Свое время

— Ты тоже думаешь, что я ничтожество? — вдруг спросил Скуркис, и Вера чуть не вздрогнула. — В сорок пять лет горжусь знакомством с известным человеком… а чем же мне еще гордиться? Они, конечно, правы, Верочка. Ничтожество и есть.

— Что ты, Жора, — отозвалась на автомате, не в состоянии так быстро переключиться на другое, на серьезный, душевный и не нужный ей сейчас разговор. — Не говори так… у тебя хорошие стихи…

— Спасибо, родная. Вчера написал новое… Почитать?

— Конечно, с удовольствием послушаю.

Скуркис приободрился, расправил плечи, затем, наоборот, наклонился и начал читать вполголоса в десятке сантиметров от ее щеки. Вера слушала внимательно, честно; стихи у Скуркиса были сложные, полные многоступенчатых тропов, аллюзий и реминисценций, закольцованные странной рифмовкой, они с большим трудом воспринимались на слух — но она старалась. Через силу отгоняя от себя, словно приблудившуюся собаку, которую нельзя же вот так приручать!.. мысль о том, что настоящие живые стихи, при всем их бесконечном многообразии, простоте и прихотливости, классике и авангарде, на самом деле очень легко отличить от не-стихов.

То, что читал Скуркис, было изначально мертво. Но она запрещала себе признавать это. Вслушивалась. Искала красоту и смысл…

В конце концов, он же написал их. У него была потребность, и он смог — по-своему, по-мужски, поэтам-женщинам всегда непросто понять поэтов-мужчин… А я сегодня снова читала «Облако» и «Поэму о времени». Хорошие стихи. Но ведь «Поэме» пять, а «Облаку» уже почти восемь лет. А то, что было выстрадано и вымучено — неслучайные синонимы с обманчиво-противоположным смыслом — в последние месяцы перед фестивалем, не читала (и не буду читать!) никому…

Тем временем они вильнули в улочку, унизанную, будто старинное ожерелье черной яшмы, одинаковыми арочными проемами. Вера узнала место: хостел находился где-то здесь, в одном из них, но она ни за что не определила бы, где именно. Почувствовала прилив благодарности ко Скуркису, как раз умолкнувшему и после паузы буднично спросившему: «Ну как?» — и ответила почти искренне:

— Очень хорошо… Спасибо, Жора.

Они прошли сквозь длинную арку, спустились по нескольким узким лесенкам с рассохшимися точеными перилами. Хостел стоял пустой, за стойкой светилась настольная лампочка в потертом тканевом абажуре, но не было ни хозяйки, аккуратной лилововласой старушки, ни ее строгой дочери, ни смешливой внучки, обычно сменявших друг друга на посту. Постояльцев тоже не было. Все, кто тут сейчас жил, так или иначе имели отношение к фестивалю — и, видимо, не собирались возвращаться так рано.

Вера нащупала ключ (хорошо, что с собой, а то ведь чуть было не отдала Аглае), после короткой борьбы справилась с замком, включила свет и обернулась попрощаться со Скуркисом.

Но он вошел следом. Осмотрелся и сел на одну из трех кроватей, застеленных пестрыми этническими одеялами.

— Согрей, Верусик, чаю.

— Конечно, только… ты же опоздаешь. Ваши чтения уже почти час как…

— Плевать.

Она посмотрела недоуменно. Скуркис откинулся назад на Катиной, кажется, кровати, лопатками к толстому ковру на стене, и теперь полулежал, широко расставив колени.

— Я не пойду. Что за удовольствие читать перед жующими мальчиками и дефачками… и перед так называемыми коллегами, которые считают тебя ничтожеством. Ты одна меня понимаешь, Верочка. Иди сюда.

Обернулась с кипятильником в руках:

— Что?

— Иди ко мне.

Комната была совсем маленькая, тесная, шкатулка на три шага свободного пространства, и ему даже не пришлось вставать — так, приподняться чуть-чуть — чтобы поймать за локоть, дернуть, притянуть к себе; Вера едва удержала равновесие, сделала два невольных шага, кипятильник повис и закачался на проводе, как колокольчик. От Скуркиса душно пахло нестиранным с поезда свитером и сигаретным дымом. Он перехватил руку, приобнимая за талию, и Вера отшатнулась, пытаясь высвободиться, вырваться:

— Жора! Отпусти!

— Какая ты!.. Я понимаю — воспитание, порода. Но ты же сама хочешь, я же вижу… сама…

— Ты с ума сошел?!

— Перестань. Ну что ж ты…

Она отодрала от себя его пальцы, словно копошащихся волосатых морских животных, вскочила, отпрянула как можно дальше — к наглухо запертому окну, за которым с утра золотились на уровне глаз опавшие листья на брусчатке, а сейчас были только ее собственное отражение и не­внятная мгла. А надо было наоборот, к двери, и сразу бежать, в хостеле же никого, звать на помощь бесполезно, бо­же мой, Жора Скуркис, мы же знакомы целую вечность, что за дикая ситуация, мне пятьдесят семь лет…

— Жора, я пожилая женщина. Я тебе в матери… то есть, конечно… я намного старше тебя!

Скуркис повертел ладонью, рассматривая багровеющие ссадины, затем потянулся на кровати, как огромный кот — и пружинисто, почти прыжком поднялся на ноги. Вера вжалась поясницей в холодный, льдистый подоконник. Какая глупость. Какой кошмар…

— Ну что ж, дорогая, значит, мы с тобой трагически разминулись во времени, — он отступил на шаг и широко улыбнулся, взявшись за ручку двери. — Спокойной ночи. …Какого, спрашивается, тогда по фестивалям ездить?.. — пробормотал уже где-то далеко, в коридоре, гулко поднимаясь по каменным ступенькам.

Вера еще долго стояла у окна, застывшая, замершая, как насекомое, под воздействием идущего оттуда мглистого холода.

Потом перестелила одеяло на Катиной кровати.

Подняла с пола кипятильник.

Набрала в кружку воды.

И только тогда заплакала — сразу обо всем.

— Вы не являетесь членом ни одного писательского союза и никогда не принадлежали ни к каким литературным группам. Почему?

— Почему, было дело. Когда-то одна девочка в нашем классе придумала СКАВР — Секретный Клуб Авторов Великого Романа. Завела особую тетрадку в клеточку. Многие записались, и я в том числе… Мы все перессорились в тот же день!

А если серьезно, это, наверное, замечательно, когда у людей есть потребность общаться с себе подобными, весело проводить время, дискутировать, выпивать и так далее. И если такой союз что-то дает им в практическом, организационном плане, тоже неплохо. Но у меня такой потребности нет. И в поддержке, слава богу, пока не нуждаюсь. А литература сама по себе — она же, понимаете, довольно одинокое занятие…

Меня зовут Молния. Было — давно — и другое имя, но мне нравится это.

Сегодня опять просыпаюсь до таймера. Закрываю глаза, пытаясь вновь провалиться в сон; не люблю. Но этой мысли как раз хватает, чтобы совсем проснуться. Ну и ладно. Осталось всего восемь минут. Восемь коммунальных минут.

Все вокруг еще храпят, не было случая, чтобы кто-нибудь из них проснулся раньше таймера, о котором они, ясное дело, понятия не имеют, таймер настроен на мою и только мою хроночастоту. Храпит качок с драконами на бицепсах, закинутых за бритую голову, и скрученной змеей на животе. Храпит, лежа ничком, хлюпик-мулат в дреддах, похрапывает блондинка, разбросавшая в обе стороны здоровенные сиськи в пирсинге, и ее коротконогая рыжая подружка тоже храпит — или она подружка того пожилого дядьки с шерстью на груди?.. Ночью по левую руку точно кто-то трахался, ненавижу умельцев, совмещающих трах и сон в одном доме, они бы еще и жрали здесь же, дай им волю. Воля индивида священна и т. д. и т. п., смотри кодекс свободного гражданина Мира-коммуны, — но, к счастью, чтобы обеспечивать в мире порядок, есть я. Меня зовут Молния, если кто забыл. Я — ликвидатор.

Духотища и вонь, как всегда по утрам, когда мне приходится дышать с ними одним воздухом. Две минуты до таймера. Долго. Можно было бы уже встать и даже пройти в душ, но я не хочу ни секунды быть таким же, как они.

В отличие от них — всех до единого! — у меня есть работа. У меня есть цель. У меня есть — никто из них, сопящих в две дырки, даже и не понял бы, о чем это я, — свое время.

В ожидании закрываю глаза, чтобы не видеть этих рож, и веки тяжелеют, и я успеваю посмотреть микросон об отвесных скалах и железных шипах на ботинках, о натянутом тросе, внезапно выскальзывающем из рук…

Таймер!!!

Он включается неслышно — ни для кого, кроме меня. И начинает все ускоряющийся отсчет моего, только моего рабочего времени.

Подхватываю форму и мобилу, и вот я уже под душем, струи лупят в шею и плечи, разгоняя кровь и нервные импульсы, поднимаются дыбом мокрые волоски по всему телу, взрываются вулканчиками островки жара в мозгу, сливаясь в горячий шлем на бритой голове, деревенеют мускулы перед тем, как налиться железом, на мгновение подбираются яйца, встает член. Организм встряхивается, перестраиваясь, входя в рабочий ритм, и полет капель с потолка становится медленным и парящим, как снег, я могу без труда поймать в ладонь каждую из них, предварительно пометив безошибочным взглядом. Но у меня нет на это времени.

Мгновение смотрю в зеркало, я люблю видеть себя в форме, в облегающем сером комбинезоне, протестированном на максимальную оптическую незаметность в рабочем режиме. В форме нас не видит никто, никто из коммуналов и гостей, я имею в виду. Инструкция обязывает переодеваться к финальному таймеру, но лично я ненавижу коммунальные тряпки — лучше под конец рабочего времени просто оказаться в дом-сне, раздеться и отрубиться сразу же, раньше них всех. Наверное, поэтому я всегда и просыпаюсь так рано.

Перед тем как выйти из дому, ликвидирую чьи-то вонючие носки, комья волос, плевки и грязные следы на полу — такова инструкция, ликвидатор не вправе оставить после себя срач по периметру дом-сна. Противно, однако никто и не обещал, что моя работа будет сплошным удовольствием. На момент, когда меня уже почти нет, блондинка вдруг отрывает голову от матраса, медленно садится со слепленными глазами, разевая рот в бесконечном зевке, повисают в воздухе патлы, приподнимаются вверх, как воздушные шары, огромные сиськи. Как они планируют назад к ее животу, похожему на морду шарпея, я уже не застаю.

Лечу по улице, рассекая острый утренний воздух. Утро — самая классная часть моего времени, утро принадлежит только нам. Коммуналы будут дрыхнуть еще не меньше двух-трех часов — их часов, о которых сейчас даже смешно думать. По ходу ликвидирую следы вчерашней ночной жизни, все эти жестянки, бутылки, упаковки от жратвы, шприцы, использованные презики и шмотки. Последние, согласно инструкции, нужно снова сдавать в дом-одежду, но это при условии отсутствия повреждений, смотри пункт восемь дробь четырнадцать, а какая-нибудь дыра отыщется всегда; ну и мне просто нравится смотреть, как цветные коммунальные тряпки корчатся, съеживаясь в радиусе ликвида. Это быстро, я не трачу лишнего времени.

Улица дает крен на повороте; поднимаю руку, приветствуя издали другого, такого же, как я. Счастье — знать, что ты не один. Просто знать, не заморачиваясь деталями, не пытаясь даже приблизиться, я вообще презираю многоразовые контакты по типу дружбы, пускай этим балуются коммуналы. Фигура в сером машет в ответ, делает стремительный вираж и скрывается за углом. Того парня, может быть, тоже зовут Молния.

А вот, пожалуйста, и первый труп.

Определяю мгновенно, на глаз, я профессионал — но все же выполняю все предписания инструкции: индикатор дыхания, сетчатка, пульс, выдерживаю контрольный период замера. Эта лабуда разработана для новичков, и правда, ненаметанным взглядом трудно отличить труп от, допустим, тела в алкогольной либо наркотической отключке — из ритма своего времени. У трупа раскроен череп, волосы запек­лись кровищей, выглядывает зубчатый край желтой кости. Наличие физических повреждений не всегда является прямым показанием к ликвидации, лично я этого не понимаю и вообще стараюсь держаться подальше от дом-больничек, они меня напрягают, особенно госпитальные девки, работающие вдвое быстрее нас. Но в данном случае речь о доставке точно не идет. Настраиваю поле, в радиус попадают заодно несколько смятых пивных банок, и это здорово, люблю рационализировать свою работу.

Заворачиваю за угол. Здесь начинается самый главный участок моей работы — гостевая зона. Внешне она ничем не отличается от остальных, мир-коммуна честен и прозрачен для каждого, мы никому не пускаем пыль в глаза; повышается лишь уровень ответственности, и я ощущаю это физически, тонким щекотным звоном, который поднимается снизу живота и распирает грудь.

Здесь уже чисто, кто-то успел пройти до меня, и это хорошо: по инструкции гостевую зону ежедневно должны отрабатывать как минимум трое ликвидаторов, и с каждым новым проходом ответственность растет, а я люблю это звенящее чувство. Поворот за поворотом, птичье пятнышко на стене, игла от шприца, не попавшая в чей-то радиус, зеленые разводы засохшей органики светятся в спектралке; чисто не там, где не свинячат коммуналы, чисто там, где прошел ликвидатор. Гости офигевают от нашей нереальной утренней чистоты, хотя они и днем офигевают, и по вечерам, на гостей вообще очень смешно смотреть, смешнее, чем на любого из местных. Резко разворачиваюсь и прохожу участок еще раз — возможно, другого ликвидатора сегодня уже не будет, а значит, за гостей отвечаю я, Молния. Гость должен захотеть остаться в первые восемь часов пребывания в мире-коммуне (понятно, коммунальных часов): это предел. Если нет, отвечают все службы, и в первую очередь мы. Наша задача — сломать гостевой шаблон.

На нашей стороне время. Мое рабочее время.

Оно летит вперед, отдаваясь в ушах веселым свистом, я много успел, сорок восемь ликвидных эпизодов по типу два дробь четыре, одних трупов девять штук, я всегда многое успеваю еще до того, как они начинают выползать на улицы — первые коммуналы, ранние пташки, мы их так называем между собой, когда вообще замечаем, когда хотим поржать. Они ковыляют враскорячку, покачиваясь на каждой ноге, совершая массу лишних, ненужных движений, растянутых временем. Как-то я в рабочем режиме встретил на улице Нато, одну свою бывшую, а тогда еще не бывшую и даже многоразовую, короче, просвистели, с тех пор на коммуналок у меня не стоит, сорри, девчонки. Она еще любила повторять, что я постарел. Каждую, ёпстец, ночь.

Таймер на завтрак, всегда неожиданный и как будто раньше, чем надо; я люблю свою работу, меня ломает ее прерывать. Заруливаю в ближайший дом-стол. Тут еще нет никого из коммуналов, не то что во время обеда и ужина, когда приходится сковыривать их со стульев, расчищая место: реально обхохочешься. Только свои ребята. Серые комбинезоны. Молнии.

Слаженный лязг вилок звучит, будто тяжелый металл, и так же слаженно двигаются челюсти. Ликвидатор ест аккуратно, свинячат одни коммуналы. Калорийная здоровая еда. Передо мной появляется кусок соевого мяса, весь в остро пахнущих потеках соуса, его края свисают с тарелки, а откуда он взялся, я, как всегда, не заметил, столовские девки тоже работают быстрее нас — но не настолько, нет.

Выбрасываю руку и хватаю ее за подол, или за что там получилось схватить. Она не сопротивляется, хохочет и слегка замедляется, выходя на синхрон. Парень напротив понимающе подмигивает; столовка ерзает у меня на коленях, она смешливая и с большими сиськами, одна из них как раз помещается в руку, спокойно, крошка, сначала жратва, ненавижу умельцев, которые ухитряются совмещать.

Что-то она такое делает, они могут, эти опытные сучки, расширяет границы своего времени и впускает меня внутрь: это строго запрещено инструкцией, смотри пункт одиннадцать дробь девять — но чуть-чуть не считается, и свои ребята не сдадут. Ускорение бросает в дрожь, мясная прожилка застревает в зубах, девчонка соскальзывает под стол, и пока она там возится умело и быстро, я ковыряюсь во рту сначала языком, а потом и пальцем, и пофиг жрущих и ржущих парней напротив, своих, но сейчас заторможенных, словно последние коммуналы, я тоже поржал бы, если бы мне было до того. Вытащил, кончил, успел; спасибо, детка. Рассинхронизация, режим рабочего времени, таймер.

Мы выходим одновременно, и первые коммуналы, подтянувшиеся к дом-столу, все-таки могут заметить нас — плотное серое поле расходится конусом, похожим на луч ликвида, которого никто из них, конечно, никогда не видал. Всё, просвистели, нас уже нет, каждый ушел по своему маршруту стремительной поступью ликвидатора.

Я люблю мою работу. Но мою дневную работу — больше, чем утреннюю. В разы.

Коммуналы ползут по улице, парами и большими компаниями, редко поодиночке, их голоса сливаются в жужжание на низких частотах, они копошатся настолько тягуче, что это даже перестает смешить. Уроды. Цветные тряпки, дурацкие прически и побрякушки, коммуналам ничего не надо, кроме как выпендриться друг перед другом. Коммуналы просты, как инструкция в два пункта, предсказуемы в каждом движении. С ними легко работать. Легко и приятно.

Вот стая подростков с разноцветными патлами и железками, понатыканными во всех местах, вконец затормаживается посреди улицы и начинает растекаться на две кучки, чуть-чуть резвее шевеля вялыми конечностями. Почти не меняя траектории, на вираже проношусь между идиотами, разбросав их по сторонам, впечатав в стены. Конфликт ликвидирован в зародыше, чистая работа. Меня зовут Молния.

Лечу дальше, разнимая их походя, не давая пробивать черепушки и кромсать артерии, без меня коммуналы только тем бы и занимались, мало им ночи, когда мир-коммуна переходит в режим энергофинансовой экономии, когда я ложусь спать; ночью можно сколько угодно разводить мочилово, утренний ликвидатор разберется! — но им мало, да. Они лезут, прут, наезжают друг на друга в перерывах между трахом и жратвой, макияжем и выбором тряпок, ползучим шатанием от дома к дому и чем там еще?.. да понятия не имею. Я совсем забыл коммунальную жизнь, там нечего было помнить. Запоминается только свое время.

Я стремителен, я не могу не успеть или, смешно представить, не отследить заранее конфликтный эпизод — но иногда вмешиваюсь чуть позже; все ликвидаторы так делают, а некоторые чуть ли не каждый второй раз. В этом самый кайф. Единственное, если уж прикалываться, то до конца, до ликвида, иначе инструкция обязывает осуществлять доставку, а дом-больничек я не переношу, я уже, кажется, говорил. Но до конца — это тягуче, невыносимо долго, и пока ждешь, всякий кайф пропадает. Особенно если дерутся девки.

Одна черная и худая, в чем-то золотом, другая красно-рыжая, почти голая, чего они там не поделили, я бы давно ликвидировал конфликт, но очень уж ржачно смотреть, как медленно выписывают круги и восьмерки парящие сиськи, поднимаются косолапые ноги, скрюченные когти плавно планируют в патлы…

И тут — внезапный гром на моей хроночастоте — сигналит мобила.

Я забываю про девок, про конфликтный эпизод, про инструкцию, даже про свое время. Мобила — главное в снаряжении ликвидатора, важнее рабочей формы и даже ликвида. За все мое время она звонила только один раз.

Сейчас второй.

— Молния. Слушаю.

— Расскажите о вашем режиме дня. В какое время вам лучше пишется?

— Я рано встаю. Тут без вариантов — у меня дети. А дальше уже трудно планировать что-то режимное, слишком много новых пунктов появляется каждый день, и это здорово. А пишется мне всегда.

— Андрей Маркович… А фамилия? — строго вопросила тетенька, сделав соответствующее ударение.

Дети оглушительно грохнули, толкаясь, подпрыгивая, а кое-кто (Мария) и раскачиваясь на кольцах в дверном проеме прихожей — как будто в первый раз слышали, честное слово. Жена попыталась их отозвать из глубины квартиры, ее голос поблуждал где-то там смутным эхом, и никто, разу­меется, не отреагировал. Профессионально сохраняя серь­езный вид, Андрей разъяснил даме недоразумение, откупился требуемой сотней, расписался, закрыл дверь и грозно развернулся:

— Ну? Очень смешно?

Никто не испугался:

— Андрей Маркович! Андрей Маррркович! А фамилия?!

Надюшка, младшая, недавно победившая «р», старалась больше всех. Раскатисто и звонко, очень похоже на зверррский будильник, с которым у Андрея была война в детстве — уже тогда он не понимал и не принимал посягательств на свое и только свое время. Тот будильник и сейчас еще живой, тикает где-то на чердаке в загородном доме.

— На что собирали, опять на похороны? — Инна появилась в дверях, нагнулась и обняла дочку за плечи. — Не понимаю, они читать не умеют?

— Они?.. смеешься, откуда? Нет, вроде бы на какой-то асфальт. Ты готова?

— Ничего-ничего, тебе полезно напомнить.

— Напомнить что?

— Границы твоей всемирной писательской славы. Да, я уже.

Она была в белом костюме и с босыми ногами; то есть нет, не босыми, в телесных колготках, но на вид почти то же самое. Узкие ступни несуществующего в природе, если не считать детских магазинов — Андрей был в курсе, поскольку это уже тринадцать лет как стало его проблемой, — тридцать четвертого или даже тридцать третьего с половиной размера. Такая смешная, когда без туфель. Девчонка.

— Пап, а можно я тоже с тобой?

— И я!

— И я!!!

Жена обернулась от зеркала и пошла на переговоры, что было с ее стороны ошибкой:

— Что вы будете делать в аэропорту?

— Хорошо себя вести!

— Слушаться!

— Смотреть на самолеты!

Пришлось вмешаться:

 — А тебе, Фил, вообще на английский, и, по-моему, ты уже опаздываешь. Бегом!

— А нам с Надей не надо на английский!

— Мария!..