Свое время

Никогда больше. Никогда!

Потому что мне не нужно. Я, Ирма Онтари, гармоничная самодостаточная личность, коэффициент по тесту Бритлинга один и восемь, по Ксавьеру сто двадцать шесть. Может, пройти прямо сейчас сведенный индивидоадаптер? — да ну, он совсем уж попсовый. Ксавьера и Бритлинга хватит, у них профессиональный инструментарий и достоверная шкала.

Я самодостаточна. Гармонична. Мне хорошо здесь, в мо­ем личном пространстве и хроносе по внутренним границам. Я не нуждаюсь в ментальных, энергетических или информационных подпорках извне. А тем более — в каком-либо конкретном человеке как субъекте оных.

Ничего подобного, я вовсе не мечтала его встретить, когда сдуру сунулась туда. И тем более не хочу — теперь. Никогда. Вообще.

Откуда он там взялся?! Маргарита — она знала?.. Говорят, это популярное развлечение тусовщиков: устраивать якобы случайные встречи нормальным людям, которые не всегда могут адекватно владеть собой в подобных ситуациях. Наверное, очень смешно, когда наблюдаешь со стороны. Технически запросто — отследить связи по сетям, промониторить хронорежимы, выходы, коммуникации… Некоторым больше нечем заняться, на то они и тусовщики, убогие, неполноценные, счастливые только в обществе себе подобных. Допустим, хроноконфликт Маргарита специально не провоцировала, никто не виноват, что ты такая…

Я. Гармоничная. Самодостаточная. Многогранная. Личность!

Центр психоподдержки подбрасывает еще горсть свеженьких тестов, методик и рекомендаций, и, сконцентрировавшись, собравшись с духом — у них висит немыслимое количество программных примочек, призванных не выпустить пользователя живым, но ничего, — я закрываю окно. У меня сила воли пятьдесят по Ксавьеру. Я вообще могу в любой момент встать из-за панели и отправиться в сад, к цветам. Только, пожалуй, еще чуть-чуть замедлюсь, самую малость, вот так. Я никуда не спешу. И мне никогда не бывает скучно или дискомфортно в собственной жизни, наедине с самой собой.

Игар.

Ну и что. Я и не ставила себе целью забыть его имя.

Конечно, с его стороны было благородно проплатить хроноконфликт. А с моей будет нелепо выходить на коммуникацию и предлагать возместить половину, тем более что мне сейчас и нечем… А он еще воспримет как лишний повод пообщаться или, еще хуже, как глупую хитрость с моей стороны. Нет. Он точно так же не нужен мне, как и кто угодно другой.

Все это давно не имеет значения. Целых полтора года прошло, а у него, наверное, уже лет пять, он еще тогда жил намного быстрее меня — вообще непонятно, как Маргарита нас отследила, ведь близких друг другу людей отлавливают в сети в первую очередь по синхрону… Или это не она? Или в самом деле — вот так, просто случайная встреча?

По факту — совершенно все равно. И он мне правда совершенно чужой.

Панель успевает мигнуть свежей волной и тут же гаснет, и я не активирую ее снова: потому что пятьдесят единиц силы воли, самодостаточная личность и, главное, цветы. А коммуникаций с меня хватит.

В моем саду тихо и влажно, и пахнет пряной пыльцой, и уровень углекислоты, ощущаю, не глядя на датчики, немного превышен, пора добавить растениям света — а жаль, так хорошо, когда в саду полумрак. Регулирую настройки. Посветлевший сад сразу теряет иллюзорный простор, сквозь разлапистые листья гигантской монстеры просвечивают неубедительные обои-джунгли на расстоянии вытянутой руки, фикус клонит набок верхушку, упираясь в потолок, агавы расталкивают друг друга неестественно изогнутыми лентами листьев. Лиловая традесканция совсем высохла, несмотря на подпитку, придется все-таки обрезать, так жалко… А розовая герань зацвела!

Присаживаюсь на корточки и наклоняюсь, близко-близко рассматривая чуть сморщенные новорожденные лепестки. Два крайних цветка в соцветии раскрылись не полностью, бледные, асимметричные, больные. А я только что замедлилась, безо всякой на то причины, ну зачем?.. Растения намного травматичнее реагируют на хроноизменения, чем люди. Мне кажется, они вообще устроены гораздо сложнее и тоньше нас.

Встаю. Чуть-чуть поворачиваю направление луча, и в оросительном облаке вспыхивает маленькая радуга, это не нужно ни для чего, но очень красиво. Мой собственный прекрасный сад живой площадью шесть с половиной квадратных метров — лучшее место на Земле. И мне совсем не нужны какие-то другие, всеобщие, обезличенные чужим присутствием места.

Так хорошо, так спокойно. Хронозамедление приглаживает эмоции и мысли, словно проводит мягкой массажной щеткой по волнам волос. Запускаю в них пальцы, в мои тяжелые пушистые волосы, такие живые и свободные, когда их не стискивает облегающий хронос. И еще запах герани. И тишина, шелестящая микроскопическими капельками на листьях.

Тишину пронзает резкий звук, и я вздрагиваю. Коммуникация, экстренный вызов. С чего это вдруг, кому я нужна?.. И потом, кажется, уходя в сад, я отключала панель вообще…

Бросаюсь в комнату. Скорость, резкие движения, адреналиновый всплеск — тело ощущается как чужое, а умиротворенное сознание чуть-чуть отстает, запаздывает, из-за чего реальность кажется совсем иллюзорной.

Сверхэкстренный вызов. С функцией аварийной активации канала. Панель мигает лихорадочно, будто на пожар, землетрясение или хроноконфликт.

Касаюсь экрана вытянутой рукой, не успев остановиться, на инерции едва не впечатываюсь в панель. И только потом, затормозив и проморгавшись, могу прочитать:

«Здравствуй».

Я знала. Я точно знала, что это он. Потому и летела как сумасшедшая.

Какого черта?!

«Что тебе, Игар?»

«Нам надо поговорить».

«Пока не о чем, извини. Я тебе маякну, когда соберу эквы».

«Какие эквы?» — синеватый фильтр непонимания.

«Ну, мою долю. Спасибо, что заплатил сразу. Всего доб­рого, Игар».

«Ирма!!!»

Ослепительная вспышка — режим сверхэкстренности заставляет зажмуриться и отпрянуть от панели. Ненормальный. Что с ним?

С ним что-нибудь случилось?!

«Игар, я слушаю. Что ты хотел? Давай поговорим».

«Впусти меня».

«Что?»

Забываю выставить фильтр удивления. От настоящего удивления не могу даже вспомнить, какого он цвета.

«Я в твоем квартале, Ирма. В пятнадцатой секции…»

И после паузы:

«Я тут, у тебя за дверью».

Не отвечаю. Только сейчас до меня доходит, что он не предлагал синхронизироваться, а значит, по умолчанию использовал в качестве контрапункта мои настройки. Замедленный Игар, даже смешно.

У меня за дверью.

Паника. Мгновенная и обвальная, и близко не сравнимая с той, что накрывала меня тогда во всеобщем пространстве. Он за дверью, за дверью; его сообщение до сих пор мерцает на волне, и я мысленно проговариваю его снова и снова, прокручиваю по кругу, стремясь не то опровергнуть, не то по-настоящему поверить.

«Впусти меня».

Охристо-желтый фильтр просьбы, почти мольбы.

«Зачем?»

«Пожалуйста. Это важно. Перерасход энергии по входу я оплачу, не бойся».

«Я не…»

…не боюсь: неправда.

…не хочу тебя видеть: тоже неправда.

…не понимаю, в чем смысл: да, это уже ближе и убедительнее, но может быть — и будет! — понято как приглашение к дальнейшему диалогу, просьба разъяснения, аргументов, доводов; какого черта?! Почему я не могу просто взять — и впустить?!

Почему?

Потому что я никого не впускала в свое личное пространство — уже и не вспомнить, сколько внутренних лет; да с тех самых пор, как оно у меня появилось, как только мама смогла себе позволить, и ее я не впустила сюда первой. Категорически пресекала все намеки знакомых и друзей по работе или из сетевых сообществ, начиная с моего милого шефа Ормоса и заканчивая тусовщицей Маргаритой. Игара в том числе — имею в виду, тогда, полтора года назад. Мы всегда встречались только у него, и еще пару раз у его друга, который оставлял нам код. Но не у меня.

Потому что здесь мое личное пространство. Я и цветы.

Потому что я только так могу остаться собой. Многогранной-гармоничной-самодостаточной личностью, похожей на недораспустившийся бутон герани.

«Ирма…»

Нет!!!

«Мне плохо, Ирма. И я не уйду».

«Что с тобой?»

«Впусти».

«Что с тобой?!»

Надо поставить какой-нибудь фильтр. Чтоб он понял, что я задаю конкретный вопрос и требую конкретного ответа. Но я не помню. Я применяю коммуникацию в основном по делу и почти не пользуюсь всеми этими избыточными, необязательными штучками… Как у меня открывается внешний шлюз в хроносе, я тоже не помню. И даже не уверена, что когда-нибудь знала об этом.

«Игар».

Отстукиваю быстро-быстро, пока не забыла и не передумала; это выход, все равно он ответит «нет», потому что система хронобезопасности в принципе этого не позволяет, и бессмысленный инцидент будет наконец исчерпан:

«Если я сейчас дам тебе код доступа к настройкам, ты сможешь снаружи открыть хроношлюз?»

Алый фильтр радости:

«Разумеется. Давай!»

…Отправляю волну и, погасив панель, встаю, оглядываюсь по сторонам. Моя жилая комната, она такая компактная и просторная, не слишком большая, но и не тесная, по площади чуть больше сада, точно такая, как мне нужна. Никаких виртуальных обоев, призванных ложно расширить ее границы, декоративных полочек со статуэтками и подсвечниками для создания дополнительного уюта. Только несколько коллекционных перламутровых дисков, развешанных по стенам на разной высоте, и тихое мерцание хроноса, обтекающего выходы в кухню, ванную и в сад. Плавно обволакивающего мой личный мир, созданный в деталях по моим представлениям о нем, заточенный и пригнанный точно по мне, единственно правильный и прекрасный. Где по определению нет и не должно быть чужих.

Он врывается.

Он врывается, и я не успеваю рассмотреть его, даже как следует увидеть, сообразить, сколько же ему примерно теперь лет. Его горячие пальцы на моих, и ослепительная вспышка, точь-в-точь как тогда, искры и перевернутое пространство, и его губы, и его тяжесть, его сила, его напор, с которым я ничего не смогла бы поделать, даже если бы… Я не знаю, чего хочу. Я больше ничего не знаю и ничего не вижу, кроме пляшущего диска над головой, кроме сума­сшедших Игаровых глаз.

И время останавливается.

Наше время.

В черной Вселенной крутятся огни и неподвижно висят над бесчисленными человеческими мирами Абсолютные Часы. Никакого времени нет и никогда не было, и тем более смешны и нелепы наши попытки управлять им по собственному желанию. И меня, отдельной, самодостаточной, какой там еще?.. не помню, неважно, — меня, Ирмы, тоже не было и нет. Нет и его, Игара, только прерывистое дыхание, и ореховый запах, и жесткие волосы под ладонью, а все остальное — концентрированное, напряженное, запредельное ожидание, невыносимое в безвременье…

— Какая ты красивая, — говорит он потом. — Юная-юная… совсем.

— Ты меня обманул.

— Я?

— Ты сказал, что тебе плохо.

— Мне и было плохо. А теперь хорошооо…

— Прекрати!

Со злостью отталкиваю его, и он подается под моими ладонями, как если б почти ничего не весил, откатывается на край спальной платы, я совсем не помню, когда мы ее разложили, и не представляла раньше, что она такая неприлично широкая — для меня одной, ну да, я же люблю спать по диагонали, звездочкой разбросав руки-ноги… Приподнимается на локте, и я наконец смотрю на него.

Игар как Игар. Точно такой же, только стрижка другая — так меняли возраст артистам в доцифровом кино, когда существовала такая отдельная профессия и ни у кого не было своего времени… Лезет же в голову всякая чепуха. Игар Сун. Его большая родинка во впадине за ключицей. Его длинные, вечно прищуренные глаза. Что я о нем еще знаю? — да почти ничего. Умеренный, без фанатизма, тусовщик, программер с дурацкой кличкой Чипастый, мелкий сетевой мошенник. Хитрец, комбинатор, враль.

В моем — моем!!! — личном пространстве!..

Он смотрит:

— Хочешь, чтоб я ушел?

— Да!

— Ты хорошо подумала?

Он протягивает руку и подгребает меня к себе, так, будто я тоже сделана из какого-то очень легкого материала — хотя я сопротивляюсь, упираюсь пятками, пытаюсь уцепиться пальцами за скользкий край платы. И в конце концов оказываюсь в теплой выемке, в причудливом углублении, устроенном из его ключицы, подмышки, локтя — специально для меня одной. Щекой к той самой родинке, макушкой к щекотному шепоту:

— Точно-точно? Прямо сейчас?

Прямо сейчас я больше не хочу ничего, только никогда не вставать, не отлепляться, и очень обидно, что он прекрасно знает об этом. В знак протеста пытаюсь все-таки подняться, но он легонько придерживает меня за плечо, и я сдаюсь. Прижимаюсь крепче — коленкой, бедром, грудью, всею собой.

— На самом деле это важно, — негромко говорит Игар. — Прогонишь ты меня или нет. Такой, можно сказать, эксперимент. По-честному, в открытую.

— Эксперимент?

— Обиделась? Не обижайся. Почему я, по-твоему, должен уйти?

— Потому что это мое личное пространство.

— И всё?

Хочу увидеть его глаза. Настолько, что все-таки приподнимаюсь на локте; мои волосы падают ему на лицо, а когда я подбираю прядь, то вижу, что он лежит с опущенными веками. Как будто спит.

— У меня тоже есть личное пространство, Ирма, — говорит безмятежно, словно сквозь сон. — Я в нем живу, как все, и, как все, мало думаю о других людях… о тебе, например. Правда, совсем не думал. Но когда увидел там, во всеобщем, мне очень, очень захотелось взять тебя за руку. Дотронуться, понимаешь?

На последних словах он вдруг вскидывается и опрокидывает меня на спину раньше, чем я успеваю выдохнуть, перед тем задохнувшись от возмущения:

— Так ты… специально?!

Щурится, ухмыляясь:

— Я заплатил. Семь тысяч экво за удовольствие, ничего так, скажи?

Вот теперь я вырываюсь по-настоящему, со всей зашкалившей обидой и злостью. Лягаюсь, брыкаюсь, царапаюсь ногтями и в конце концов выворачиваюсь, выскальзываю из-под него, вскакиваю, по остаточной инерции отпрянув к противоположной стене, едва не опрокидываю спящую панель. Игар смотрит сквозь иронично присомкнутые ресницы. А моя одежда по ту сторону платы, и нечем прикрыться, кроме как разметать волосы по возможно большей поверхности, пряча грудь и плечи, и обхватить себя руками…