Помоги проекту - поделись книгой:
Андрей сделал грозный вид, дочурка в ответ сделала вид, будто впечатлилась. Потупила громаднейшие, каких больше не было ни у кого (считая и фамильные портреты по обеим линиям, и все остальное человечество), глазищи — и круто сменила вектор:
— А что ты нам привезешь?
— Надо подумать. Во-первых, новых книжек…
— А еще?
— Нет, Инка, ты слышала? Книги как таковые их уже не устраивают. Хорошо, сейчас подумаем, чего оттуда привозят… Леденцов в виде мишек и печенья из «Склянки», миндального с безе, как в прошлый раз, идет?
— Уррра-а-а!!!
— А ты скоро вернешься?
— Через три дня. Филипп, я серьезно, давай быстрее. Это твое время!
— Ага. Пока, пап.
Они с сыном синхронно подняли ладони, и тот улетучился за дверь мгновенно, оставив за собой движение воздуха, изображаемое цветными завитками в старых американских мультфильмах. Он не опоздает, с чувством спокойной уверенности отметил Андрей. Мой сын давно уже никуда не опаздывает.
— Могли бы подвезти, — Инна озабоченно свела брови, прислушиваясь к удаляющимся гулким шагам вприпрыжку. — Там две дороги переходить.
— Ему одиннадцать лет. Поехали. Девчонки, хорошо себя вести, слушаться маму и Елену Ивановну и…
— Не разбрасывать время!
— Правильно.
Няня проявилась в прихожей незаметно, в нужный момент — когда он уже отпустил расцелованную Марию и чмокнул Надюшку в трогательный кнопочный носик, а Инна обула туфли и завязала шарф, — только такие люди, ненавязчивые и точные, и работали в его доме. В доме, где все всегда происходило вовремя и без напряжения, а внешний веселый сумбур, сбивавший с толку посторонних, только подчеркивал внутренний порядок, рассчитанный по мгновениям.
Андрей передал маленькую ей на руки, подхватил на плечо рюкзак (никогда он не брал с собой много вещей, даже на зарубежные ярмарки, шокируя от-кутюрных издательских дам своими регланами и джинсами), и они с Инной вышли на лестничную площадку, всю в гигантских лианах, агавах и фикусах. Далеко не вся растительность, разводимая женой, помещалась в их шести комнатах, и личные Инкины джунгли, как и в природе, понемногу захватывали сопредельные территории.
— Опять, — присела на корточки, просунула руку под кожистые листья и вытащила окурок в брезгливой щепотке. — Ну как им не стыдно?
— Им стыдно. Иначе валялся бы на полу.
— Андрей… ну вот зачем нам?..
— Давай это обсудим, когда будет время.
Инна что-то хотела ответить, и он даже знал, что именно, не в первый раз она заводила и не в последний, — однако не озвучила, только недовольно шевельнула надутыми губками и, не дожидаясь лифта, побежала вниз по лестнице: маленькие ноги, звонкие каблучки, гулкое эхо. Когда я спущусь, она будет ждать у машины, вытирая салфеткой пальцы после аккуратно выброшенного в контейнер окурка, улыбаться и не заводить разговоров в неположенное время.
Ладно, сейчас догоню. Я тоже умею и люблю нестись вниз сломя голову, прыгая через несколько ступенек и хватаясь за перила, чтобы не заносило на поворотах.
Подошел лифт и бесшумно раздвинул зеркальные двери.
*
Самолет взлетел.
С опозданием на пятнадцать минут, на те самые, что они проторчали в пробке — пятница, выехать из города невозможно, почему он, Андрей, не сделал поправку на это? — и которые Инна все-таки употребила на очередной разговор про пустующий девять месяцев в году загородный дом, где они давно могли бы жить безо всяких лестничных площадок, теток со сбором денег и соседей с их окурками в цветах. И дышать чистым воздухом. И возить детей в школу и на занятия, а потом забирать их оттуда, не дергаясь по поводу. И самим — последний аргумент он слышал впервые и навел резкость, восхитившись, как чудесно она, его умная женушка, использует против него его же собственный любимый арсенал, словно подвернувшийся под руку старинный клинок с ковра на стене, — планировать свою жизнь и свое время!
Если б она могла, то жила бы не просто за городом — а в своем собственном, отдельном и герметичном пространстве, в задраенном отсеке, в личном мире-капсуле. Где ничего бы не происходило, не менялось и не двигалось. Где я каждый раз, возвращаясь из литературных поездок, заставал бы ее точно такой же — молодой и стройной, неправдоподобно окруженной нашими детьми, смеющейся, с маленькими руками по локоть в земле, понятия не имеющей о том, что делается там, во внешнем и общем для остальных людей мире, — и так всю жизнь. Инка была бы счастлива.
Он тоже был бы счастлив и знал об этом. На женщине, которая при каких-либо обстоятельствах (он и гораздо менее значимые вещи всегда в деталях просчитывал наперед) могла бы перестать быть интересной и желанной, попросту не стоило бы жениться.
Все, понятно, упиралось в детей.
В точке их главного и глобального разногласия, беспрецедентно затяжных переговоров и невозможного, на посторонний взгляд, компромисса пробка наконец сдвинулась с места, и жена сосредоточилась на дороге. К счастью, она принадлежала к уникальному, вымирающему под гнетом естественного отбора подвиду женщин, способных заниматься в конкретный промежуток времени только чем-то одним.
Они успели, как успевали всегда, и теперь самолет набирал высоту, а внизу раскинулся город, красивый, как и любой — честное слово, я достаточно их повидал — любой город в мире, если смотреть на него отсюда, в иллюминатор, по-мальчишески ткнувшись носом в стекло. Город необходим и потому совершенен. Город — наше общее пространство, единый организм с общей циркуляцией крови и нервных импульсов, а также всего прочего, нужного для нормальной жизнедеятельности: и его собственной, и каждого конкретного человека. Город задает свои правила, свой ритм и свое время.
Попробуй встроиться, вжиться, врасти, говорил Андрей сыну, и девчонкам тоже собирался сказать, старшей уже вот-вот. И лишь когда ты овладеешь всеобщим временем — то сможешь развернуть его на себя и сделать по-настоящему своим.
Я знаю точно. У меня оно давно уже есть.
Свое время.
*
Встречу с читателями и обе автограф-сессии поставили на субботу (на ресепшне выдали конверт с личным графиком — организация на фестивале всегда была вменяемая, на вполне европейском уровне), а на сегодняшний вечер был запланирован банкет — отдельный квадратик розовой бумаги, без него, надо полагать, не пустят.
Банкеты и фуршеты в литературных кругах было принято презирать с особенной страстью, сравнимой лишь с тщательно скрываемой любовью к халяве; а ему, Андрею, нравилось. Разве оно не замечательно — вкусно поесть и пообщаться с коллегами одновременно, не тратя ни на то, ни на другое излишних ресурсов? К тому же приглашение на банкет, как ни смешно, не переставало быть наглядным способом конвертации статуса — начиная с перспективной литературной юности и по сей день. Статус в нашей возвышенной сфере вообще штука весьма и весьма относительная, доказательства чему Андрей получал каждый раз, когда кто-нибудь снова путал его фамилию с отчеством.
Хорошие отели за счет организаторов он, кстати, тоже ценил.
Войдя и осмотревшись, Андрей бросил рюкзак на дальний край широченной — что они обо мне, интересно, думают? — кровати и растянулся наискосок поверх покрывала. До банкета оставалось часа полтора пустого времени (эпитет «свободное» смешил: его время было свободно по определению), и он давал этой пустоте шанс заполниться естественным образом, как оно всегда и бывает в фестивальной жизни с ее тахикардично пульсирующим ритмом. Если нет, что маловероятно, но к лучшему, пойду погуляю, выпью кофе. У него было в этом городе, как и во всех остальных, свое любимое кафе.
Одновременно зазвонили мобилка в кармане куртки и телефон на тумбочке. До тумбочки получилось дотянуться, не вставая.
— Андрей Игоревич?
— Я слушаю.
— Это администратор. Вы хорошо устроились?
Не угадал, надо было брать мобилу.
— Да, спасибо.
— Вас тут спрашивают. Интересуются, можно ли подняться к вам в номер. Полтороцкий Сергей Владимирович.
Донесся приглушенный бас: Полт
— Сергея Владимировича можете пропускать ко мне в любое время, — отчеканил он с той же профессиональной серьезностью. — Но лучше передайте, что я сейчас спущусь.
Полтороцкий сидел на пуфиках в холле, сразу на двух, и вообще его было много, очень много! — как всегда. При виде Андрея он резво вскочил и расставил руки, словно рыбак за разговором с коллегой, из-за чего дорогой пиджак жемчужного цвета перекосился на его мощном теле, а дизайнерский галстук выскользнул наружу:
— Андрюха!!!
От полтороцких объятий он предусмотрительно уклонился, но по плечу его все же похлопали, и Андрей, как обычно, почувствовал себя мужчиной чересчур уж хрупкого сложения, чуть ли не в весе пера — что плохо ложилось в картину мира и самоощущения в нем, но Полтороцкому традиционно прощалось, потому что он был чудесный дядька и замечательный типаж. И если в окололитературных или в менее знакомых Андрею артистических кругах разнообразные уникумы попадались россыпью, то во власти, по крайней мере отечественной, он был такой один. К сожалению для страны.
— Где б еще встретились, — жизнерадостно басил он. — В столице тебя так просто не отловишь.
— Тебя тоже.
— Нет, ну врать не надо, а? У меня по два спектакля в месяц, мог бы и зайти.
— Так билетов же не достать.
— А ты пробовал? Могу, кстати, устроить пригласительный вам с женой на премьеру двадцать восьмого…
— Двадцать восьмого я в Барселоне на ярмарке.
— Отож бо.
Юноша-администратор наблюдал из-за стойки с восхищением. А может, и узнал — в свое время Полтороцкий помелькал в кино, и картины с ним регулярно крутили по центральным каналам к военным и патриотическим годовщинам, а также, на радость дамам, к Восьмому марта, — но необязательно. Андрей давно заметил, что этот человек вызывает всеобщее восхищение независимо от своей узнаваемости, сам по себе, заполняя собою любое пространство и становясь его центром. Это я могу появиться где угодно инкогнито и остаться незамеченным; и еще неизвестно, кто кому должен завидовать.
— Маячим, — перехватив его мысль, подтвердил Полтороцкий. — Пошли отсюда. Надо отметить.
— Идем. Но насчет отметить не знаю, мне еще сегодня на банкет.
— Ты пойдешь на это сборище? — силу своего пренебрежения он вложил во вращающуюся дверь, и Андрей запросто просочился наружу на следующем витке, не касаясь створки. — Ну ладно, я тогда тоже пойду. Хотел сачкануть, а с другой стороны, зачем Ольгу обижать, хорошая баба… Но отметить надо. Сейчас подъедем тут в одно местечко… ч-черт, Володьку я отпустил. Ты представляешь, теперь даже здесь после шести жуткие пробки! Скоро вообще не будет смысла держать машину, если хочешь хоть как-то рассчитывать время.
— Так давай прогуляемся.
— Давай. Не опоздаем? — Полтороцкий глянул было на часы, избыточно дорогие, как и все у него, трогательного в своей любви к орущей благим матом роскоши; но тут же перевел взгляд на Андрея и ухмыльнулся. — Забыл. Ты же у нас никогда и никуда не опаздываешь.
*
До «Склянки» они не дошли: пришлось бы сделать чересчур большой крюк и потом торопиться, чего Андрей не допускал по определению, исключив из своей жизни давно и навсегда. Остановились в симпатичной кондитерской — в этом городе они попадались на каждом углу, практически как в Европе, что ему, сладкоежке, весьма импонировало. Полтороцкий, правда, страдал, поскольку здесь не наливали спиртного, если не считать ликера в кофе, — страдал физически, зримо; кажется, он все-таки уже алкоголик, хоть и отрицает это категорически, подумал Андрей далеко не впервые.
— Потому что такая жизнь, Андрюха. Вчера голосовали поправку к авторскому праву в интернете, тебе оно должно быть интересно, да?.. Так я, чтоб ты знал, передал карточку Боброву, просто потому что не мог уже видеть эти рожи. Плюнул и поехал в Пущу порыбачить. Меня по ходу можно мандата лишить только так. Она, кстати, у Боброва до сих пор, еще наголосует чего, пока я тут в командировке…
— Ну и как поправка? Прошла?
— А мне ли не один ли пень?
— А зачем вообще баллотировался?
— По дружбе, Мишка просил. Ему надо было публичное лицо в списки. Что мне, жалко для Мишки?
— Врешь, — сказал Андрей, размешивая длинной ложечкой сахар в латте. — Ты хотел во власть. Все хотят. И мне правда интересно — зачем?
Полтороцкий рассмеялся и все-таки хлопнул его по плечу, перегнувшись через столик — бокал с латте удалось спасти — и в этом его движении, и в бархатном актерском смехе на басах сквозила такая отточенная техника, что ею можно было искренне восхищаться, но ни в коем случае не верить. Перехватил взгляд Андрея и умолк одномоментно, словно выключил звук.
— Честно? Да так. Понимаешь, этого, — точечный акцент и пауза, — я раньше не пробовал. А хотелось.
— Ну и как?
Полтороцкий пожал плечами:
— Тоска. Вроде кино, только еще мутнее.
Андрей понимающе кивнул: в активной нелюбви к кино, вернее к миру кинопроизводства, который их, кстати, в свое время и свел — то был единственный в его жизни случай, когда молодой еще писатель Маркович соблазнился приглашением написать сценарий для крупной студии, — они были полностью солидарны. В более бестолковую среду, где все постоянно торопятся, зависая при этом на целые часы в бездействии, бестолково толпятся, невольно и целенаправленно мешая друг другу, с особым рвением блокируя и сводя на нет чужую работу, где каждый постоянно в чем-то виноват, а все вместе лишь бездарно уничтожают время, — он не попадал никогда, ни до, ни тем более, увольте, после. Полтороцкий был куда привычнее и сносил киношный абсурд с великолепным презрением звезды; он и сейчас, насколько Андрей знал, не отказывался мелькнуть в сериале с хорошим бюджетом. Но они понимали друг друга.
— Эти бессмысленные заседалова, голосовалки, болтовня для прессы… Брифинги, шмифинги, тьфу. А потом еще поздно ночью реальные терки по саунам… страшная муть. Время между пальцами. Я в прошлую субботу чуть на спектакль не опоздал. Думал, через неделю.
— Но в целом тебе нравится.
— С чего ты взял?!
Андрей улыбнулся:
— Потому что ты до сих пор там. А ты у нас человек не подневольный. Ты б не стал, если б нет.
Полтороцкий повел бровями, пошевелил всем своим подвижным, каучуковым лицом, обдумывая эту мысль, и утвердительно кивнул:
— Не стал бы.
Торжественно потянулся к столику заготовленным захватом из двух пальцев и поморщился, наткнувшись на кофейную чашку. С отвращением выпил до дна, как микстуру.
— Андрюх, мы на банкет не опаздываем?
— Нет пока, сиди.
Он отпил еще немного латте, растягивая удовольствие, смакуя медовый привкус со дна и прохладноватую, но все равно великолепную пенку с корицей. В этот город стоило приезжать уже только ради кофе. Напротив неторопливо крутилась на стойке разнообразная выпечка, уникальная в каждом здешнем заведении: черт бы побрал, в самом деле, этот банкет…
— Понимаешь, в чем дело, — заговорил Полтороцкий. — Ты молодой. Сороковника еще нет, а всё уже при тебе: и признание, и бабки, ну ты понял… вовремя всё. И, главное, есть запас. Какие твои годы, наверняка же надеешься когда-нибудь свой самый великий роман написать, га? Во-во. Не думай, что ты один тут инженер человеческих душ.
Андрей кивнул:
— Конечно надеюсь, иначе смысл?
— А я — уже нет.
Он снова неправильно взялся за чашку, заглянул внутрь, брезгливо отставил ее в сторону, пожевал губами. Продолжил:
— Ну допустим, у меня сейчас идут Тевье и Лир, и там и там я гениален, это кроме шуток, ты меня знаешь. Двадцать восьмого будет премьера, кстати, могу тебе с женой… а, предлагал уже, забыл. И нафиг, пьеса хреновая, если честно. На мне одном и вытягивают, плюс Наташка, она хорошо работает, умница девка. Ну и?.. Выше себя я больше не прыгну, Андрей. В театре, про кино вообще молчу. Кстати, «Оскара» мне хрен дадут, а все остальное дали уже. Значит, надо пробовать что-то еще. Хотя бы политику, для начала. А может, я пользу принесу народу и отечеству, га? — он хитро подмигнул. — Время же, время уходит…
— Полтороцкий, — снова улыбнулся Андрей, — я тебя люблю.
— Маркович, не смущай!
Он подхватил со стола узорную салфетку и, сгребя ее в щепоть, уморительно изобразил смущенную барышню с веером; Андрей хохотал до слез, чем сфокусировал всеобщее и лишнее, пожалуй, внимание. Впрочем, он давно заметил, что две дамочки постбальзаковского возраста в дальнем углу шушукались, поглядывая в их сторону. Переглянулись, после чего одна из них решительно встала и залавировала между столиками, на ходу копаясь в сумочке:
— Сергей Владимирович… если можно… знаете, я еще студенткой… Пожалуйста, дайте автограф!
Полтороцкий посерьезнел. Не глядя на нее, аккуратно сложил вчетверо салфетку, накрыл ею пустую чашку — и только тогда соизволил чуть-чуть повернуть голову, скосил надменный взгляд и с неизмеримым достоинством уронил:
Поделиться книгой: