Земля забытого бога

– Он красив, твой правитель. Молод, умен, образован. Жаль, не верит в Христа, ну да это поправимо. Все мы рождаемся на этот свет без веры, а принять ту или иную – это наш выбор. Выбор можно изменить. Мне нравится твой правитель. Я хочу встретиться с ним еще. Так и передай ему, я буду ждать в месте, где с невысоких гор стекает река, впадающая в Тигр. Я буду там через десять дней, пусть приедет. А ты, маг, молод. Хочешь полюбить мою служанку Арзу? Вот она, грациозна, как лань, черноглаза и гибка, как дикая кошка. Посмотри на нее.

Ширин указала на прекрасную девушку, что расчесывала ей волосы. Но разве был кто-то прекраснее Ширин? Я покачал головой.

– Смотри, маг, не переходи дорогу своему шахиншаху, – вновь засмеялась принцесса, а я, многопагубный, не смог сдержаться и кинулся вон из шатра, поглощенный страстью к блистательной Ширин, смех которой гнал меня все дальше и дальше, пока я не наткнулся на наш лагерь и не кинулся на землю, заливаясь слезами любви.

Я привез шахиншаху благую весть, хоть и терзался все время пути назад от неразделенного чувства к Ширин. Я молился всю дорогу Митре, чтобы дал мне или прозрения, или любовь прекрасной принцессы, но Митра остался глух к моим мольбам. Шахиншах был обрадован известием и немедля собрался в путь, оставив меня молить Анахиту о тучности стад, о дожде для злаков и отсутствии саранчи. Я читал молитвы, я делал всё, как говорил Заратустра, пророк из пророков, беседовавший с самим Ахурой Маздой, но злой дух не давал мне покоя, испытывая. В мыслях моих была только Ширин, ее гибкий стан, ее волосы, ее прекрасное лицо. Как я хотел целовать его, как я хотел прижать ее трепещущее тело к своему! Каждую ночь я думал о ней, не засыпая, каждую ночь я рвался к ней и готов был скакать за шахиншахом, чтобы помешать ему говорить с ней. И сделал бы это, да в храмах не было коней, табун держали только для дворца, магам же лошадь была не нужна. Их дело – толковать Авесту, неся благое слово простым людям, подносить дары богу и молить Ахуру Мазду о благости для народа его, почитать Заратустру, что дал нам знания и веру, доносить до простолюдинов, воинов, дехкан и правителей благую мысль о добре, дабы мысль и слово воплощались в благие дела.

Но опять молитвы мои подспудные были услышаны злым духом Ахриманом, Ахура же молчал, ибо не в силах остановить ему было мое зло, или же не хотел он слышать мерзость души моей, видеть почернение ее и отступничество. Пока шахиншах был в отъезде, пришел караван из Константинополя с посланником самого императора. Маврикий звал Хосрова к себе для устройства оговоренной свадьбы со своей дочерью Мириам, причем безотлагательно. Я слушал за занавеской окна разговор великого мага с посланником, и моя душа ликовала: шахиншаху не избежать свадьбы, император могуч, армия ромеев в тридцать дней может дойти до Тисфуна и низвергнуть шахиншаха, он не посмеет отказать Маврикию. А это значит, что Ширин никогда не станет женой Парвиза, она будет свободна, и у меня появится возможность, ведь я помню ее глаза, они смотрели на меня с интересом, а от интереса до любви лишь немного слов, а говорить слова – это мой хлеб, я маг, я вызову ее любовь, что бы мне это ни стоило.

Шахиншах прибыл в Тисфун через месяц, он был весел и задорен. Первым делом он вызвал меня, поведать о своих приключениях. Я слушал его с содроганием сердца, его слова были для меня, как яд кобры.

– Послушай, Настуд, эта девушка – золото. Она пела мне песни о древних царях, она поила меня янтарным вином, мы купались с ней в ручье. Я влюблен, Настуд, мне никого больше не надо, кроме нее. Мы проехали вместе десятки лиг, мы целовались у водопада, мы вкушали хлеба и молоко, и нам не было скучно. Решено, я женюсь на ней! Я отдам Керан все серебро, что есть у меня в сокровищнице, Ширин того стоит.

– Ты был с ней как мужчина, о великий шахиншах? Может быть, она не знает всех наук удовольствия? – я спрашивал об этом, боясь получить утвердительный ответ.

– Да, Настуд, я же мужчина, в одну ночь я пришел к ней в шатер и возлег на ковры. Она прильнула ко мне всем телом, я содрогнулся от желания, она ласкала меня тонкими пальцами, она перебирала мои одежды, она шептала мне слова, подобно магам, но она умна, Настуд. Я пил вино и захмелел в ожидании продолжения ласк, я задремал под ее серебряный голос, а она в тот миг ушла из шатра, послав служанку ко мне. Я очнулся, лаская женское тело, но моя рука почувствовала, что это не то восхитительное тело Ширин, не ее бархатная кожа. Я спросил: «Ширин?», а в ответ совсем другой голос ответил: «Да». Тогда я открыл глаза и в свете лампы увидел служанку, возлежащую рядом со мной. Ширин проверяла меня, Настуд! Я выгнал девушку из шатра, ибо мне не нужны плотские удовольствия, я хотел только Ширин, ее ум, ее тело, ее душу. Наутро она вошла в шатер и поцеловала меня, сказав, что я выдержал испытание, и теперь она верит в мою любовь к ней. Она дала согласие на брак, я счастлив, Настуд!

Шахиншах прослезился и потребовал чашу хаомы, чтобы погрузиться в мир духов и вновь соединиться с Ширин на расстоянии. Я пошел наливать, в душе ликуя, что Ширин не была с шахиншахом, заодно позвав великого мага для рассказа о приезде посланника Маврикия. Когда я вернулся, шахиншах откинул в гневе чашу со священной хаомой и выбежал из покоев.

– Он разгневан. А что изменить? – произнес великий маг. – Свадьбу с Мириам не отменить. Ах, почему шахиншах молод и не слушает меня? Зачем ему эти христианки? Царю царей надо брать жену нашей веры. Но что изменить, надо молиться, чтобы все прошло благополучно.

Я молился о другом, я был черен, я полностью отдался Ахриману, злому духу, но страсть застилала мне глаза, тогда я не осознавал этого.

Свадьба состоялась в Константинополе, куда я не поехал. После торжества продолжались в Тисфуне, тогда я впервые увидел Мириам. Я бы не сказал, что она была некрасива, нет, юность украшает любого, а Мириам была не только юна, но еще и скромна. Она кротко улыбалась приветствующим ее подданным, она бросала дирхемы, но так, что люди не решались их поднять, понимая, что Мириам как будто не дарит их, а отдает неправомерно нажитое; что говорить, молодая жена Хосрова Парвиза была особенная. Особенность эту я раскрыл полностью позже, когда прошло время, которое я тратил на Ширин.

Сам бы я никогда не добрался один до ее царства у подножия гор, но опять шахиншах, одурманенный любовью, помогал мне. Несмотря на женитьбу, он не переставал отправлять послания принцессе, а доставлял их к ней я. Я загонял коней, я пил из луж, я изучил дорогу к Аршакавану до мельчайшей трещинки в земле, и каждый раз я говорил со своей Ширин. Я передавал глиняные таблички и пергаменты с посланиями, а сам не мог наглядеться на гордый профиль и невероятную красоту.

Я не торопился, зная, что шахиншах связан узами брака и никуда от них не денется. Ширин благоволила мне, отвечая; мы проводили вечера в беседах, она брала меня за руку и расспрашивала обо всем, что происходит в Тисфуне, а я шептал ей на ухо о звездах и планетах, о богах и духах, о прекрасной Анахите, что покровительствует браку, я жаждал ее, а она лишь улыбалась, понимая мои стремления, и только на словах передавала послания шахиншаху, боясь его жены Мириам. Дело шло в нужном направлении, мы с Ширин стали близки, тайна объединяла нас, а от дружбы и общей тайны до любви и страсти оставалось немного. Я ждал, я говорил, я верил: Ширин будет моей.

Мириам же, молодая жена шахиншаха, твердо вела свое дело, наполняя Бехистан священниками-ромеями и насаждая, пользуясь мягкостью великого Хосрова, свою, чуждую нам веру. Первым делом она потребовала от шахиншаха место для молитв своему Христу. Величественный храм Анахиты был отдан ей беспрекословно, хотя маги и роптали. Там Мириам поставила дощечки с ликами христианских святых людей, установила византийский порядок, удалила священный огонь и назвала храм в честь матери Христа – девы Марии. Мириам проводила там время утром и вечером, вознося молитвы своим богам, а мы, маги, были допущены лишь до вторых ворот, дальше нам было проходить запрещено. Я негодовал, обращаясь к великому магу, я требовал удалить из нашего храма чуждых богов, но шахиншах молчал, а Мириам требовала большего. Уже стояли кресты в прочих святых местах, уже наполнялся Тисфун бредущими с севера христианами, уже часть земель Ирана покорились священникам из Византии. Но шахиншах продолжал молчать, увлеченный лишь перепиской с Ширин. В один из дней, когда я был во дворце Бехистан, Мириам вышла на балкон, наслаждаясь утренним солнцем, что еще чуть розовело на востоке. Я был во дворе, и она жестом пригласила меня к себе.

– Настуд, – сказала она, – ты служитель Ахуры Мазды, бога, которого нет. Ты еще молод и можешь поверить в истину. Ваши боги – лишь сказки, их нет и не было, и быть не может. Есть лишь один бог и есть его сын Христос. Огонь – лишь средство осветить и обогреть человека, а истинная вера дает спасение людям. Без нее вы просто умрете, и по вашим законам тела сожрут звери. Душа ваша будет вечно летать у гниющего тела с безмолвными воплями о помощи и спасении, но ее никто не услышит. Лишь истинные христиане пройдут во врата небесные и попадут в рай, где вечно будут наслаждаться благодаря Христу, который принял мученическую смерть за всех. Молись Христу, Настуд, и ты спасешь свою душу. Ты грамотен, возьми святую книгу, прочти ее, – Мириам подала мне книгу в серебряном окладе. Я отшатнулся от нее, не взяв.

– Нет, царица, я не возьму это и не стану молиться Христу и целовать твой крест. Наши предки молились священному огню, Митре, Анахите, Ахуре Мазде, и боги наши давали нам хлеб, воду, мясо и вино в достатке. Мы не используем рабов, как вы, значит, наши боги сильнее. Христос был человеком, разве человек может быть богом? Мария, мать его, была всего лишь женщиной, она умерла, зачем вы возвеличили мертвую женщину и молитесь ей, как богине? Мы не молимся Заратустре, он всего лишь человек, который говорил с богом и донес до нас, смертных, его законы. Вы, христиане, не правы, я не стану внимать твоим словам, прости, царица Мириам.

Так сказал я и не смел смотреть в глаза, наполненные гневом. Но ради истины я был готов принять гнев царицы и умереть за своих богов. Мириам ничего не сказала в ответ, лишь зло фыркнула и удалилась в свои комнаты, наполненные по ромейской традиции дымом ладана. Я же ушел к шахиншаху, принять послание к Ширин и поговорить о вере.

Парвиз возлежал на подушках, вкушая виноград. Подле него стояли великий маг и епископ из дальней земли, служащий теперь в храме Анахиты.

– Вот, Настуд, два великих мужа беседуют, а я слушаю. Послушай и ты, выпей вина. Забавно.

Я присел на подушки, а великий маг и епископ продолжили беседу, если ее можно было назвать таковой.

– Вы, многоуважаемый служитель Христа, неверно толкуете мир, – разводя руки, говорил великий маг, – мир велик, и множество сущностей обитают в нем. Огонь есть основа мира, его главная ипостась. Без священного огня не станет материальной жизни, кто обогреет человека в холодную ночь, как человеку приготовить хлеб? Без огня это невозможно, недаром Ахура всемогущий дал людям огонь. И поэтому мы, зороастрийцы, поклоняемся ему. А вы, пагубные христиане, молитесь на дерево, скрещенное ромеями в далекие времена, на объект пытки и смерти, разве это верно?

Отвечал ему епископ:

– Огонь лишь часть мира, огонь не дает веры, он дает ощущение мирского покоя, а что есть мир? Мир есть совокупность материи, в окружении которой живет человек. Мир есть пища, стада скота, огонь, жилища, вода, земля, солнце, деревья, прочая тварь. Все это лишь миг, огонь гаснет, твари дохнут, жилище приходит в упадок, земля скудеет, солнце заходит. Человек умирает, так что же, молиться всему уходящему? Нет, есть высшая духовность, и именно ей мы молимся, а не куску дерева. На кресте умер мессия, который принес в мир слово божие. Он дал людям свет, который не есть свет огня, который есть свет души. Он, Христос, рассказал, как жить, как войти в Царство небесное, чтобы частица бога в человеке – душа бессмертная – не погибла в геенне огненной, а оставалась бессмертной в веках.

– Безусловно, душа есть в теле человеческом, – парировал великий маг, – но разве мы не делаем то же самое, не возносим молитвы Ахуре всемогущему, чтобы души человеческие ждали великой битвы в полях наслаждения? Но лишь после победы сил добра над силами зла души истинных зороастрийцев получат великое поле нематериального блаженства. А вы обещаете заблудшим рай, что материален, а разве может быть на земле место, где воскресшие мертвецы буду жить в достатке и неге? Это великое заблуждение! Только души, части Ахуры Мазды могут существовать в вечности и безмятежности, в полях Сраоши, и поля эти непостижимы уму человеческому.

– Все это бред, человек живет в миру, мир вечен, и только господь Бог, и сын его Христос, и их бестелесная сущность дух святой могут сделать мир блаженным. Будут сорваны семь печатей, Сатана падет в битве, и мир станет таким, как завещал Господь еще Моисею, и все будут жить по законам Христа, кои он произнес в Нагорной проповеди, и станет рай на всей земле, и восстанут мертвые, и праведники будут жить подле Христа и слушать Бога, а вы, последователи язычества, мерзкие почитатели огня, сгорите в нем, как дерево от гневного огня после грозы. И души ваши вечно будут гореть в подземелье вместе с Сатаной, пока Христос не смилостивится.

Епископ брызгал слюной, крича проклятия. Я же возмутился в душе его словам многопагубным и сказал шахиншаху:

– Великий Парвиз! Как можно терпеть эти речи? Он поносит наших богов и самого Ахуру Мазду! Разве ты не слышишь хулу в земле своей? Разве ты не видишь, как храм великой Анахиты превращается в капище земной женщины, матери человека, что они мнят богом? Разве этому нас учили наши отцы? Прогони его, шахиншах!

Так сказал я во гневе, а великий маг кивнул головой, подтвердив мои слова:

– Прав молодой Настуд, шахиншах, наше царство держится на наших верованиях. Падет вера – падет царство. Изгони христиан из Ирана, иначе не будет тебе поддержки и почтения.

Шахиншах промолчал вначале, а после изрек, отпивая хаомы:

– Есть в твоих словах правда, маг. Но доводы твои в споре не победили епископа. Мне кажется, что бог один, а вы делите лишь власть духовную. Ахура ли великий, бог ли христианский – он есть, лишь названия разные. Вот только в чаше священной хаомы узрел я то, что человек не может быть богом. Да и споры христиан, о которых я наслышан, смешны. Был ли Христос ваш божеством или лишь человеком, была ли дева Мария святой богиней или лишь матерью святого Христа – эти споры довольно наивны. Потому что если есть Христос бог, то он может всё: и мать свою сделать богиней, и человека воскресить из мертвых. Но слышал я, что великое чудо воскрешения лишь раз Христос явил, а еще сделал из воды вино. По моему мнению, это мало для бога. Нет, епископ, думаю я, что Христос не бог, а посему повелеваю – уйди вон из моего царства.

– Я спрошу сначала царицу Марию, можно ли мне уйти, шахиншах. И думаю, что ответ будет отрицательный. Я возношу молитвы святой деве Марии, а это требование царицы. Так что не в твоей власти прогнать меня, покорись, перейди в истинную веру, и ты спасешься.

– Спасусь я или нет – не твоя забота, епископ. Все в руках великого Ахуры Мазды. А он милостив. Даже когда первый говорящий с ним, царь царей Йима, отказал Ахуре в проповеди слова святого людям, Ахура Мазда не сделал ничего, что делал ваш бог, он не посылал на землю потоп, он не сжигал людей, он не мстил за неверие и отказ от принятия законов его, Ахура просто дал Йиме право взращивать землю, стада и людей, дал время, всемилостивейший, и лишь второй, Заратустра, внес в мир слово божие. А третий, говорящий с богом, будет последний. И его время еще не наступило, ибо после него придет конец материальному миру, пагубному и несправедливому, и наступит время, неподвластное разуму, но справедливое для праведных душ, что выбрали путь добра. И может, я и нарушу равновесие своего пути, но слово жены моей Мириам не может быть выше моего, хоть она и дочь императора. Наступит время, мои воины войдут и в ваш святой Иерусалим, и в великий Константинополь. А поэтому, епископ, дабы не вносил ты смуту в моем царстве, повелеваю казнить тебя. А ты, великий маг, будь более изощрен в словах, ибо та же участь может постичь и тебя. Мое царство же останется под священной Авестой, данной нам через пророка Заратустру самим Ахурой, так я повелеваю и на веки вечные.

Великий маг отступил при таких словах в страхе, а епископ, уводимый стражей, кричал на греческом проклятия и призывал Мириам. Но стены дворца глушили его вопли.

Я же был удовлетворен решением шахиншаха, мудрейшего мужа великого царства своего.

Шло время, а время – это то, что или позволяет достичь желаемого, или рушит надежды и уносит материальное в небытие, а души к полям, где царит Ахура. Мне, как казалось тогда, время подарило то, к чему я стремился. Я почти забросил Бехистан, проводя время с Ширин, которая все больше и больше привыкала ко мне. Лишь ее послания шахиншаху, наполненные любовью и нежностью, отравляли мое существование, но я упрощал их, пользуясь тем, что письма были лишь устными. Часть посланий шахиншаха я не довозил, пряча слишком страстные в песке, закапывая ненужные слова, способные возбудить великолепную Ширин. Она же всё больше привязывалась ко мне, с радостью принимая в своих шатрах, раскинутых в разных землях, и, наливая вина, расспрашивала обо всем, хмурясь лишь тогда, когда слушала о Мириам и её епископах, которые, несмотря ни на что, всё в большем количестве появлялись в землях Ирана. Я видел, что слова о Мириам доставляют Ширин страдания, но упорно рассказывал ей, стремясь оттолкнуть ее от шахиншаха. Иногда мне казалось, что это удается. В одну из ночей Ширин ласково сказала мне, что я могу переночевать у нее в шатре, я с радостью согласился. В эту ночь страстные губы Ширин коснулись моих, разгоряченных страстью, она танцевала возле меня, возлежащего на царственных подушках, ее туника спала с плеч, обнажая груди, что были, как два граната, белую атласную кожу, мраморный живот. Я потерял дар речи, я был поглощен дэвом, я не смог сдержать желаний, а Ширин в ту ночь позволила мне почти всё. Мрачный дэв страсти завладел моей душой и моим телом тогда и не отпускал, затмевая рассудок. Мы были вместе семь дней, семь дней я был на вершине счастья, а Ширин вложила мне в уши то, о чём я сожалею сейчас. Каждую ночь после всего она шептала мне про ненавистную Мириам, внушая, что та недостойна быть царицей, и ради Ширин я должен сделать царство вновь великим, а шахиншаха свободным.

Я слушал ее голос, поддаваясь чарам любви, Ширин была со мной и клялась, что будет со мной всегда, даже если шахиншах сделает её своей женой. И это будет лучше, потому что мы будем встречаться чаще, а не наездами в шатре, как сейчас. Моя душа, захваченная дэвом, не сопротивлялась, она хотела лишь одного – быть вечно с прекрасной Ширин. Когда в следующий раз я приехал к ней с посланием от Хосрова, она не пустила меня на порог, узнав, что я ничего не сделал, чтобы Мириам исчезла. Я молил ее, я стенал у занавеси шатра, я лил слезы на песок, но Ширин была тверда. Наутро, выйдя ко мне, она дала сосуд, запечатанный пробкой.

– Вот, Настуд, это то, что поможет нам быть вместе. Подлей этот напиток в чашу Мириам, и я войду в Бехистан. И там, в Бехистане, мы вновь будем вместе. А иначе забудь про меня, ты слаб, а принцессы не любят слабых. Будь силен, Мириам уйдет в райские кущи, а мы будем наслаждаться друг другом вновь. Разве ты не был счастлив со мной?

Я, одержимый дэвом, на коленях полз за Ширин, стеная и обещая ей выполнить все, лишь бы быть с ней. Я взял сосуд, несчастный, и поскакал обратно, жаждая только вновь оказаться подле Ширин, ласкать ее тело, принадлежать ей, обладать ею.

Долго я не мог выполнить обещание, долго не допускал меня шахиншах во дворец, сначала были молитвы в храмах, потом Мириам уезжала к отцу, прошло время, минула осень, потом зима, расцвели на берегах Тигра весенние цветы, девы пошли купаться, а я, многопагубный, рвал на себе волосы, ибо Ширин не пускала меня к себе, и даже переслала шахиншаху сообщение, чтобы тот посылал своего друга Шапура вместо меня. Когда я ползал вновь у ее шатра на берегу Тигра, лишь голос я мог услышать да видеть в ночи ее прекрасное тело через освещенную факелами ткань. Ширин не ругала меня, нет, она лишь спросила, долго ли я буду её мучить, она хочет меня, она стремится ко мне, но Мириам стоит между нами.

Мириам стала моим врагом, Мириам была моей целью, Мириам не может встать на пути моей любви. Так думал я, так я кричал во сне, и меня никто не услышал, а может быть, если бы услышали, всё было бы иначе. Но в один из весенних праздничных дней в Бехистане был ужин, куда шахиншах позвал всех, и я был там. Нет, я не вкушал печеного павлина, я не пробовал огромных рыб, я не пил вина, я не преломлял хлеба и не ел пряный настоянный инжир. Я лишь смотрел на Мириам, ожидая момента, когда она отвлечется. Когда нужный момент настал, я влил ей в кубок жидкость, что давно прятал у себя под одеждой, ту самую, которую передала мне Ширин. Мириам не заметила ничего, а я, выполнив поручение, прикрыл глаза, думая о Ширин, о ее прекрасном теле, о ее серебряном голосе, я в мыслях своих был в ее постели и молил богов перенести меня быстрее к ней. Дэв мой смеялся тогда, а Ахриман залезал когтями в мою душу, забирая все больше и больше того, что раньше было добром.

Мириам умирала долго и мучительно. Яд действовал медленно, проникая в ее кровь, молодое тело отторгало его, а может быть, молитвы богу продлевали агонию царицы. Но вопрос был решен, на вторую луну Мириам умерла, уста ее приоткрылись в последнем вдохе, и дэв смерти овладел ею. Христианские священники три дня провели подле ее тела в храме Анахиты – Марии, произнося свои молитвы, а мы читали ваджи вдалеке, понимая, что храм осквернен мертвым телом, которым владел все три дня дэв. Шахиншах не приходил к телу, он чтил заповеди Заратустры, мертвое тело должно лежать три дня без присмотра, и лишь один человек может унести его на возвышенность, где пожрут плоть звери, а потом человек этот должен отчиститься от власти дэва смерти, проведя три дня в одиночестве без пищи и воды. Но христианские священники не знали этого, они отпели Мириам и похоронили её тело в земле, отведенной шахиншахом всемилостивейшим, мы же, маги, продолжали петь ваджи, чтобы Ахура Мазда пустил неверную в свое царство счастья.

Не прошло и луны после смерти Мириам, а шахиншах уже отправил меня к Ширин с посланием любви и просьбой о женитьбе. Я скрепя сердце пустился в путь, думая, как отсрочить эту весть и провести ночи в шатре прелестницы. Шахиншах же готовился к войне с Византией, понимая, что после смерти дочери Маврикия императора ничего не держит от насилия по отношению к стране Заратустры. Через год или два, но ромейские легионы войдут в Иран, и кровь наша прольется на песок и в воды. Шахиншах велик, умен, он все это понимал и собирал воинов для битвы, а у меня была отсрочка для любви и наслаждения.

Но Ширин не допускала меня к себе, как бы я ни пытался проникнуть. Красивые служанки встречали меня у шатров и принимали послания шахиншаха, ласково улыбаясь на просьбы провести к принцессе, поили меня вином в своих шатрах, говорили сладкие речи, гладили мои руки, но отвечали, что Ширин великолепная уехала. Потом уже грозная стража старой Керан просто прогоняла меня от стен Аршакавана и мест отдыха Ширин, направляя свои стрелы прямо мне в лицо. Сколько я ни пытался, Ширин не хотела меня видеть, и я рыдал ночами, не понимая вначале, что происходит, почему ее обещания остались лишь серебряным звоном в нагретом воздухе. Не прошло и полгода, как шахиншах объявил свадьбу с Ширин, а я в тот день почти умер от этого известия. Были великие пиршества по всей стране, шахиншах начал празднование в Тисфуне, закончил в Мадаине, во всех храмах жгли святой огонь, все касты радовались великой любви, цари приграничных земель несли богатые дары, воины кричали приветственные слова, был великий праздник, и только я ждал окончания, черной тучей влачась за свадебным кортежем Хосрова. Я ждал, возможно, Ширин примет меня после праздника, как обещала, тайно в своих покоях, но нет, свадьба прошла, а Ширин не звала меня, оставшись в Мадаине на строительстве нового храма, посвященного опять деве Марии. Ничего не изменилось в царстве, христиане спокойно жили на земле пророка Заратустры, проводя свои обряды, утверждаясь за счет новой царицы-христианки. Я чах в храме Атур Гушнасп, молясь Митре, Анахите и самому Ахуре Мазде, поддерживая священный огонь и желая только одного – умереть и ждать второго пророка, который принесет конец материального мира, уже в мире нематериальном. Но как-то раз у входа раздался стук копыт и звон доспехов. Я поднялся с жертвенного камня, на котором сидел без мыслей, а навстречу мне в храм вступил шахиншах с воинами. От неожиданности я отступил в тень, но Хосров мягко махнул рукой, призывая меня к себе. Я подошел в смущении, ожидая, что шахиншах все узнал от Ширин и пришло время казни, но он заговорил о другом.

– Настуд, ты мой старый товарищ и знаешь почти все мои тайны. Ты был посланником моей любви. Настало время тебе исполнить еще одно важное поручение.

Я слушал, не понимая, Ширин была в моем сердце.

Шахиншах же продолжал:

– Времена наступают тяжелые. Пришли вести из Византии, я боялся, что после смерти любимой дочери, моей покойной жены Мириам, император Маврикий пойдет на нас войной или потребует откупа, и был готов к этому, но все оказалось хуже. Маврикий убит, и я, как его родственник и соратник, должен отомстить за него, его жену и дочерей, что растерзали узурпаторы во главе с Фокой омерзительным. Я собираю всех воинов со всех земель, и чем все это закончится – неизвестно.

– Мы возьмем всё у ромеев и отрубим им головы, выгоним епископов с нашей земли и утвердим истинную веру на огромных территориях! – жарко воскликнул стоящий рядом великий воин Шахрбараз, вынимая меч. Шахиншах остановил его порыв жестом.

– Возможно, будет так, если Ахуре будет это надо. Но все же я хочу сделать то, зачем пришел к тебе, Настуд. Великий маг дряхл, а дело, которое поручаю, требует сил. Я поручу его тебе, Настуд. Слушай же внимательно. Еще мой дед и мой отец говорили мне о стране, что лежит далеко на севере, там, где кончается земля, там, где солнце светит всё лето, не заходя. Когда пророк Заратустра пришел к нам и сказал благое слово от имени великого Ахуры, он дал людям и книгу, Авесту, ты знаешь это, Настуд. И в Авесте тоже написано про ту землю, которую создал Ахура Мазда для людей, далекую Арианам-Вайджу у реки Датии. Правда, в те времена злой дух Ангро-Манью наслал на прекрасную землю вечную зиму, и кто рассказывал мне про нее, говорили, что там только два месяца лето, а в остальное время земля мерзнет под белым покровом снега, и никто там не может выжить, кроме дэвов, исчадий Ахримана. Но то легенды, Настуд, передаваемые от отца к сыну.

– Нет, шахиншах, в Авесте, данной нам Спитамой Заратустрой, написано именно так. Это правда, была та земля благословенна, да дэвы сделали ее непригодной, – возразил я, помня священные тексты Видевдата. На это шахиншах туманно ответил:

– Это не истина, Настуд. Ищи истину, ибо она высшее благо.

Я склонил голову, а Хосров продолжал:

– Когда великий и могучий Искандер захватил Иран, то привнес он величайшие бедствия и разорение. Все сокровища он вывез к себе в Гаву Согдийскую, а все священные папирусы и пергаменты, в том числе и обретенную Заратустрой Авесту, что была написана на тысячах шкур, сжег. Мор и нищета накрыли тогда нашу благословенную землю. И сейчас нас ждут испытания, как при Искандере Великом. Поэтому повелеваю я – собрать все сокровища предков, все дары богов, всё, что осталось древнего в царстве, и увезти в землю, что создал Ахура изначально. В той земле есть благословение, та земля готова принять дары, я верю в это. Заратустра пришел с севера, никто не помнит, откуда, но я знаю, он пришел с первого островка материального мира, из Арианам-Вайджи, там он говорил с Ахурой Маздой, там он получил откровение и слово благое. Помнишь, Настуд, слово чудодейственное то, что поможет одолеть всех злобных недругов… Неси то слово в землю далекую, неси дары Мазде, неси то, о чем я должен промолчать, ищи истину и молись за наше царство. Это твой удел, Настуд. Через месяц будут собраны серебряные сосуды, посвященные Анахите, Воху Ману, золотые блюда с Митрой, немного монет для дороги. И то главное, о чем я не могу говорить. Возьми повозки и лошадей, сколько потребуется, возьми золотую пластину с моим именем, ибо ромейские грамоты уже не действуют в хаосе мира. Возьми печать мою с пальца и найди землю Арианам-Вайджу, встань на вершине белой скалы, омываемой быстрыми водами заветной Датии, обратись к Мазде с молитвами и принеси дары мои. И может, раскроется тайна мироздания, и будет благо всем людям, верным и неверным, дэвы отступят, зло падет, и я, Хосров Парвиз, буду, как царь Йима в давние времена, править миром и умножать стада и людей в доброте и спокойствии. Иди, Настуд, пусть Амеша Спента, семь бессмертных святых решат судьбу нашего мира.

– Но путь сложен и далек, шахиншах, как я доберусь один?

– Возьми слуг, семеро готовы идти с тобой.

– Да, шахиншах, но ромеи собирают войска, Керан, которая служит теперь им и была против твоей свадьбы со своей внучкой, не пропустит нас сквозь горы мимо Аршакавана. А дальше идут земли Хнента, Акатиза, Бактрия и ужасная и неизведанная земля Ранхи, у самых Рипейских гор, на которых селятся плотоядные птицы, сжирающие любого, кто подойдет к ним. Как мы пройдем там без защиты?

– А как же, маг, твое слово, которое должно зло превращать в добро, разве слово мага не действует, разве зря тебя учили древнему авестийскому языку, который может вызвать дождь и остановить засуху, уменьшить ветер и быть понятым богами? Слово не поможет тебе в пути? – улыбнулся шахиншах. Я же был в замешательстве – слово не всегда работало так, как надо, а я боялся долгого пути. Слово – это великая сила, но в устах смертного, обуреваемого противоречиями человека, такого как я, могло быть просто набором звуков, не вызывая благой мысли и благого дела. Я был не готов положиться на одно слово.

– Дай мне воинов, шахиншах! Иначе мы не дойдем.

– Я знал, что ты так скажешь. Но воины мне нужны здесь. Хотя, вот старый Бахрам, израненный в боях, которые давно забыты во времени, пойдет с тобой. Бахрам! Ты пойдешь к Рипейским горам по моей просьбе?

Из строя воинов, что были в храме, вышел ещё крепкий, в шрамах, старик, облаченный в латы и шлем. Он преклонил колено перед шахиншахом и сказал:

– Да, повелитель, я пойду. В битву рядом с тобой я бы хотел идти больше, но битв давно не было, я устал без дела в неге пить хаому. Я пойду куда угодно по твоему приказу, я убью любого, противящегося твоему слову.

– Хорошие слова, Бахрам. Возьми еще себе двух воинов в помощь.

– Да, шахиншах, я возьму двух своих сыновей, они хорошо стреляют из лука и владеют мечом. Они пойдут со мной на смерть.

– Смерти не надо, Бахрам, надо выполнить свой долг. Надо доставить в благословенную страну мага и дары.

– Я сделаю это, повелитель. – Бахрам поднялся с колена и встал в строй воинов.

– Вот, Настуд, я даю тебе трех воинов, думаю, этого количества будет достаточно. Идите же и готовьтесь к походу.

Так сказал Хосров Парвиз и вышел из храма. Я же, многопагубный маг, думал только о том, как увидеть прекрасную Ширин и поговорить с ней до начала похода. Я возжелал ее еще сильнее перед долгой разлукой. Ах, если бы я знал истину…

Караван собрали уже на следующую луну. Пять повозок, запряженных парами лошадей, стояли во дворе дворца Бехистан, прикрытые грубой тканью. Шахиншах позвал меня во дворец, и я был рад этому – возможно, я увижу Ширин. Хосров откидывал ткань, под которой стояли деревянные сундуки, крепкие, обитые медью, с запорами на крышках. Крышки были подняты по приказу шахиншаха, и под ними блеснуло золото и серебро.

– Здесь древние сосуды чистого серебра из Ассирии, на них Митра. Здесь золотые блюда с профилями всех наших царей. Свой профиль я тоже положил, Настуд, – усмехнулся Хосров, поднимая блюдо со своим изображением, – здесь кувшины, посвященные Анахите, тут лежат культовые чаши из древних храмов. Дары богаты, они должны понравиться Ахуре Мазде. Здесь сундук с серебряными дирхемами, этот – с золотыми. В дороге понадобится подтвердить твое благое слово, маг.

Шахиншах жестом приказал закрыть сундуки.

– А в этой повозке деревянный ящик. Береги его, Настуд, ибо это сокровище, это основа, которую надо увезти от смуты, что будет в нашей земле. На самом деле, может быть, этот ящик и не нужен нам, но пусть он вернется в первородную землю, и, возможно, там содержимое его даст силы смертным на переустройство материального мира. Я так полагаю, Настуд. Вот семь слуг, вот три воина. Ты можешь отдохнуть перед дорогой, а завтра с рассветом отправляйся в путь. Сегодня ужин на закате в беседке Бехистана, я жду тебя, маг.

При последних лучах солнца я, многопагубный, дрожа от нетерпения, вошел в беседку, где был накрыт ковер. Рис и хлеб, мясо ягненка и сквашенное молоко, вино и хаома, фазаны в меду и орехи, пахлава и фрукты горами лежали на ковре. На подушках у колонн, что смотрели на Тигр, лежал шахиншах, подле него справа воины, а по левую руку в легкой тунике с золотыми лентами, с черными волосами, заправленными в серебряную ткань, с гордым тонким профилем белела прекрасным лицом сама молодая царица Ширин. Она потягивала вино и губами катала маленькую виноградину, я же при виде ее не смог и шагу шагнуть вперед.

– Садись же, друг мой Настуд, ешь, пей вдоволь, завтра долгая дорога предстоит тебе.

Я сел, машинально взяв чашу хаомы.

– Я не знаю, маг, верно ли я делаю, но что решил царь царей – то непоколебимо. Знаю я лишь одно: в наше время материальный мир, взращённый еще царем Йимой, который говорил с самим Маздой, вновь становится основой, а духи отступают. Разве мог Заратустра говорить с богом о наказании за проступки? Разве бог благой, добрый, может наказывать детей своих? Разве Амеша Спента важны правила выпаса скота? Нет, маг, я так не думаю.

– Но шахиншах, – воскликнул я, – Авеста так говорит, разве можно усомниться в священном тексте?

– Авесту нынешнюю писали люди, и даже не пророк Заратустра. Книга книг написана магами, которые стали царями. У царя есть подданные, которые платят налоги, воины, которые защищают землю, дехкане, которые пасут скот и сеют хлеб. Им нужны правила, по которым они должны жить. А царь без них – лишь человек, такой же, как и все. Царю нужно управлять. И Книга книг правильно написана для царей. Но разве Христос, что жил шесть веков назад, – порождение Ахримана? А по Авесте – это так, он не следует законам Заратустры и, стало быть, одержим дэвами и служит злу. Но что злого он сделал? Нет, маг, законы добра и зла и законы людей – это не одно и то же. Так думаю я. Вот и посылаю тебя туда, в первородную землю, данную изначально Маздой людям, чтобы узнать истину. Когда ты обретешь ее – возвращайся, и мы побеседуем еще. А пока кушай и пей, Настуд.

Я пил хаому, и видения обнаженной Ширин преследовали меня. К полуночи, когда прохлада окутала землю, воины заснули на подушках, шахиншах удалился в покои дворца, а Ширин осталась в беседке, смотря на яркие звезды. Я подошел к ней и спросил ее:

– Великая прекрасная Ширин, ты помнишь меня? Ты помнишь наши ночи без сна в шатрах? Ты помнишь мою любовь?

Ширин посмотрела на меня и покачала головой:

– Нет, маг, не помню, потому что этого не было. Ты опоен хаомой, твои мысли туманны, ты видишь миражи.

– Ширин! Я выполнил твою просьбу, я влил яд в чашу Мириам, я отравил царицу! Ты обещала мне любовь!

Ширин не оборачивалась ко мне, глядя на небо.

– Маг! Ты бредишь. Я царица, и нет другой, а если и была – то давно там, на небе, а мы на земле, и тут только я. Любовь свою я даю только мужу, благородному и великому царю царей, который будет править всем миром. Ты же достоин любви, маг, но прочих женщин. Их много, найди себе любую. И прощай, не мешай мне любоваться звездами и смотреть их движения, не докучай, иначе я позову стражу.

Так сказала Ширин, я же в тумане хаомы удалился во двор к повозкам, размышляя, не вонзить ли мне кинжал в свою грудь, не взрезать ли сердце, чтобы кровь хлынула на камни и остановила движения тела, которое убило невинную Мириам?

Но я был слаб, душа моя захвачена дэвом, от которого нет избавления, и я всего лишь свалился под телегу и забылся тревожным сном. А утром меня разбудил суровый Бахрам, требуя отправляться в путь, пока жара не настигла, подсадил на коня, и к полудню мы были уже далеко от Тисфуна, дворца, шахиншаха и Ширин, коварной Ширин, которую я всё равно любил.

Я выбрал путь через пески и степи, чтобы миновать Аршакаван, город Керан, который напоминал мне о солнцеподобной Ширин. Но когда наш караван подошел к Нишапуру, нас встретили воины шахиншаха и привели к марзпану Смбату – наместнику Хосрова в тех землях. Он принял нас вежливо, узрев печати царя царей, мы отдохнули с дороги, выпили вина, молока, откушали хлебов и остались отдохнуть. Смбат же, великий воин, услышав, что я хочу пойти степями, покачала головой:

– Нет, маг Настуд, там вы не пройдёте. Лишь недавно мы отогнали тюрок от наших пределов, но войска каганата стоят на границах и жаждут крови и богатств наших. У меня две тысячи воинов, и я сам боюсь, что не удержу рубежи. Мой тебе совет: иди с запада Хазарского моря, через Дарбанд, наши воины откроют вам ворота, армия хана Бармуды не перешла на западный берег реки Ра, так что тот путь хоть и сложен, и усеян кочевыми хазарами, но более спокоен. Идите туда.

Воспользовавшись советом, мы отправились на запад и через много дней дошли до Дарбанда. Это была крепость, которая закрывала узкий проход между морем и горами. Воины, увидев печать шахиншаха, открыли нам ворота, и мы вышли в неизвестность. Караван шел долго, пока, наконец, не достиг широких вод Ра. Дальше наш путь лежал по её берегу, и вначале мы шли спокойно, отдыхая в тени раскидистых деревьев в полдень, ловя осетров на ужин. Но вот деревья по берегам стали реже, а дорога исчезла, только бескрайняя степь лежала перед нами. Я вычислил путь по звездам, и мы пошли прямо, иногда подходя к реке, иногда удаляясь так, что не видели вод. В вечеру одного дня младший сын Бахрама, отправленный на охоту за антилопами, вернулся со стрелой в плече.

– Хазары! – прохрипел он, падая с коня.

Бахрам со старшим сыном натянули луки, повозки поставили в круг, я дал младшему чашу хаомы, чтобы облегчить боль от раны. Топот копыт разнесся по округе, и вдали появились факелы, которые несли в руках всадники числом более ста. Это были хазары, страшные племена, населяющие ту местность. Несколько стрел вонзилось в землю около моих ног. Бахрам не стрелял, поджидая более удобного момента. Из сумрака без факела к нам подъехал человек с натянутым луком. Сразу же вокруг нас появились еще всадники, окружив повозки. Положение было безвыходно, у нас три лука и три меча, на их стороне – сотня. Неожиданно старый воин Бахрам подал голос, опустив лук. Он говорил по-тюркски, я же не знал толком этого языка, но понимал смысл.

– Что нужно вам, всадники?

– То, что у вас в повозках, пришельцы, – загоготал человек, бывший явно предводителем отряда.

– Зачем тебе это? – спросил Бахрам.

– Это наша земля, и по ней нельзя ездить чужакам. Если у вас нет таблички хана Бармуды, то вы враги. Мы убьем вас, а повозки заберем себе.

– У нас нет таблички хана, но разве вы хотите умереть? – спросил их Бахрам.

– Умрете вы, – воскликнул всадник.