Свое время

— Нет.

Тетенька вспыхнула и ретировалась, натыкаясь на стулья. Темное окно отражало в подробностях, как они с подружкой судорожно подкрашивают губки, зовут официантку, на месте расплачиваются, натягивают перчатки. На незадачливую поклонницу Полтороцкого даже в отражении жалко было смотреть.

— Зря ты так, — сказал Андрей. — Я бы дал.

— А у тебя, заметь, никто и не просил.

Он разразился совершенно мефистофельским хохотом, под который оскорбленные дамы сбежали из кафе. Андрей для проформы глянул на часы на стене: вообще-то ему давно этого не требовалось, встроенный таймер тикал у него где-то внутри, удачно маскируясь под сердце, постоянный и бесперебойный, не подводивший никогда:

— Пошли.

*

При входе в ресторан клубилась обычная толкотня. Приглашенные литераторы, предъявляя розовые бумажки, проходили внутрь, не приглашенные зорко высматривали знакомых и просачивались следом за ними: охрана и фейс-контроль на фестивальных банкетах никогда не отличались особой бдительностью. С Андреем за полминуты успели поздороваться человек пятнадцать, троих он даже и опо­знал, а еще с полдюжины припомнил в лицо, без имен и обстоятельств знакомства. Две хорошенькие барышни, блондинка и брюнетка, задержались рядом в недвусмысленной надежде. Андрей пошарил по карманам: розовый листок, естественно, обнаружен не был — скорее всего, вообще забыл его в отеле. Придется воспользоваться знакомством с Полтороцким.

Впрочем, на фейс-контроле стоял Паша из дружественного издательства, широко улыбнувшийся навстречу:

— Андрей, Сергей Владимирович, наконец-то, Ольга Петровна спрашивала уже…

— Мы вовремя, — пробасил Полтороцкий. — Минута в минуту. Где Оленька? Жажду припасть к царственной ручке.

— Проходите, пожалуйста.

Девчонки в последний момент засбоили, и Андрею пришлось подхватить обеих под руки, протаскивая внутрь. В конце концов, его железобетонную репутацию примерного семьянина давно пора было хоть как-то если не испортить, то поставить под сомнение. И, разумеется, сразу напоролся на Ольгу, лично встречавшую гостей возле входа в зал.

— Андрюша? — в некотором замешательстве произнесла она.

К счастью, между ними выросла широченная спина Полтороцкого. Зарокотал его поставленный баритон:

— Оленька, рад видеть. Приветствую хозяйку нашего фееричного праздника, вдохновительницу литературной жизни страны! Ты сегодня хороша, как никогда, моя дорогая.

Девчонки пролепетали бессвязное, брызнули в стороны и, смешавшись с толпой, двумя тоненькими струйками протекли в зал. За причудливо изломанной линией длинных столов, пестревших яствами, кажется, уже не осталось живого места — а литераторы с голодными глазами все прибывали и прибывали. Полтороцкий, с профессиональной сноровкой облобызав Ольгину руку, тоже прошел внутрь, не дожидаясь Андрея; вся его спина выражала озабоченность и жажду.

Ольга улыбнулась навстречу. Она сверкала россыпью стразов по черному бархату, похожая на невысокий, крепко сбитый и очаровательный Млечный путь. Андрей знал ее лет сто. Из них пятнадцать как минимум она делала этот фестиваль, работала весь год, как лошадь и каскадер в одном лице — и могла себе позволить немного поблистать, во всех смыслах.

— Здравствуй, Оля.

— Умница, что приехал, — она поискала глазами где-то вокруг него. — Ты сегодня, кажется, не один?

Андрей засмеялся:

— Молодые писательницы, — пояснил он. — Моя мастерская.

— Так это же прекрасно!

Сзади уже напирали.

— Еще увидимся, я думаю, — сказал Андрей.

— Непременно. Не забудь, завтра у тебя встреча с читателями! «Прихожая», четырнадцать ноль-ноль.

Непостижимо, но она всегда помнила программу на­изусть. Всю.

Андрей прошел в зал. Вокруг уже гудел деловой, приглушенный звуковой фон, сотканный из обрывков разговоров, звона бокалов, стука ложек и вилок и стереочавканья: народ банкетился вовсю, не дожидаясь официальной команды. Мест, как и следовало ожидать, не было. С ним снова отовсюду здоровались, вскидывали ладони в приветственных жестах, потом разводили руками и делали сокрушенные лица. Он поискал взглядом Полтороцкого — и нашел, что особенно прелестно, в окружении давешних брюнетки с блондинкой: с одной он чокался, другую отечески приобнимал за талию. Интересно, они и вправду что-то пишут? Андрей был почти уверен, что да — но не на все сто, а ведь с Ольги станется проверить.

Он переминался с ноги на ногу посреди зала, и положение становилось довольно-таки идиотским. Привычка всюду приходить вовремя в наших реалиях не оправдывала себя совершенно, и он уже который год не мог заставить себя делать абсурдную априори поправку на страну.

— Жрут, — с тихой ненавистью сказал кто-то над ухом. — Сам Андрей Маркович стоит и не может найти себе места, а они жрут.

Интонация, с которой это было сказано, настораживала; он скосил глаза и убедился в своей правоте. Мужичок неопределенных лет в растянутом свитере и с хемингуэевской бородкой явно был не кем иным, как местным графоманом, профессиональным литтусовщиком с попранными амбициями и стаями ручных тараканов под лысиной. Отвязаться от такого было нелегко и в куда более благоприятных обстоятельствах.

К счастью, тут, в который раз, снова раздалось жизнерадостное:

— Андрей!

Обернулся: от входа спешил Виктор Стеценко, доцент и прозаик — они как-то раз выступали вместе перед студентами и с тех пор здоровались, мимолетно пересекаясь на различных литмероприятиях. Андрей шагнул к нему поспешно, словно к чудесным образом встреченному лучшему другу:

— Виктор! Смотрю, здесь буквально все.

— Ну так фестиваль же!

Они отошли чуть в сторону, уже не маяча прямо посреди зала. Местный хемингуэй, впрочем, не отставал.

— А я в этом году не просто, — похвастался Стеценко. — У меня новая книга вышла! Сборник малой прозы. Жаль, нету при себе, подарил бы…

— Но на ярмарке есть? Я куплю.

Виктор просиял: ничто так не осчастливливает малотиражных писателей второго-третьего ряда, как обещание купить их книги. Теперь придется, сделал мысленную зарубку Андрей, иначе все равно что обмануть ребенка.

— А вы тоже писатель? — вклинился хемингуэй. — Будем знакомы…

Пока они знакомились — у Виктора было маловато опыта в таких делах и явный перебор институтской деликатности — Андрей снова обвел зал бреющим взглядом. Сесть было реально негде, и это удивляло: Ольга организовала в своей жизни сотню-другую банкетов и никак не могла не заложить в смету поправку на шаровиков. Другое дело, их вал растет с каждым годом… Он уже чувствовал себя виноватым, что провел с собой тех девчонок.

— Андрюша, Витя, мальчики, ну что ж вы? Проходите, сейчас начинаем. Арночка, идем, дорогая.

Невесть откуда возникшая Ольга подхватила их со Стеценко под локоть и повлекла впереди себя, словно горный поток. На другом конце зала обнаружился невидимый, как тайный ход за картиной в старинном замке, дверной проем в соседнее помещение, более компактное, с банкетными столами буквой «п», узнаваемыми литературными лицами вокруг — и, действительно, некоторым количеством свободных мест. Андрей сел, здороваясь с окружающими короткими очередями, Виктор и примкнувший к нему хемингуэй хлопнулись напротив. Ольга усадила рядом с Андреем девчонку-пигалицу с огромными кольцами в ушах и тут же испарилась — раньше, чем он успел обернуться и поблагодарить.

— Ну что ж. Для начала, — у хемингуэя уже было налито. — Все мы здесь в некотором роде писатели. Предлагаю выпить за наш ежедневный…

— Дорогие друзья! — разнесся по обоим залам хрустальный голос Ольги.

— Тссс! — одернул самозванного хэма Виктор.

Тот за­ткнулся и употребил без тоста.

С противоположного отростка буквы «п» Андрею помахал Нечипорук; супер. С Нечипоруком они вели общий проект по представлению молодых писателей в Восточной Европе, там назрел разговор, и Андрей даже собирался позвонить ему завтра-послезавтра, чтобы специально пересечься. Замечательная вещь банкеты. Кстати: он дегустационно положил на тарелку по ложечке всех салатов, по блинчику с грибами и с чем-то еще, розетку с паштетом, по бутерброду с красной и белой рыбой… тааак. Тарталетки с икрой, все до единой, уже теснились на тарелке хэма, и тот пожирал их с такой скоростью, будто неподалеку стоял представитель гиннессовского комитета с секундомером. Понимающий Стеценко дотянулся до соседнего блюда и протянул Андрею. Он взял парочку, предложил соседке, но та не отреагировала вообще никак. Андрей только сейчас заметил, что у нее совершенно голая, выбритая голова с замысловатой татуировкой над ухом.

Ольгин голос плыл над головами ненавязчивым фоном; такой знакомый, привычный, он самим своим звучанием поворачивал время на год назад, и еще на год, и еще… Как всегда: благодарности городским властям, перечисление спонсоров, поименные спасибы гостям фестиваля — его имя прозвучало не то третьим, не то четвертым, а кто был раньше, Андрей, к сожалению, прослушал, — и затем до боли же знакомое о катастрофической культурной ситуации в стране, о том, что лишь совместными усилиями… Судя по тому, что катастрофическая ситуация стабильно держалась который год, усилия не пропадали даром.

— А сейчас приветственное слово фестивалю скажет почетный гость, народный артист и народный депутат, любимый наш Сергей Владимирович Полтороцкий!

— У всех есть? — обеспокоенно спросил хэм. — Девушка, вам налить?

Пигалица подняла бритую голову и сказала раздельно:

— Пошел на.

Зарокотал полтороцкий баритон. Привет из властных сфер, наш Президент, мол, мечтал лично присутствовать, но обстоятельства… надеюсь, что и мое скромное общество… посильную пользу…

— Старый пердун, — пробормотала пигалица.

— Это вы зря, — отозвался Андрей. — Сергей Владимирович, во-первых, замечательный актер, во-вторых, мой друг, а в-третьих…

— Вы Андрей Маркович?

— …жанр приветственного слова — в принципе не самый выигрышный даже для самого умного человека, — закончил он; высказывать мысль до конца, независимо от того, пытались ли ее перебить или куда-нибудь завернуть, было его давним принципом.

Хотел добавить что-нибудь насчет ее юного возраста, но не стал.

— А я Арна, — сказала она. — Правда, не ждать же, как дуракам, пока нас представят.

Она говорила тоном человека, убежденного в своей повсеместной известности — не звездные понты, подкрепленные комплексами, а нормальная деловая уверенность, так не сомневаются насчет цвета снега и травы. После мгновенной паузы Андрей вспомнил: действительно, Арна. Как-то так получилось, что он ни разу ее не видел, не пересекался живьем — хотя в отечественном литпроцессе знал, кажется, всех. На свои глянцевые и контркультурные фото она была совсем не похожа.

Улыбнулась:

— В общем, вам я верю. Наверное, правда клевый дядька, зря я про него.

— Совершенно зря. Я вас познакомлю, если хотите.

— Да, неплохо бы. Он же по культурке? У меня в октябре турне с «Кадаврами», вот если бы пробить патронат… Как вы думаете?

На вид ей было лет семнадцать. Она ему определенно нравилась.

— …за нашу невероятную, обворожительную, фантастическую хозяйку! — пророкотал Полтороцкий. — За тебя, Оленька!

Стеценко потянулся через стол с бокалом, чокнулся с Андреем и вопросительно глянул на Арну; та мило улыбнулась ему и подняла бокал, но Виктора опередил хэм со своей энной по счету рюмкой, удачно ткнувшись стеклом в стекло; хотя, возможно, попал и по пальцам, Андрей не видел.

Арна поставила бокал на стол.

Нависла над разоренными блюдами, опершись на столешницу расставленными маленькими руками.

— Я тебе, кажется, сказала, — внятно выговорила она. — Пошел на.

И добавила еще довольно много слов, слушая которые, Стеценко несколько раз судорожно вздохнул, а потом, похоже, решил делать вид, что не слышит. Когда она закончила, никакого хэма в обозримом радиусе больше не наблюдалось.

Арна удовлетворенно выпила.

— А я вас, кажется, знаю. Вы поэтесса? — робко спросил Стеценко.

— Виктор Стеценко, мой друг, — на опережение представил его Андрей. — Хороший писатель, на ярмарке есть его новинка.

— Ух ты! Я куплю.

В том, что она далеко пойдет, не оставалось ни малейших сомнений.

Тем временем первая волна всеобщей жратвы схлынула, началась движуха. Краем глаза Андрей заметил, что Нечипорук поднялся из-за стола и, подхватив бокал, отправился тусоваться; надо было выцепить его, пока не сбежал, причем относительно трезвого.

…Когда (обсудив восточноевропейский проект и по хо­ду несколько других, получив с полсотни приглашений и предложений, из них пару-тройку стоящих внимания, назначив на фестивальные дни с полдюжины встреч и перецеловав в щечку пару десятков знакомых писательниц, а также, изловленный Ольгой, произнеся в микрофон приветственную речь и тост), он вернулся к столу, Арна и Стеценко уже общались негромко и задушевно, удивительным образом преодолев барьеры возраста и разности культурного бэкграунда. Андрей даже залюбовался. И прислушался, не подходя слишком близко: не мог он преодолеть в себе эту хулиганскую привычку, жгучее любопытство сродни соглядатайскому зуду. Да особенно и не стремился, чего уж там.

— Время, — жаловался Стеценко. — Сейчас настолько ускорилась жизнь… Я ведь преподаю, у меня одиннадцать часов в неделю, одиннадцать, представляете? А ведь еще методические планы, проверки студенческих работ, статьи и так далее. А кроме того, я вынужден, да-да, именно вынужден, мы платим ипотеку… заниматься репетиторством, готовить абитуриентов. Когда мне писать?!

— По вечерам?

— Ну что вы… По вечерам они все дома — жена, теща. И Виталика забирают из садика, я вам не сказал? — у нас маленький сын.

— Ух ты, здорово!

— Да, но я отвык, дети от первой жены взрослые уже… Мы ютимся в трех комнатах, у меня даже отдельного кабинета нет! Я не могу так работать. Мне нужна тишина, сосредоточенность… время…

— Со временем засада, — пожаловалась и Арна. — Который там час? Я сюда сразу с эротических чтений, и сегодня еще запись, «Кадавры», сволочи, экономят на студии. Это часов до двух минимум, а в пять эфир на «Подъем, страна!», сама идиотка, надо было послать, а в двенадцать, блин, опять фест, встреча с читателями… Короче, пойду я, наверное. Рада была познакомиться. Вы клевый, правда.

Она развернулась навстречу Андрею. И, припомнив, застопорилась:

— О, кстати. Где там наш Полтороцкий?

*

На этаже света почему-то не было.

Войдя наощупь в номер, Андрей ошибся выключателем, и лампочка зажглась не в прихожей, а в ванной: яркая полоска из-за двери отразилась в зеркале, едва-едва подсветив комнату. Хорошо; он так и оставил. В полумраке разулся, повесил куртку, включил на тумбочке чайник и, присев на корточки перед рюкзаком, зашуршал пакетами. Никогда не знаешь, в какие условия тебя поселят, будет ли в отеле круглосуточный ресторан и возможность заказа в номер — а чай он пил по вечерам всегда, любимый, с мятой. До звездных понтов с райдерами Андрей надеялся не докатиться; проще было запасаться с собой.

Когда чайник забурлил и клацнул, отключаясь, пирамидка уже лежала в походной кружке. Мятный аромат в полумраке. И в тишине — никто из соседей еще не вернулся с банкета, и слава богу.

С кружкой в руках Андрей вышел на балкон. На холодном воздухе чай концентрировался в чистое наслаждение, вот только остывал до обидного быстро. Отель возвышался над городом свечкой: местная интеллигенция это здание истово ненавидела и звала не иначе как обидными малопристойными прозвищами, — а ему, Андрею, нравилось. Полетный обзор, неограниченное пространство, целый город внизу. Тонкие силуэты башен и крыш, причудливая подсветка исторических зданий, а если прищуриться — просто россыпь разноцветных огней. Все ночные города с высоты легко свести к то ли новогодней, то ли космической иллюминации, и это прекрасно. В противофазе ко всеобщему, зыбкому, лишенному индивидуальных черт — особенно четко и точно очерчивается и пульсирует свое, единственное, личное пространство. И время.

Он допил чай и вернулся в номер. За окном поверх письменного стола виднелись ночные огни, полустертые кисейной занавеской, а когда Андрей сел, опустив за собой линию горизонта, осталась только темнота и почти невидимые, скорее дорисованные воображением звезды. Включать свет он так и не стал. Раскрыл крышку ноутбука.

Да, каждый день. Где бы я ни находился, сколько бы событий и дел, пересечений и встреч, друзей и чужаков, информации и белого шума ни вместили в себя пресловутые двадцать четыре часа. Мимолетность и самовластие которых кого угодно способны обескуражить и сбить с ног — но я давно знаю, каким образом возможно и должно их победить. Очень просто: всегда, при любых обстоятельствах, исходить из обратного.

Время — совсем не то, что думает о нем абсолютное большинство людей. Не данность и не диктат — а ресурс, резерв, сокровище. И распорядиться им на самом деле можно как угодно. Замедлить или ускорить, пришпорить или остановить совсем, решить по ходу, чем его наполнить и каким образом распределить. Я сам управляю своим временем, а не наоборот, как оно, увы, происходит у большинства, и это вовсе не метафора — это действительно так. Плохо одно: постоянно приходится делать поправку на них, других, на то самое большинство, с которым я по чистому несовершенству мироздания вынужден его делить, свое время.

Но, к счастью, не всегда. Не сейчас, например.

А получается любопытно.

Нет, правда. Мне самому интересно, что будет дальше. 

ІІ