Земля забытого бога

– Смотря что, загадочный вы мой, – улыбнулся Садомский, радуясь, что разговор перешел в деловое русло.

Николай развернул мешковину, и тренированный глаз Садомского моментально оценил артефакт. Это было небольшое золотое блюдо с орнаментом из сплетенных виноградных лоз и павлинов с узнаваемым профилем в центральной части. Профилем царя царей, великого шахиншаха, последнего сильного правителя империи Сасанидов, завоевавшего Иерусалим и почти взявшего Константинополь, воспеваемого самими Фирдоуси и Низами Хосрова Парвиза.

– Сколько? – только и смог спросить пораженный Станислав Николаевич.

– Три миллиона, – скромно ответил Николай.

Станислав Николаевич кивнул головой. Возможно, блюдо стоило меньше, но ценность его была не в массе золота и не в исторической ценности. Оно подтверждало, хоть и косвенно, то, что Садомский нашел в древнем тексте персидской книги.

Станислав Николаевич заторопился, пообещал, что Кирилл привезет деньги на следующий день, лихорадочно стал соображать, где быстро найти искомую сумму, взялся за коммуникатор.

Вероника недоуменно смотрела на него, что-то говорящего в телефон, расхаживающего по запыленным улочкам старой деревни в непонятном возбуждении. Кирилл болтал со своей подружкой, иногда приобнимая ее за выпирающие места, та похихикивала и повизгивала, радуясь присутствию мужчины в ее жизни. Все было скучно, даже виды природы не делали Веронику счастливой.

Она думала об Алексее, который, наверно, вел бы себя по-другому в ее присутствии, рассказывал что-нибудь интересное, учил пользоваться металлоискателем, да, в конце концов, просто тоже обнял бы ее и, может быть, поцеловал. Целоваться хотелось, хотелось тепла, ласки, солнца, ощущения счастья, хотелось быть любимой. Вероника машинально набрала номер телефона Алексея и, услышав тот самый голос, сказала в трубку:

– Я хочу тебя увидеть…

В эфире сначала было секундное молчание, потом тот самый голос ответил:

– Я тоже.

Веронике захотелось уехать прямо сейчас, сесть на попутку, автобус, на что угодно, чтобы переместиться в пространстве туда, где был этот голос, чтобы услышать его вживую, ощутить его тепло, посмотреть в глаза, вдохнуть его запах. Но Кирилл не торопился, а Станислав Николаевич, закончив переговоры по телефону, вновь уединился с кузнецом Николаем. В итоге выехали в город они уже к вечеру, Станислав Николаевич был в приподнятом настроении и не замечал вялости Вероники.

– Кирилл, ты сможешь выделить людей на раскопки? Надо человек десять, но чтобы тихо. Со стороны властей я постараюсь прикрыть, но лучше, чтобы никто не знал. Место там, как я понял, глухое, жилья поблизости нет, полиция присутствует только в виде приезжего участкового. Это замечательно.

– Смогу, только платите. А что искать будем и где?

– Скажу тебе позже. Мне надо поднять архивы, посмотреть, где Поляков последнее время копал. Изучить местность, решить, где закладывать первые шурфы. Эх, давно я не работал в поле, ну, ничего, опыт, как говорится, не пропьешь, найдем.

– Вы скажите где, я тоже знаю много, подскажу, может, – настаивал Кирилл. Глаза его заблестели, он чувствовал, что такой человек, как Садомский, зря землю рыть не будет, там точно есть клад.

– Всему свое время, Кирилл, всему свое время… Да, Николай сказал, что там он видел еще одного копателя-любителя. Конечно, предупредил его, что нельзя, припугнул ответственностью, но все может быть. И оказывается, именно этот копатель передал ему книги. Это нехорошо, если о чем-то знают двое – значит, знают все.

– Так о чем знают-то? Вы толком расскажите.

– Потерпи, Кирилл, все расскажу. Пока мало информации. Пока мне надо в Питер.

Глаза Станислава Николаевича блестели, в них был виден отблеск золота и счастья, которое это золото несет человеку. На Веронику он не обращал никакого внимания, отбросив мысли о ней на второй план, тем более что с ней всё было решено: море, песок, солнце, немного романтики, секс и, возможно, женитьба.

* * *

В том самом ресторане в центре Санкт-Петербурга вновь сидели два человека, один из которых был Станислав Николаевич Садомский, а второй явно старался держаться в тени, хоть по его одежде и манерам было видно, что человек непростой, далеко не бедный, и может быть, даже входит в какой-нибудь список «Форбс». Они пили великолепный чай, который наливал им сам хозяин заведения, соответственно одетый индус.

Наполнив чашки и по традиции добавив молока из серебряного молочника, индус отходил, зная, что второй, тучный мужчина просто так в его ресторан не приходит, ведет серьезные переговоры и мешать ему не стоит. Тем более что за дверями ресторана скромно стоял «Бентли Континенталь» со стыдливо чернеющим невдалеке «Ленд Крузером», возле которого внимательно наблюдали за происходящим в окрестностях молчаливые крепкие люди в темных костюмах.

Таинственный человек шумно отхлебнул чаю из чашки, прищурил затёкшие жирком глаза и первый начал беседу.

– Я прочел вашу рукопись. Достойна уважения. Можно писать диссертацию или хотя бы научную работу, – человек усмехнулся, – но мне кажется, что вы дали мне её не для оценки своего ума и таланта, не так ли?

Садомский скромно кивнул головой.

– Так, и что же, вы считаете, что в этом фолианте написана правда?

Садомский вновь кивнул головой.

– Перестаньте, вы же, насколько я знаю, деловой человек и предпочитаете работать, имея в распоряжении факты. А тут увлеклись средневековой беллетристикой. Я вас не узнаю, Садомский. Выкладывайте, что у вас есть ещё, кроме художественной литературы. У меня самолет в Лондон через пару часов. Времени мало, друг мой.

Станислав Николаевич вздохнул, как делают это люди, которые вынуждены общаться с умами несколько отличного от их развития, и ответил вопросом:

– Вы внимательно прочли?

Толстяк кивнул утвердительно.

– Тогда вы понимаете, о чем речь. Первое: вы должны мне три миллиона рублей, я думаю, эта сумма вас не смутит.

Толстяк скептически улыбнулся:

– Смотря за что.

– Вот за это. – Садомский выложил из портфеля золотое блюдо.

Собеседник небрежно его взял, внимательно рассмотрел.

– Из ваших запасников? Что-то раньше я не замечал за вами склонности к клептомании.

– Нет, блюдо из местности, где были найдены книги. Седьмой век, Сасаниды.

– И?

– Второе, по оценке моего лучшего эксперта, книга тоже седьмого века. Теперь сопоставьте факты, батенька.

– Не может быть… – медленно протянул второй собеседник, уже внимательнее разглядывая артефакт.

– Понимаете? Диссертацию свою, я думаю, отложу до лучших времен, а вот всё, что стоит за этим, необходимо начать решать немедленно.

– Ну что же, я переведу вам сумму сейчас, – толстяк порылся в коммуникаторе, – вот, прошу, а дальше связывайтесь со мной, я прилечу через две недели, финансирование будет. Интересно… Но фактов немного, конечно.

– Я найду факты, – уверенно произнес Садомский, – вы убедитесь в моей правоте, поверьте.

– Договорились. – Толстяк протянул руку, давая понять, что аудиенция окончена, кивнул хозяину ресторана, что счет оплачен, и вышел на улицу. Станислав Николаевич блаженно улыбался. Его коммуникатор пискнул, сообщая, что три миллиона рублей упали на счет, а в душе играли фанфары. Теперь будет всё – и деньги, и слава. А жена потом приложится.

Глава 4

Текст старинной книги, переведённой кандидатом исторических наук Садомским С.Н. со среднеперсидского

Меня зовут Настуд. Мой отец был магом, мой дед был магом, и я стал магом, да, видимо, не освоил всего искусства. Ибо не решил главного, а сделал неблагое. Истина – лучшее благо. Благо будет, благо тому, чьё Истине лучшей благо. О Сраоши, наставь меня на путь истины. Дай мне благую мысль, дабы возникло благое слово, и смог я благое сделать перед лицом смерти, которая унесет меня в поля, где тучные стада охраняют умные собаки, где души ждут сражения с Ангро-Манью, где уже все мои товарищи, что вышли со мной в этот путь.

Я был магом храма огня Атур Гушнасп, где священное пламя озаряло наши души, и магов, и дехкан, и самого шахиншаха, да будет его царствование счастливым и долгим, не как моя жизнь. Когда мой отец ушел в одинокий дом говорить с Заратустрой о боге, я вошел в стены храма и остался. Я знал уже письмо и три языка, я читал старые таблицы из глины, а потом листал шкуры с письменами. Я знал благое слово, так я думал тогда, я мог управлять ветром в долине, я молился Ахуре святому и Спента Манью, что сделали наш мир осязаемым, влили души в прах наш. Мне казалось, я знаю много, я понимаю Заратустру, я вижу Бога. Все не так. Истина – лучшее благо, а нет истины в мыслях моих. Я видел храмы, я видел храм Анахиты, дерзко возвышенный над дворцом Бехистан, я помню его и скорблю о содеяном мною, но не могу принять покаяние, владеет мной Друдж, Ангро-Манью наслал на меня дэвов, и нет у меня сил противостоять им. Сейчас я песчинка в море пустыни, что осталась далеко на юге, а ветер занес меня туда, где даже песчинка не может стать собой, а суждено ей пропасть в белой пелене севера, в стране Вайжда, что сотворил Ахура-Мазда для всех людей, да многопагубный Манью установил там зиму страшную и холодную на погибель всех праведных. Что мне остается перед смертью? Бояться? Я боюсь. Но разве это надо? Молиться? Я молюсь. Но я молился и до этого, да к чему всё? Огонь скоро погаснет, а жизнь моя завершится. Одно меня греет – я пишу эти строки, и, может быть, через тысячи лет кто-то узнает правду, зачем я теперь здесь. А раз узнает, то поведает мою историю другим, они узнают истину, а истина – благо, и душа моя соединится со всеблагим богом, и я буду жить вечно.

Итак, я был магом храма Атур Гушнасп, куда часто приходил шахиншах и молился огню. Однажды он заметил меня и призвал. «Настуд, – сказал он, – ты умен и молод, ты должен сопровождать меня, потому что верховный маг стар, мысли его путаны и непонятны. Даже сам Заратустра был толкователем законов Ахуры для людей, пусть и ты будешь толкователем слов для меня. Я молод, как ты, мы будем вместе, я хорошо держусь в седле, ты тоже, я не умею читать по-авестийски, я не умею говорить на этом языке магов, ты переведешь мне, я должен знать обо всем, что творится в моих шахристанах». Так сказал мне шахиншах, прозванный Парвиз – победоносный. Что я мог возразить? Я шел за ним после везде, где он хотел быть, я знал всё, что знал он, я спал в его дворцах, я жил в столице Тисфуне, я не знал бед, а знал лишь негу и блаженство подле него. Возможно, это было началом моего конца. Когда император Византии послал к шахиншаху свою дочь Мириам, я не принял её, но кто спросил меня? Я песчинка пустыни. Когда приходили люди из Византии и говорили о нашем огне дерзко, ссылаясь на Мириам, принося свои кресты и молясь человеку, который давно умер, почему шахиншах не прогнал их, а слушал? Но зачем я сотрясаю воздух, кто слышит меня? Итак, я был маг, приближенный к блистательному шахиншаху, и как-то раз он воскликнул, устав от неги:

– Мой друг Настуд, а не поехать ли нам на берег Тигра, где шумят деревья и девы купаются на закате дня? Я много трудился, я устал, если выедем сейчас, то достигнем берегов реки как раз к закату.

Я согласился сопровождать шахиншаха, стража последовала с нами, но великий Парвиз остановил их:

– Нет, воины, следуйте в отдалении, не посыпайте наши лица пылью от копыт своих скакунов.

Воины склонили головы, мы сели на двух прекрасных жеребцов и галопом понеслись из душного Тисфуна в сторону, где Ахура сделал деревья густыми, а воды Тигра тихими и теплыми. К вечеру дня мы достигли лагуны, где стоял шатер, поставленный слугами для шахиншаха в тени каштанов и кипарисов, в шатре был накрыт ужин, а с реки доносились голоса купальщиц. Шахиншах отказался вкушать и поспешил на берег, оставив воинов распрягать коней и ужинать, увлекая меня, простого мага, за собой. Будь проклят тот час, когда я пошел за ним! Пригнувшись, как леопард, Парвиз крался по кустам, я шел следом, не понимая, зачем шахиншаху скрываться, но вскоре голоса купальщиц приблизились, и сквозь склоненные ветки я разглядел великолепное: в мелкой лагуне, прогретой за жаркий день лучами солнца, отца огня, детищем Митры священного, мечущим лучи в Ахримана, купались девы, одна была в прозрачной тунике с золотыми нитями, прочие же резвились в брызгах Тигра совсем нагими. Та дева, что была в тунике, приказывала остальным, мы слышали ее повеления издалека, наслаждаясь видами:

– Эй, несите мне вина, я буду пить прямо в реке, вкушать сладость ее ласки, которая превыше ласки мужчины! Мужчины недостойны меня и не умеют давать такого наслаждения, как вода священной Анахиты.

Девы слушались ее, выносили свои тела, блестящие на заходящем солнце на берег, доходя до шатра, привнося в мое тело дрожь и соблазн, несли к своей старшей кубки из серебра, наполненные золотистым вином, пила она – пили и девы, все более веселясь и открывая моим глазам то, что я не мог не замечать, хоть и молился Митре, чтобы не дал мне соблазна тайного. Но шахиншах тоже был ослеплён красотой дев, а более всего той, что в тунике пила вино в водах. О Митра, правда, она была прекрасна и достойна пера стихосложителя, туника была настолько тонкой работы, что облегала ее прекрасное тело, давая нам рассмотреть все прелести его. Перси ее были полны жизни, губы ее, омытые вином, краснели, как ягоды фараолы, руки ее были тонки, как ветви ивы, глаза были, как две луны, волосы же черны и шелковисты, как перо птицы Хумо под золотым крылом. Когда она вставала из вод, движения ее были плавны и соблазнительны так, что даже шахиншах не выдержал желаний, вышел из кустов и открыто пошел к ней по берегу Тигра, не разбирая пути, шагая в воду и ил, я же последовал за ним.

Девы замолчали, скрыв свои прелести в воде, когда увидели нас, а та, в тунике, дерзко встала, открыв перси, обрамленные мокрой туникой, встав, как сама Анахита из вод, да простит мне Ахура это сравнение.

– Кто вы? – грозно и громко воскликнула она.

Я хотел было ответить дерзкой, но шахиншах закрыл мой рот жестом и сам произнес слово.

– Я шахиншах Хосров Парвиз, властитель Ирана, Персии и многих других земель, я царь царей, а ты кто, подобная богине?

Дева не смутилась ничуть и также гордо ответила ему:

– Я Ширин, принцесса земель к западу, шахиншах, моя бабушка – великая царица с несметным войском.

– Так что ты делаешь в моих пределах, принцесса? Где мой визирь, непобедимый Шахрбараз? Если твоя царица не отдаст тебя мне, я прикажу войску силой взять твои земли. И ты станешь моей, прекрасная Ширин.

На эти грозные слова шахиншаха, поразившие меня так, что затрепетало слабое сердце, дева по имени Ширин ответила, не смущаясь:

– Да, шахиншах, ты велик, войско твое огромно, воины твои смелы, но разве хватит его, чтобы завоевать мое сердце, мою душу, разве войско способно разжечь священный огонь любви?

Я думал, что шахиншах призовет стражу и прикажет отрубить голову непокорной, но он не сделал этого, лишь задумался на мгновение, опустив величественную голову. А после промолвил уже тихо:

– Нет, дева, ты права. Никто, кроме бога, не может дать нам чувства. Но бог есть в каждом из нас. И я разбужу эту часть себя и дам тебе повод любить меня, о Ширин блистающая. А сейчас пойдем к тебе под сень деревьев и выпьем вина. Надеюсь, твои красавицы нальют мне кубок?

Ширин же ответила ему:

– Да, шахиншах, мои служанки нальют тебе вина. Но вот только боги у нас разные. Ты веришь в Ахуру Мазду, я в Христа, и возможно ли такое, что разные боги дадут нам любовь?

– Возможно, – ответил Хосров, – возможно, что и бог один, а мы лишь называем его по-разному.

И они пошли на ковры на берегу и пили там вино, а я, пагубный маг, отпив из кубка с золотым орнаментом, не мог отвести взгляд от принцессы Ширин, несмотря на обилие полуобнаженных дев. Я смотрел на ее гордый профиль, я слушал ее сладостные речи, и они возбуждали в моем сердце то, что не могло, не должно было возникнуть – любовь…

Слава Митре огненному, шахиншах в тот вечер не просил любви Ширин, перепив вина, он заснул в шатре принцессы, что стоял поодаль под кипарисами, а сама прекрасная принцесса ушла в шатер к своим девам. Я же, никчемный маг, прилег на траве у стреноженных коней и всю ночь промечтал о Ширин. Я никогда не видел прекрасней женщины, да и что говорить, никогда не познал женщины, хоть мне уже было немало лет. Но разве мог я теперь, когда увидел её, мечтать о другой? Да все это суета, ибо каста магов не может иметь себе жену из касты правителей. Это также невозможно, как породниться с дехканкой. Всем своя стезя, магам – говорить с богами, правителям – править, дехканам – управлять скотом. Но разве так устроил мир Ахура? Разве не хотел он вселенской справедливости? Так я первый раз усомнился в боге.

Наутро меня разбудил шахиншах, коснувшись носком своего сапога.

– Вставай, маг. Нам пора, сегодня прибудут ромеи с посланием от императора, надо успеть к ужину принять их в Бехистане. Я обязан императору Маврикию миром и воинами, которые возвели меня на престол. Надо выполнять обещания, тем более что мои воины еще слабы, я не смогу идти против Византии.

Я вскочил, сбросив остатки сна, и мы помчались, сопровождаемые стражей, обратно, оставив прекрасную Ширин, которая, вероятно, еще нежилась на шелковых коврах на берегу Тигра.

Вечером я не был в Бехистане, было время молитв Анахите и Митре, дабы посевы взошли, а стада тучнели. Наутро же после молитвы я пришел во дворец, где император вкушал молоко и хлеб. Он усадил меня на ковер и произнес:

– Ты должен поехать в царство Ширин, на запад, в Армению. Маврикий требует моей женитьбы на своей дочери, но дочь его крива и не знает нашего языка. Я не хочу ее, и если я возьму до этого в жены принцессу, луноокую Ширин, то император отступит. Я дам тебе дары, дам вина, дам вяленое мясо и хлеб, возьми лучших коней и скачи к бабке Ширин, что правит тем краем. Проси у нее руки внучки для меня, царя царей. Ты понял, Настуд?

– Но, шахиншах, у меня время молитв, наступает сев, множество людей не покидают стен храма Атур Гушнасп… – возразил я, – пошли своего воина, Шапура, он достоин, всё сделает верно.

– Шапур недалек, маг, и прямолинеен. Мне нужна хитрость и изворотливость, быстрота и верное слово. А кто лучше знает благое слово, как не маги? Собирайся, Настуд, ты едешь к Ширин.

Я опустил глаза в знак согласия, а сам благодарил Ахуру за это поручение, ведь я поеду к ней и увижу её, самую прекрасную деву Востока, солнцеподобную Ширин. Прошла неделя, пока собирали дары, готовили коней, воины чистили доспехи и оружие. Путь был долог, но дороги чисты, помыслы шахиншаха тоже, и лишь я, пагубный маг, думал о черном, уходя с верного пути в служение Ангро-Манью, богу зла. Караван двинулся в путь после молитвы в храме, мы шли долго, песок заметал нам путь, мы прошли три города, пока добрались до Аршакавана, стоящего у подножия высоких гор с белыми шапками на вершинах. Везде мы проходили спокойно, так как дал мне шахиншах пластину из золота с печатью кольца Маврикия, которая досталась ему от ромеев, а земли те были ромейские, и их дозоры не трогали нас. Но у стен великого Аршакавана остановило нас войско царицы Керан. Воины ее были облачены в золотые доспехи, их шлемы блистали на солнце, как вершины гор, их мечи злобно свистели, разрезая воздух, число их было несметно. Войско окружило наш караван, наши воины обнажили мечи, готовясь к битве, но я остановил их:

– Стойте, о великие мужи, вы все сильны и отважны, как леопарды, но мы пришли к вам с миром и дарами самого шахиншаха, друга Маврикия, у нас серебро, вино и хлеба, драгоценные камни и украшения для великой Керан. Проводите нас к ней.

Мечи опустились, слово показало свою силу, и наш караван был препровождён за стены ко дворцу царицы, что влачила свои года слишком долго. Керан была дряхла, золотые украшения не давали ей былой красоты, а лишь оттягивали слабую морщинистую шею и обнажали вялые большие уши, выставлявшиеся из пучка седых, окрашенных когда-то хной волос. Керан умирала, сидя на своем троне, и это было мне на руку. Я решил воспользоваться вечным. Я обратился с речью к старухе:

– О, мудрая царица! Шахиншах Хосров послал меня к тебе с дарами, выказывая свое уважение и дружбу. В сумках и телеге серебро и украшения, вино и хлеба. Прими и выслушай меня, всесильная. Ты уже не молода, года клонят твою голову к земле, скоро твое тело соединится с ней, а душа воспарит. Царство твое останется без правителя, сын твой убит в бою, лишь неразумная молодая внучка есть у тебя. Ромеи разграбят твой дворец, уведут в полон подданных, сожгут посевы, осквернят могилы предков. Разве об этом ты мечтала всю жизнь? Разве для этого увеличивала свои богатства? Шахиншах предлагает тебе породниться с ним, только он может обеспечить процветание и защиту, только он силен теперь, как никогда. Отдай за него свою внучку Ширин, о, многомудрая царица!

Так сказал я, но ошибся. Керан затрясла тяжелыми серьгами, возопила, разбрызгивая слюну из морщинистого рта:

– Ты, подлый маг, огнепоклонник, диавол во плоти, христоненавистник, как ты посмел прийти ко мне с такими словами? Твой шахиншах – слуга императора, возомнивший себя великим, бросающий своих мертвецов на съедение зверям, отрицающий истинную веру христову. Разве отдам я свою неразумную внучку такому? Разве я уже слаба? Нет, маг, я сильна и буду жить долго, я найду себе мужа и буду править своей страной по своим законам, а все вы, ты и твой шахиншах умрёте и будете съедены шакалами. Мне господь дарует жизнь вечную в раю, а ты будешь низвергнут в пучину очищения на века. Ничего я тебе не отдам, никого ты не увидишь, Ширин будет жить со мной и выйдет замуж за достойного христианина, а не за мерзкого язычника!

Так кричала Керан, а я понял свою ошибку – царица не собиралась умирать и не осознавала своего преклонного возраста. Слова же о наших богах я пропустил пока мимо ушей – не стоило слушать беснование старухи и воспринимать всерьез ее визги. Материальный мир интересовал Керан все еще, как и в молодости. Тогда я изменил свою речь и действия, велев воинам принести дары. Я раскрывал сундучки, блистал серебряной посудой, звенел дирхемами и перебирал на весу ожерелья и кольца с самоцветами. Старуха жадно смотрела на мои плавные движения, ее высушенные пальцы скребли по дереву трона, ее глаза повлажнели от желания взять дары.

– Все это твое, великая царица, а будет еще больше – шахиншах богат и щедр. Он мало просит и много дает. У него тучные стада, широкие нивы, есть и золото в достатке. Всего лишь разреши Ширин встретиться с ним и поговорить. Ведь внучка твоя сама может решить, какого мужа ей надо, а ты вечна на троне, трон твой непоколебим, и у тебя его никто не собирается отнимать. Позволь принцессе повидаться с шахиншахом, а там уже ты решишь вместе с ней, какова судьба её. Прими пока дары.

Я преклонил колени, передавая сундучок с ожерельями в старческие руки.

Керан взяла его, трясущиеся пальцы впились в топазы и халцедоны, слюна потекла с уголка опущенного рта ее.

– Может, теперь ты и прав, маг, – заворчала старуха, улыбаясь дарам, – пусть принцесса встретится с твоим правителем, он слаб, она не захочет быть его женой, я знаю, пусть. Даже я не выйду за него замуж, его войско мало, он слуга императора, он вошь. Но Ширин путешествует по стране, она уехала, нет ее в Аршакаване. Пусть ищет её твой хозяин, если хочет поговорить. Если Господь захочет встречи – они встретятся. Большего я для тебя не сделаю, маг. Убирайся.

Поклонившись мерзкой старухе, я с воинами удалился за стены города. Но разрешение на встречу было получено, оставалось найти Ширин. Я поговорил с дехканами, пашущими землю за стенами, я спросил дервишей, плетущихся в города в надежде на еду и кров, я посмотрел рисунок земли ромейской от Тигра до Аршакавана и примерно определил, где может быть караван принцессы. Наметив путь, я с воинами двинулся в нужном направлении. На второй день поодаль от дороги у ручья с хрустальными струями, окруженного тенистыми каштанами, мы увидели богатые шатры. Воины спешились, я один поскакал к лагерю, спросить, не Ширин ли это. Стража принцессы встретила меня, я понял, что нашел её. С содроганием сердца я прошел в шатер, украшенный серебром, сжимая в руках перстень из золота, что дал мне шахиншах для принцессы. Ширин сидела в центре, ее служанки расчесывали ей волосы, которые густым ковром устилали все вокруг.

– А, маг. Я помню тебя, ты был вместе с шахиншахом у реки. Садись, выпей вина.

Ширин была прекрасна и величественна, я не замечал, что вино из кубка проливалось мимо, пока я глядел на нее, не отрывая взгляд. Ширин засмеялась, смех ее звучал, как струны сетара.

– Да ты влюбился в меня, маг?

Я не мог ничего ответить, лишь глотал вино в надежде опьянеть.

– Что твой шахиншах хочет от меня, маг?

– Он прислал тебе перстень и свой портрет, принцесса.

Я дрожащей рукой отдал кольцо и золотую пластинку с чеканкой профиля Хосрова. Перстень Ширин приняла равнодушно, а на пластинку долго глядела.