, заметила Маша, запивая лагман бокалом белого кислого вина.

– Вот-вот, – подхватила разговор вторая подруга, – кстати, если ты не хочешь продолжать отношения со Станиславом, то так и скажи, не парь, у нас на него очередь, я твоего ухажера в три минуты раскручу на тачку и свадьбу. А то ходишь гоголицей, и мужика тиранишь, и нас. Я, может, в него уже влюбилась…

Это замечание вывело Веронику из состояния равновесия. Вообще она, как всякая женщина, легко выходила из спокойного созерцания мира и так же легко в него возвращалась, для нее это было естественно. Неуравновешенность Вероники имела три степени: первая была почти созидательна, описывалась словом «раздражение», в этой стадии мозг генерировал идеи, которые она легко выражала вербальными средствами – жестами, словами, текстом. Вторая степень была уже разрушительна, это был гнев, когда Вероника выражалась не так красиво, порой употребляя нецензурные слова, чем поражала неподготовленных собеседников, могла кинуть мягким предметом и бездоказательно обвинить всех во всем, в чем было возможно. Третья степень неуравновешенности Вероники была самая страшная – истерика. В таком состоянии она теряла над собой всяческий контроль, мало что потом помнила и долго ревела. На данный момент Вероника вошла в первую стадию:

– Слушайте, девочки, что вы знаете о любви? Вы даже не можете сформулировать понятие любви, а говорите о ней. Что для вас любовь?

– Как что, любовь… это любовь, тут не сформулируешь, это чувство такое прекрасное, это – у-у… – закатив глаза, протянула вторая подруга, но Маша, считавшая себя умной, решила вступить в дискуссию.

– Любовь – это когда один человек может для другого сделать все, что угодно. Это когда хочется быть всегда вместе, обнимать, целовать, ласкать.

– Ага, тогда объясни мне любовь к детям, к родителям, к собаке, к богу, в конце концов, – взъелась Вероника.

– А при чем тут они? Я про мужчин же, – удивленно спросила Маша.

– А я про глобальное понятие.

– Ну и мое определение тоже верно. Для всех.

– И чего ты тогда не обнимаешься с папой, с мамой, с иконами в церкви, куда, знаю, ходишь в платочке изредка, а все про мужиков балаболишь? – резко сказала Вероника.

Маша замялась, вторая подруга вновь вступила в разговор, выйдя из положения простым способом:

– А ты как думаешь, что такое любовь?

Вероника задумалась, потом произнесла:

– Это единение душ. Если души сплелись вместе, в едином – значит, появилась любовь. А расплелись – значит, только видимость: уважение, признание, жалость, участие – но не любовь. Любовь возникает на высшем уровне, на нематериальном, только так. А у нас со Станиславом нет любви, нет единения душ. Правда, и с Алексеем нет, но его душа ближе к моей, чем у Стаса, так мне кажется.

Вероника также быстро вошла в состояние равновесия, как до этого из него вышла. Подруги уткнулись с бокалы с вином носами, подтверждая победу Вероники. Этого было достаточно, чтобы испытать превосходство и окончить спор. Больше вопрос о мужчинах не вставал, разговор перешел в другое, менее интересное, но более спокойное русло.

* * *

Алексей сидел на работе и мучился от того, что ничего не мог предложить Веронике. Надо было как-то увлечь девушку, но кроме банального похода в кино или чашки кофе вечером ему на ум ничего не приходило. Он категорически не знал, что делать, а быть с ней рядом очень хотелось. Когда в гости пришел один из друзей, ловелас со стажем, Алексей даже поделился с ним своими терзаниями, на что тот, махнув полбутылки коньяка, спокойно ответил:

– Ну, ты, брат, перегибаешь. Пригласи домой, выпей, она размякнет – и твоя. Чего еще время убивать? Тебе секс нужен или поговорить?

Алексей подумал было, что и поговорить неплохо, но друг, допивая бутылку, предвосхитил его тираду:

– Женщин много, жизнь коротка. Если на каждую тратить год, то скоро умрешь, так ничего и не поняв.

– А что надо понять?

– Какие они все красивые и разные, – философски заметил друг и откланялся, ибо коньяка больше у Алексея не оказалось.

На фоне этих раздумий о Веронике, терзаясь плотскими желаниями и возвышенными порывами, Алексей решил развеяться, поехав на давно обещанный интересный «коп», так на сленге любителей приборного поиска называлась вылазка на поиск давно потерянных кем-то когда-то невзрачных монеток и прочего хлама. Люди, с кем Алексей собрался на этот раз, были ему знакомы, но не более того. Тот, кто знал, куда ехать, показал на карте место. Место было далеко за Чердынью, транспорт предоставил Алексей, он же сидел за рулем всю дорогу.

Поскольку выехали уже поздно, Чердынь проскочили в сумерках, а когда приехали на место, солнце село за горизонт. Решили подождать утра, раскинули палатку, развели костер, всезнающий товарищ Сережа достал бутылку водки, разлили, закусили «дошираком». Алкоголь благостно разошелся по организму, соединяя совершенно разных и практически незнакомых людей в одну общность. Сережа, наливая очередную порцию водки, разглагольствовал:

– Вот тут стояла деревня, – указал он на темное огромное поле, освещенное лишь редкими звездами, – а рядом с той деревней шла дорога на Печору. С Печоры купцы везли всякие товары в Чердынь и дальше, к Волге по Каме. Это значит что? – Сережа многозначительно поднял указательный палец.

– Что? – пьяно спросил Алексей. Ночь ему нравилась.

– А то, что на этой дороге можно что-нибудь найти. А еще хочу я вам сказать, вот там, недалеко, есть археологический памятник.

– Чё за памятник, камень стоит? – спросил недалекий второй попутчик-поисковик.

– Нет. Там было древнее селище, типа деревня, только в давние времена, когда русского духа на этой земле еще не было. Вот наша основная цель.

– Но на археологических памятниках копать запрещено, – жалобно протянул Алексей, подставляя стакан для новой порции и потянувшись за сосиской. Сережа утвердительно кивнул.

– Да, запрещено. Но кто нас тут увидит? До ближайшей деревни по лесной дороге тридцать верст. Глушь же. А сейчас еще и ночь…

Все переглянулись, выпили водки и, не сговариваясь, схватив металлоискатели и лопаты, ломанулись в направлении, указанном Сережей. Алексей на ходу дожевывал сосиску. Водка действовала возбуждающе.

– Здесь, – выдохнул Сережа, ориентируясь на какие-то лишь ему известные приметы, когда они отмахали почти все поле и вышли на опушку леса. Алексей оглянулся – костра не видать. Из света были лишь налобные фонарики, слабо выхватывающие из тьмы небольшие куски пространства. Первый металлоискатель призывно запищал, третий товарищ с остервенением что-то выкапывал из давно не паханной земли.

– Во, это же пряжка древняя!

Первая находка воодушевила еще больше. Катушки металлоискателей зашуршали по траве, приборы запищали на разные голоса, товарищи разбрелись по ночной земле, и лишь звезды укоризненно смотрели на них с неба. Хотя, может быть, они лишь хотели сказать: ищите, да обрящете.

Поиски продолжались до утренней зари. Она лениво показалась розовой лентой из-за бескрайней полосы леса, раскинувшегося по холмам предгорья. У Алексея прибор запищал уверенно и радостно лишь раз, лопата вонзилась в давно никем не тронутую землю, описав правильный квадрат вокруг точки, где предположительно лежало что-то; ком земли выпал из лунки, поддавшись нажиму, был безжалостно растерзан руками, и, наконец, выдал жаждавшему зеленую вещицу, похожую на вентиль от старого советского крана. Алексей повертел вещицу в руках, не понял, что это, и положил в карман. У машины все вывалили находки. Кроме пряжки, вентиля и пары монет у Сергея обнаружились ополченский крест и старая печать. Поцокав языками над его находками, стали рассматривать вентиль. И тут лицо Сергея озарила улыбка:

– Это не вентиль, это украшение, солярный знак, вещь древняя, точно. Не скажу, какого века, но ей не меньше восьмисот лет. Так что тут есть чего поискать!

С утра поиски продолжились, но безрезультатно, земля не хотела при свете дня отдавать свои тайны. Зато на горизонте появился человек, который вскоре подошел к товарищам, с любопытством оглядел их оборудование и присел у костра. Человек был крестьянского вида, грязноват, не брит, от него разило перегаром и российской глубинкой. Лучики морщинок у глаз, однако, светились проницательностью и жаждой выпить. Человек произнес:

– Ну чё, мины ищете или сокровища? Тута деревня старая была, да, еще мой дед жил, кажись. А вон там ваще старина, ученые приходили, копали чё-то. Ну, хорошее дело. Вы чё, тож ученые? Ну, вижу, ученые, вона приборов скока. А водочки не нальете?

Алексей было потянулся за бутылкой, но многоопытный и брезгливый Сергей резко произнес:

– А не пошел бы ты туда, откуда пришел?

Человек почесал давно не мытую голову, поразмыслил и ответил спокойно:

– Ну, раз водочки не нальете, отчего бы и не пойти-то? Пойду.

И ушел.

– Зачем ты так, налили бы ему, выпил бы и ушел с легким сердцем… – сказал Алексей Сереже.

– Да ну их, не напасешься. Вообще их задача коров пасти, а не водку пить. Это русский мужик, им всегда надо было барина и твердую руку, иначе – бунт и пьянка. Видишь, как сразу ушел? Это, брат, жизнь. Кто круче и умнее – тот и диктует условия. Мы круче, он – примитив. Нечего приманивать животных.