Помоги проекту - поделись книгой:
Арна кому-то звонила, отойдя на конспиративные три метра, и вольный загородный ветер уносил ее слова и длинные концы салатовой косынки, а его, Богдана, без куртки реально пробирал до костей. Еще держа мобилку возле маленького ушка, пробитого сегодня только еле заметными гвоздиками, Арна мотнула головой, призывая следовать за ней и одновременно указывая направление, и они двинулись в сторону низкого приземистого здания, из-за которого важно выезжал, покачиваясь, здоровенный самолет. Если честно, Богдан вообще впервые в жизни попал в аэропорт. Ганька хвасталась, будто раньше, при отцовской службе, они все время летали туда-сюда, но что она могла запомнить в свои три года?
Арна сунула в окошко свой и Богдана раскрытые паспорта — мелькнули его позорная фотка с оттопыренными ушами и ее неузнаваемая, с нормальной девчоночьей прической до плеч, — и в следующий миг уже держала в руках две длинные толстенькие книжки, оказавшиеся самолетными билетами. Богдан взял свой и тщетно попробовал разобраться, хотя бы отыскать место назначения, куда они, собственно, летят.
Арна заметила его потуги и озвучила сама. Скучное название города проездом на пути к морю (Богдан помнил, ну да, все-таки помнил с того же трехлетнего возраста красивую башенку вокзала и его же невозможный запах, суррогат воздуха, непригодный для дыхания) прозвенело-прошелестело, словно стихи под музыку.
— Зачем? — изумленно спросил он.
— У тебя на сегодня другие планы? — очень вовремя поинтересовалась Арна. — Еще пофестивалить собирался?
— Н-нет.
— И я нет. Не люблю последний день, все уже с бодуна, устали смертельно и при этом топчутся, тянут время, пытаются отхватить от праздника жизни на излете. Ну его, проехали. Хочу на море.
— На море, — пробормотал Богдан.
— Надеюсь, там тепло, — сказала Арна. — Лучше бы в Турцию, но у нас некоторые без загранпаспорта. Как ты живешь вообще? Ладно, пошли на посадку.
— Уже?
Разумеется, все было уже, сразу, без перерывов и провисов, их с Арной время победно летело вперед, а другие люди, медленные, чего-то ожидающие, какие-то полустертые, безнадежно отставали, оставались позади и не имели значения. Самолет открыл овальную дверцу, похожую на вход в хоббичью нору, — черт, ну как я мог дожить до восемнадцати лет и ни разу не летать на самолете? — и улыбнулась стюардесса в синей пилотке, и за окном оказались все те же поля и лесополосы, расчерченные, оказывается, такими ровными-ровными квадратами, черепицей, шахматной доской, концептуальным орнаментом, подернутым голубоватой дымкой, классно, что сегодня на небе ни облачка… Арна снисходительно — чего я там не видела? — пустила Богдана к окну, и стекло иллюминатора холодило его расплющенный нос, наверняка жутко смешной с той стороны, откуда некому было смотреть и хихикать.
Стюардесса что-то говорила на нескольких языках, и Богдан подумал: самолеты ведь летают строго по времени, управляемые кучей диспетчеров — что там начнется, когда они заметят? И заметят ли?
Самый простой эксперимент: скорость-время-расстояние, расстояние известно и неизменно — а что будет с двумя остальными величинами, если одну из них мы разгоняем по собственному усмотрению? Черт возьми, я опять забыл засечь время, как собирался, на взлете. А может быть, оно так и работает: по-настоящему ускориться получается только тогда, когда забываешь о времени? Правильно, уже предлагают пристегнуться, наш самолет заходит на посадку, и Арна тоже, несмотря на все свои снисходительные понты, трогательно вытягивает шею, голую из-под курточки, стараясь выглянуть в иллюминатор.
— Дальше как? — спросил он, когда выпрыгнули из аэропортовского автобуса и отделились от толпы, потянувшейся за багажом.
Он смутно помнил про какие-то автобусы, троллейбусы — теперь, наверное, маршрутки? — сколько это может стоить?.. Почему-то получалось думать только о деньгах, которые вообще-то еще оставались, последняя лиловая пятидесятка и чуть-чуть мелочи.
— Автостопом, конечно, — сказала Арна. — Ты стопил когда-нибудь?
Богдан покачал головой, и она, конечно, заливисто рассмеялась:
— С ума сойти, как ты живешь?!
Он и сам не понимал.
И они очутились на трассе, где тоже дул ветер, но гораздо теплее, чем там, в далеком теперь родном городе, и концы Арниной косынки летели ей в лицо, и трепетал, как зеленое крыло, рукав ветровки на вскинутой руке. А потом уже сидели в кабине с чертиком на стекле, и Арна трепалась с немолодым дальнобойщиком, смысл их разговора от Богдана ускользал, скорее всего, там и не было никакого смысла, просто наполнение общего пространства легкими веселыми словами, что-то вроде озонирования воздуха. Участвовать в этом у Богдана не получалось, и он раскрыл книжку Марковича, полистал машинально, а потом незаметно вчитался — и тут они приехали. Дальнобойщик и Арна пожелали друг другу счастливого пути, и она спрыгнула с подножки первая, раньше, чем вылез Богдан.
— Красотища, скажи?
— Красотища, — сказал он.
На пологой вершине горы, похожей на мохнатого спящего зверя, лежала шапка облаков, тяжелых и сизых, а морда его была погружена в море, гладкое и серебряное, с сизоватыми разводами под цвет облаков. Оно стояло неподвижно почти идеальным полукругом бухты, с ее противоположного края поднимались из расплавленного серебра две скалы. Богдан помнил с детства совсем другое, синее море. Но тогда было лето, а не осень.
Из-за облака вынырнуло солнце, и море в один миг стало синим.
— Пошли, — сказала Арна. — Окунемся.
— Разве сейчас вода не холодная?
— Смеешься? Здесь купаются в ноябре!
Она уверенно зашагала по узкой асфальтовой дорожке, пунктирно обозначенной по краю темнозелеными деревьями, похожими на заточенные карандаши. И сразу же вывела Богдана к ограде, высокой и тоже остроконечной, у маленькой полуоткрытой калитки дежурил охранник в камуфляже, и Арна прошла мимо с широкой улыбкой, а потом он вдруг оказался, кричащий и размахивающий руками, далеко и безнадежно — для него — позади. Богдан хотел спросить, почему тут закрытая территория и что им теоретически за это будет, но передумал. Просто не хотелось ничего говорить. Здесь было тихо и хорошо.
Дорожка вела вниз, то виляя серпантином, то превращаясь в тропинку, то в кусочки лестницы по три-четыре щербатые ступеньки, шелестели и пахли сосны, просвечивало море между ветками зеленых и золотых кустов. Огромная шишка попалась под ноги, и Богдан с Арной попеременно футболили ее, перехватывая друг у друга, почти до самого моря.
Оно открылось внезапно: последняя лесенка, набережная, мощеная красной и белой плиткой, длинные зубцы волнорезов и отсеки серых галечных пляжей между ними. Совершенно пустынных в обе нескончаемые стороны, отчего казалось, что во всем мире больше нет никаких людей.
Солнце пригревало так, что стало по-настоящему жарко.
— Ты идешь? — крикнула снизу Арна.
Она уже стояла там, на гальке — а Богдан снова замедлился, протормозил, отстал; черт, ну когда я научусь держать ее темп?! Спрыгнул, спружинив на полусогнутых, выпрямился и увидел, что Арнины джинсы, ветровка, косынка и веревочная сумка разбросаны по гальке. А сама она, стоя у самого края воды в одной зеленой маечке, трогала море кончиком босой ноги. Море, такое неподвижное издали, у берега все-таки еле заметно шевелилось, то накатывая на ее тонкие щиколотки, то тихонько отплескивая назад.
— Вода теплая! Пошли купаться.
— У меня плавок нет, — сказал Богдан.
И прикусил язык, сообразив, что у Арны ведь тоже нет никакого купальника, и что сейчас она снимет свою маечку, сто процентов, снимет, раз она даже фотографировалась прямо так… Сглотнул, чувствуя, что краснеет.
— А плавать ты хоть умеешь?
Она засмеялась, нагнулась, показав узкие черные трусики, и брызнула в его сторону морем, и брызги, не долетев, упали на гальку — а хохочущая Арна, вовсе не думая догола раздеваться, прямо как была вбежала в море и нырнула, мелькнув над водой розовыми пятками.
Богдан наконец-то догадался бросить на камешки куртку, он давно уже нес ее на согнутой руке, снять джинсы и свитер. Сложил аккуратной стопкой, прижал сверху книгой. Увидел, как далеко в море появилась над поверхностью круглая, против света не разобрать, бритая или нет, голова.
Плавать он, конечно, умел. Все-таки ходил в бассейн четыре года.
А вода оказалась жутко холодная — до ледяного ожога, до перехвата дыхания. Богдан отчаянно заколотил руками и ногами, и пришло иррациональное тепло, и драйв во всем теле, и острое, невозможное счастье. И поймав этот кайф, пульс и нерв живого и вечного моря — правда, оно же было и будет всегда, а значит, сильнее чьего бы то ни было времени! — он поплыл спокойно и сильно, широко загребая и не совершая лишних движений. Лицо то погружалось в воду, и тогда он видел сквозь изумрудно-зеленую толщу темные камни на дне, то оказывалось над ее поверхностью, где ничего не получалось разглядеть в слепящем мельтешении солнца в каплях на ресницах. И не надо. Он просто плыл, наслаждался и не собирался скоро возвращаться.
Конечно, он опять подвис и отстал, выпал из стремительного потока ее, Арниного, времени — но не особенно жалел об этом.
Когда Богдан вышел на берег, чуть пошатываясь от блаженного жара и правильной слабости в коленях, Арны не было видно. Ни ее самой, ни вещей; Богдан в панике огляделся — горизонт с обеих сторон конкретно обрубали волнорезы — и вдруг услышал:
Если тебе показать чего,
Если не струсишь и не…
Подхватив с гальки свою одежду и в последний момент книгу Марковича, ринулся на голос.
На соседнем пляже сидели кружком дети, вернее, подростки лет тринадцати-четырнадцати, все в одинаковых зеленых курточках, очень похожих на Арнину, только немного другого оттенка. Все равно, она, сидящая по-турецки в общем кругу, почти не выделялась среди них. Разве что тем, что была центром, магнитной точкой притяжения всех взглядов, внимательных, внимающих, восхищенных.
Он и сам заслушался.
— А вы тоже поэт?
Богдан не понял, что это к нему, потому что в тот самый миг увидел чуть поодаль разложенную сушиться на гальке зеленую маечку, а значит, у Арны под ветровкой… Только тут сообразил, что отзвучавшие только что стихи — те же самые, что и тогда, и мимолетно вспомнил Леську (ну и Леська, ну и что), и удивился: эти строчки воспринялись теперь совершенно иначе, без тени той прежней непристойности, а скорее озорным и азартным вызовом, и вообще они, кажется, совсем про другое… И покраснел, и разозлился на себя, и резко, враждебно повернулся к девушке, шепотом повторившей вопрос.
На девушке была такая же, только желтая куртка, джинсы, разноцветный галстук и бейджик, из которого следовало, что ее зовут Оля.
— Дети обожают Арну, — сказала Оля смущенно, и стало понятно, что она сама ее обожает.
Богдан хмыкнул.
— Идемте с нами, — предложила она. — А то прогулка, по идее, кончилась, у нас обед уже… И другие отряды, думаю, тоже захотят послушать.
И тут же они сели обедать в лагерной столовой, среди массы разновозрастных детей в зеленой и синей форме. Кормили вкусно: макаронами с кетчупом и огромной, прямоугольной, нарезаемой ломтями пиццей — у нас день итальянской кухни! — и Арна, уплетая за обе щеки, подмигивала Богдану через стол (насчет обеда он действительно беспокоился всю дорогу), а затем, когда все еще ели, вскочила на стул и начала читать незнакомые стихи, через слово по-итальянски. Возможно, поэтому он опять ничего не понял.
Оля познакомила их с мрачным бородатым дядькой, и услышав имя Арны, он тут же перестал быть мрачным и прокатил их по громадному парку на своей, наверное, единственной здесь машине — до амфитеатра под открытым небом, уже битком набитого детьми в курточках разных цветов. Арна по-деловому болтала со звукооператором, пощелкивала ногтем по микрофону, а затем оказалась на полукруглой сцене, Богдан снова не отследил, как именно. Дети скандировали ее имя и после каждого стиха взрывались воплями и аплодисментами. И дело не в том, вдруг дошло до Богдана, что они, в отличие от него, понимали. Просто она такая… такая…
— Приедем с «Кадаврами», не вопрос, — говорила Арна, когда они с бородатым и еще несколькими дядьками сидели в номере гостиницы, фантастическим образом прилепившейся к отвесной скале. — У нас с первого турне, я вас попробую втулить в маршрут. Под патронатом Минкульта, они будут только счастливы, я думаю. У вас тут здорово!
— Не то слово, Арночка! Это лучшее место на земле. Жаль, что вы сегодня улетаете, если б у вас было время, я бы вам показал…
— Время у меня есть всегда!
Она сидела между двумя здоровенными мужиками, постепенно сползавшимися, как геологические плиты, и смеялась, и болтала, и ей было хорошо. А он, Богдан, просто случайно оказался рядом, пассажиром на чужой запредельной скорости, и было бы смешно предъявлять какие-то права и пытаться на что-либо повлиять. Он отставил рюмку — наливали тут мутную гадость, несмотря на живописность бутыли, оплетенной лозой, — и вышел на балкон.
Впереди было только море, сверкающее нестерпимо, и пришлось довольно сильно перегнуться через парапет, чтобы увидеть далеко-далеко внизу изумрудную с белым кайму, обнимающую остроконечные камни. С такого балкона хорошо кончать с собой… Или все-таки по параболе попадешь на глубокое?
Его шлепнули пониже спины, и Богдан чуть было не полетел вниз головой, проверяя гипотезу. Взвился и возмущенно обернулся Арне навстречу.
— Нам предлагают экскурсию, — сказала она. — По территории, по всем лагерям!
Как будто ей было нужно его одобрение. Богдан хотел огрызнуться, но не успел придумать ничего достаточно язвительного, как вдруг она подмигнула и добавила звонким шепотом:
— Но у меня есть предложение получше. Смоемся от них?
Богдан оглянулся к пропасти, но Арна засмеялась, взяла его за руку и потащила в номер, мимо бухающих за журнальным столиком мужиков — бородатый как раз наливал, неторопливо, как в замедленной съемке, мутноватым столбиком дрожала в воздухе струйка из оплетенной бутыли, — подхватила с тумбочки в прихожей свою сумку, Богданову куртку, книгу и выскользнула вместе с ним в коридор. Они побежали вниз по нескончаемой винтовой лестнице, и Богдан чувствовал себя точь-в-точь как в детстве, когда по примеру одной дурацкой телерекламы прицепился на роликах сзади к трамваю.
Они пробирались вверх по тропке, почти незаметной на сплошной скале, и вышли в тупик, потом снова куда-то лезли, спускались вниз к морю и пролезали сквозь дыру в проржавевшей сетке-рабице, блуждали по необъятному дикому парку и в конце концов вышли к другому КПП, где их, правда, никто уже и не думал задерживать. А сразу за проходной началась цивилизация, город, вернее маленький курортный поселок, многолюдный, пестреющий витринами и лотками, но уже облетающий обрывками афиш конца бархатного сезона.
— Полазаем? — предложила Арна.
Они бродили по узким, почти вертикальным улочкам, где каждый ветшающий домик с террасой в листьях винограда и каждая новонадстройка из ракушечника с видовой площадкой над гаражом предлагали себя картонками «сдается жилье» и «недорого», и Богдану остро захотелось прямо сейчас постучаться в какой-нибудь из них, договориться с бабушкой-хозяйкой подешевле на одну ночь (за пятьдесят?.. а почему бы и нет, уже ведь не сезон), поселиться вдвоем, а что? Никто не удивится, тут, наверное, все так делают. А потом взять да и остановить время… Это же, наверное, еще легче, чем наоборот.
Но Арна крепко держала за руку, и шла на полшага впереди, и не замедлялась ни на секунду. Сонные люди, бредущие по улочкам и выглядывающие из окон, казалось, вообще их не замечали. Так, цветное движение воздуха, два мимолетных силуэта, померещилось.
Они взбежали на самый верх, где синий забор отсекал от старых хрущевок необитаемый коттеджный городок для миллионеров — Богдан хулигански предложил проникнуть туда мимо охраны с боевыми автоматами и сторожевой собакой, но Арна махнула рукой: чего, мол, я там не видела? — и полюбовались с высоты на бухту, замкнутую далеким мирным зверем. Потом спустились другой дорогой, отыскивая самые тайные проходы и лесенки между домами, то и дело утыкаясь в тупики, что Арну очень веселило и подвигало ускоряться все больше, так что хозяева этих затерянных трущоб без вида на море, их собаки и кошки становились совсем уж неподвижными истуканами. Перелезли, срезая путь, через решетку в парк помпезного санатория — и цивилизованно, через калитку, вышли на набережную.
Здесь было много, очень много, несмотря на, казалось бы, осень, людей: медленная цветная река текла параллельно морю, сине-лиловатому, вневременному. Вдоль всей береговой линии шла торговля чем попало, особенно едой; Богдан почувствовал, что со времени далекого обеда в детском лагере успел как следует проголодаться. Густо лепились друг к другу всевозможные кафе, столики стояли даже прямо на пляже, и особенно экстремально, крепясь на ржавых столбах, нависали кафешки, построенные поверх бун, прямо над морем. Вокруг закусывающей публики парили чайки.
— Блин, — сказала Арна, — здесь такое классное вино, а нас поили какой-то гадостью.
— Хочешь вина?
И теперь уже он взял ее за руку, и властно повел за собой по скрипучим ступенькам и шатким подмосткам над морем, и усадил за самый крайний свободный столик, и подозвал замедленную официантку. Разумеется, тут все было дико дорого — но на два бокала вина ему хватало, и даже, если добавить мелочь, на одну нарезку сыра на двоих. Но Арна заявила, что закуски не надо, и когда официантка отплыла, вынула из сумки и показала под столиком толстую сырную косичку:
— Угостили.
И они пили действительно потрясающее вино, и раздергивали косичку на соленые сырные пряди, и бесстрашная чайка ходила прямо по столику, высматривая, чем бы поживиться, а на море появились розовые отблески — солнцу наконец-то удалось за ними угнаться и приготовиться к закату. Арна мечтательно улыбалась. Если я сейчас обниму ее и поцелую в губы, это будет правильно. Встанет в текущую картину мира безошибочно и точно, словно единственно верное значение переменной. Ожидаемо. Попсово.
Потому он и не стал этого делать. О чем, конечно, жалел, как дурак, всю обратную дорогу.
И снова был дальнобойщик, на этот раз молодой и сосредоточенный, и книжку не получалось читать в сгустившихся сумерках, и опять аэропорт, и краткий полет, и россыпь огней родного города, впервые увиденного поздно вечером с такой высоты, только теперь Арна плющила носик о стекло, а Богдан смотрел поверх ее головы, все время отвлекаясь на хитросплетения татуировки над маленьким ушком. И вместе с посадкой накатило невыносимо-болезненное чувство: сейчас, несмотря ни на что, этот чудесный огромный день все-таки кончится, уже вот-вот, последние секунды до касания шасси к взлетной полосе, потом маршрутка — и всё. Но ведь нельзя!.. Так не может, не должно быть…
Стюардесса разрешила включить мобильные телефоны, и Арнина мобилка тут же взорвалась шквалом эсэмэсок. Богдан с удивлением сообразил, что до сих пор никто Арне не звонил, а значит, ее мобильный с самого утра, похоже, был выключен.
— Ну да, — сказала Арна. — Не хотела, чтоб доставали всякие. Ага, Нечипорук, кто б сомневался. Ладно, сейчас перезвоню, старый хрен. Алло, Юра?.. Конечно, помню, уже иду…
Маршрутки в любой конец города стояли стадом, светя оранжевыми и красными цифрами номеров. На маршрутку у Богдана как раз оставалось, но какой номер едет отсюда в их район, он никак не мог сообразить.
Арна обернулась к нему:
— Я сейчас читаю в Опере. Гала-марафон-нон-стоп, блин. Но вообще оно прикольно. Ты идешь?
И что-то прыгнуло в груди, и стало жарко и легко, и развернулась во все ночное небо громадная спираль яркого, бесконечного, подвластного, своего времени.
Богдан сглотнул и улыбнулся:
— Конечно, иду.
В нынешнем году организация фестиваля никуда не годится. Гигантомания превысила все возможные пределы, программа не состыкована, многим участникам, если бы они ей в точности следовали, пришлось бы находиться в двух-трех местах одновременно. Например, поклонники Андрея Марковича, кстати, моего любимого автора, сегодня так и не дождались писателя на его назначенную по программе автограф-сессию. Организаторам надо что-то решать! Я говорю об этом каждый год, я, Юрий Нечипорук, говорю лично Ольге Петровне, а толку…
Я еще застал времена социальных страхов. Когда все боялись чего-то одного, загнанные в оградку единого на всех пространства и времени. И потом, уже приобретя самодостаточность и свободу, никак не могли привыкнуть и перестать бояться все вместе. Последняя на моей памяти социальная фобия — страх обвала сети. Единственного, что нас связывало и связывает до сих пор, только все более тонкими, ненадежными, да и ненужными уже нитями. Но мысль о том, насколько сеть непрочна и как легко может поломаться и пропасть, исчезнуть совсем, пугает некоторых до сих пор. А когда-то, я помню, панически пугала всех.
Мне, эквокоординатору, сеть жизненно необходима. Но я почему-то не боюсь ее внезапного обвала. У меня достаточно собственных, личных, ни с кем не разделенных страхов, чтобы еще и прислоняться локтем к пульсирующей массе социальной фобии, к тому же давно неактуальной и умирающей. Нет, я не боюсь.
Но мне всегда было интересно, как можно жить без сети. Пожалуй, только это и привлекало меня лично — не в смысле одобрения, а исключительно праздного любопытства — в Крамеровой еще модели того, что мы позже назвали плебс-кварталом. Они там с самого начала искореняли сеть как класс, как средоточение и корень социального зла — уже повод насторожиться, ни один мыслящий человек не станет доверять схемам, для реализации которых необходимо что-нибудь до основания разрушать. Как там у них было? — мы выбираем дружбу, а не френдование, чувство реального локтя взамен виртуальных сообществ, живое общение в противовес сетевому суррогату и т. д. и т. п. Хотел бы я посмотреть.
Сейчас и посмотрим. Вот он, код вплоть до пятнадцатой степени доступа. Что предполагает наличие как минимум пятнадцати степеней — там, где не признается существование вообще никакой сети. Вполне естественно и предсказуемо: если ты гордо отказываешься от собственной сети, рано или поздно начнешь кормить собой чужую, наброшенную на тебя сверху со вполне очевидной целью. Интересно, знают ли они об этой внешней сети, замечают ли ее хотя бы. И как давно (применительно к плебс-кварталу — вполне корректное словоупотребление) они так живут.
Можно загрузить автоматический ввод. А можно — руками, постепенно, то есть по-степенно, от первой и до пятнадцатой, добавляя по одной щадящей цифре в хронопрофиль и в код. Есть вероятность, что так будет легче.
Хватит. Честнее будет признаться хотя бы себе самому. Я боюсь.
Мой личный, ни с кем не разделенный страх. Впрочем, не исключаю, что нас много, и при желании из таких, как я, можно набрать статистику для сравнительного анализа и, даже, пожалуй, вывести новую социальную фобию, атомизированную по хроносам и личным пространствам, как и сам бывший наш социум. Ничего оригинального: страх всегда завязан на потерю. Потерю самого дорогого и невосполнимого.
Времени. В моем случае — жизни.
Когда они изложили свои условия, написали, насколько — насколько!!! — я должен ускориться, первым побуждением было послать, и послать подальше. Синхронизироваться по Абсолютным Часам, как они предлагают, для меня абсолютно невозможно, и это не беспомощная тавтология, а констатация факта. Вам, молодым, окуклившимся в хроносы на стадии радостной безмозглой личинки, никогда этого не понять: я старый человек!.. У времени нет для меня кредита. Каждый лишний шаг через две ступеньки, пропущенная мимо со свистом секунда — это приближающаяся смерть, реальная, неотвратимая. Вы привыкли, что она далеко, нескоро, никогда. Вам можно. А я — боюсь.
Я готов рассуждать о чем угодно, безостановочно забалтывая свой страх, пытаясь его банализировать и примириться, потому что обходных путей у меня все равно не осталось. Пока я демонстративно, на невидимую публику, размышлял о социальных фобиях и об идеологических гримасах плебс-квартала, мои старческие пальцы, похожие на когти усталой птицы, уже ввели наощупь, слепым методом, верным, как их собственная автономная память, добрую половину тех самых цифр.
Поделиться книгой: