Помоги проекту - поделись книгой:
Почему, зачем?..
Шелестит в висках, постепенно разгоняясь, загустевшая кровь. Учащается, сбиваясь в поисках нового ритма, незаметное дыхание. Бегают под кожей мурашки-импульсы пробудившихся нервных окончаний. Встревоженный организм, словно муравейник, залитый прибывающей водой, пытается приспособиться к меняющимся условиям, понять, чего от него хотят, и, конечно, представления не имеет о том, что это лишь начало. Ритмично перемигиваются зеленые лампочки медицинских сенсоров. Я пока в норме. Я могу тобой гордиться, мой любовно законсервированный, заботливо ухоженный и потому неплохо сохранившийся организм.
Ну?..
Запугать меня они не могли, равно как и купить: в их арсенале, каким бы впечатляющим он ни был, все равно не найдется ничего страшнее смерти и драгоценнее времени. Я самодостаточен и свободен, а выражаясь архаично, одинок, пускай, — и потому неуязвим. Мой правнук Игар, которым они так удачно козырнули, оставшись, воображаю, до неприличия довольны собой, ничего для меня не значит; хотя, конечно, между делом, в качестве бонуса, я попробую его найти. И даже мой бизнес, моя совершенная и прекрасная эквосхема: я неравнодушен к ней, она моя главная слабость, но я же прекрасно понимаю, что в конечном итоге не заберу ее с собой. Что там еще? — мой мир, социум, от которого я, как и любой другой современный цивилизованный человек, отделился и абстрагировался настолько, что апеллировать к этой фигуре умолчания, оставшейся далеко за бортом, попросту смешно?
Смешные на первый взгляд вещи срабатывают вернее прочих. К тому же смех — единственное, что сильнее любого страха.
Да, это очень смешно. Однако остается фактом: достигнув по-настоящему многого для себя лично (а кто и что еще имеет значение?), человек подвергается последнему и почти непреодолимому искушению — перевернуть мир. Некоторые, правда, с этого и начинали, и конец их, как мы знаем — догадываемся? — был скор и печален. Тогда я сам смеялся над великими планами переустройства мира, воплотившимися в результате в пшик, позорище, плебс-квартал. Но теперь…
Теперь, как ни забавно и парадоксально, мне важно знать, как это было сделано и что в итоге получилось. Мне интересно — потому что я хочу сделать лучше. И сделаю, если мне, конечно, хватит времени.
И мне ведь совершенно нечего терять.
Напоследок вызываю на экран Паютку. Зверюга двигается медленно, зависая всеми шестью коленчатыми ножками — какой-то хроносбой, не должно этого быть, мы же с ней в одном пространстве и прочно синхронизированы в сети. Шевелю сенсоры, и она разгоняется, пляшет и резвится, как всегда. Мой талисман, позволяющий примириться с чем угодно и безболезненно гармонизировать картину мира, добавляя в нее любые новые элементы. Ну что, зеленая, я уже почти готов скакать с такой же скоростью, как и ты, а пока отдыхай, брысь. Тааак, сахар чуть выше нормы. Ничего, старик Эбенизер Сун не позволит себе расклеиться. Не сейчас. Не раньше, чем я тоже переверну мир.
Последние пять цифр.
На мгновение темнеет в глазах, накатывает паника, черт, не надо было так быстро, рисуясь, пробегом пальцев, словно в хроматической гамме, — зачем, какого дьявола, что за щенячье мальчишество?! — и оглушительный шелест в ушах, похожий на внезапный шквал в кронах ив над рекой, когда я последний раз видел живые деревья, хоть что-то живое вообще?.. И красная мигающая лампочка где-то на краю пульсирующего обзора, доигрался, ненавижу, убью. Здоровая злость, безадресная ненависть встряхивает и приводит в себя. Плотнее прижимаю ладонь к медицинской панели, вдавливая линию жизни прямо в пружинистый колкий фонтанчик микроинъекций. Тревожный сенсор перестает мигать. Давление нормализуется, пульс ровный, сахар почти в норме.
Теперь я живу по Абсолютным Часам. Странноватое ощущение.
Сеть загружается медленно. Так медленно, что меня охватывает раздражение, непобедимая стариковская брюзгливость: и ради этого вот тормознутого сервера я, Эбенизер Сун! — ускорялся, рискуя здоровьем и продолжая по запущенному галопом счетчику расплачиваться жизнью?! Впрочем, я должен был предвидеть: эту сугубо внешнюю, контрольно-шпионско-вуайеристскую сеть не могли сделать хорошо. Хорошо делаются лишь вещи, предназначенные для себя, отражающие собственное тщеславие и потакающие своим же слабостям и удовольствиям. Разумеется, эта сеть и рядом не стояла с той, что мы любовно и тщательно плетем для себя сами.
Я даже не сразу могу сориентироваться в ней. На первый взгляд примитивная, монохромная и двухмерная, только текст сплошным скучным шрифтом и минимум веб-видео отвратительного качества, она подчинена какой-то другой, извращенной логике. Меня интересует прежде всего энергофинансовая система, все остальное — потом. Где она здесь? Где хоть намек на какую-либо структуру, веб-гид, поисковик?!
Дрожащие пальцы, странно чужие, похожие на растопыренные Паюткины ножки, слепо шарят по экрану. Тикает мое время, уходит моя ускоренная — попросту не замедленная больше? — жизнь.
Составить себе представление о плебс-квартале по этой сети невозможно. Она — словно комментарий к неотображаемому основному контенту, и комментарий предельно краткий и неопределенный. Мерцают баннеры, похожие на круглые пуговицы, невыразительные, никакие; но с чего-то же надо начать. Готические, с трудом читаемые буквы по кругу: «Крамербург», ну-ну, как интересно. Предположим, что это у них такой город.
Вы знаете, что такое город? Ну разумеется. Город — это бренд, монетизированный смысл, сетевой миф, эксплуатирующий давно отмершие в реале клише. Разумеется, офф-лайн никаких городов давным-давно нет: есть общее пространство, дозированно распределенное по местам нашего компактного расселения — и есть законсервированная многомерная картинка в сфере вип-туризма, для богатеньких охотников, коллекционирующих города, словно рога подстреленных зверей. Как структурная единица человеческого общества, атомизированного по хроносам, город отжил свое, потерял всякий смысл. У нас — но не в плебс-квартале.
Правильно, здесь все наоборот. Никаких виртуальных прогулок, запахов и вкусов, могучей сувенирной индустрии и местной кухни. Голая схема. Правительство, департаменты — ух ты, какое красивое архаично-стильное слово!.. и как их много, бесконечный список, уходящий хвостом за пределы экрана. Энергетика и финансы разведены по разным ведомствам; довольно мило, учитывая, что у них нет и в помине ни того ни другого. Так или иначе, следы моего расщепленного эквопотока нужно искать именно там. Начнем с энергетики: если что-то похожее на финансовую систему для внутреннего пользования они могли — за столько абсолютных лет! — сочинить сами, с нуля, от фонаря, как афористично говорилось в моем детстве, то энергетика — вещь реальная. Каких либо иных ее источников, кроме нашей эквоблаготворительности, я себе представить не могу, при всем богатстве моего стариковского воображения.
Время, время. Что ж она так виснет, их недо-сеть, не реагирует ни на постукивание пальцами по экрану, ни на бесконтактное управление этим, как оно называлось?.. курсором. Синяя стрелка с желтой окантовкой, она то неподвижна, то прыгает рывками и не туда. В углу экрана запускается веб-видео, совершенно мне не нужное, нечеткое, кислотных цветов. Понятия не имею, как его теперь закрыть.
А вообще любопытно.
Я, эквокоординатор, человек аналитического склада, привык оперировать схемами, расчетами, графиками и прочими абстрактными категориями. Обычно мне достаточно формализированных выкладок, чтобы понять что угодно. Однако здесь — слишком мало вводных. Возможно, есть смысл подключить иррациональный компонент, чисто зрительные впечатления. Увидеть. Пока загружается, тьфу, энергетический департамент.
Разглядеть что-либо в мелком красочном мельтешении невозможно. Разворачиваю на весь экран.
Какие-то люди идут, взявшись за руки. Много, человек шесть или семь, а может, и не все поместились в угол объектива. Уверен, что большинство обывателей такое зрелище бы шокировало, но я могу себе представить жизнь вне хроноса и сопутствующих ему мелких неудобств. Улыбаются, болтают; звука, разумеется, нет, если не считать таковым какофонию шумового фона, сразу убранного мною до нуля. Скалятся неправдоподобно белые зубы: а ведь это плебс-квартал — медицина, не ориентированная на индивид, с самого начала была наиболее уязвимым их местом; что ж, молодцы, если преодолели. Прически у всех разные, от золотистого ежика ближайшего и до длинных черных волос третьего с краю (девушки?), что опять же противоречит стереотипу коллективной уравниловки, но ни о чем особенно не говорит. Одежда; вот тут просто обязаны присутствовать убожество и стандарт, однако цветные кислотные пятна сбивают с толку, не давая вникнуть в детали, а группа уже и проходит мимо камеры, неподвижно воткнутой где-то чуть выше их голов. Я и так довольно много успел увидеть в реальном времени, я, привыкший жить гораздо медленнее всех, кого доводится наблюдать.
Пусто. В куцем обзоре камеры — гладкая темно-желтая стена, фрагмент прямоугольного отверстия в ней, видимо, сквозного. Во времена моей молодости такие называли высокотехнологическим термином «окна», и служили они для освещения, вентиляции и обзора, заменяя три автономные системы, — но теперь трудно и представить, насколько, извините, хреново.
Окно энергодепартамента до сих пор мерцает, пересыпается столбиками бесконечного песка, и никаких гарантий, что это действительно идет процесс, а не подвисла намертво система, склепанная чьими-то кривыми и равнодушными руками. Возвращаюсь к видео: половина экрана темная, граница шевелится и пульсирует — какой-то сбой изображения, а может, на объектив село насекомое, и не одно, это плебс-квартал, да. Постепенно закрывает полностью. Убрать черный прямоугольник с панели по-прежнему не получается. Хочу вернуться в головное меню города — и не могу. Сеть висит, теперь уже точно и вся.
Меня бросает в озноб и в липкий пот, негодование зашкаливает и становится материальным; я, привыкший железно владеть своими эмоциями, на самом деле, получается, просто глушил их, словно антидепрессантами, экстразамедлением — а в нормальном хронорежиме они сильнее меня. Вернее, это я не заметил, как стал слабее себя самого. На пределе сил подавляю острое желание направить кляузу Морли, клиническому идиоту с его пятнадцатым допуском: вы не могли склепать нормальную сеть?.. Чем же вы лучше этих, из плебс-квартала?!
Ничто не способно вывести из себя так, как бесцельная потеря времени. Моего драгоценного времени!!!
Мелькает паническая, но здравая мысль: оно того не стоит. Глупое соперничество с мертвым Женькой Крамером, постижение вариативности мира, шанс перекроить его по своему вкусу, — все обнуляется и опадает с шипением, если речь идет о моем времени и моей жизни. Прямо сейчас — сбросить их проклятые уровни, перегрузиться, вернуться в родной, оптимальный для меня хронорежим, а когда Аластер Морли, или кого они там еще ко мне направят, появится в коммуникации — послать. Без экивоков, эффектов и фильтров, используя только вербальный (и, я не сомневаюсь, безотказный) инструментарий.
Я уже готов. Я ничего не боюсь.
Напоследок провожу по тактильному экрану всей пятерней, словно смахиваю пыль. Просто чтоб убедиться.
С черного прямоугольника крапчатой россыпью срывается рой то ли насекомых, то ли цифровых глюков, и моя рука удаляется в зеркальном отображении; чуть позже, через несколько непривычно длинных заэкранных секунд, осознаю, что не моя. Рука молодого парня, жилистые пальцы, короткая линия жизни, железное кольцо.
Молодой, нахальный и перепуганный; я, Эбенизер Сун, живу достаточно давно, чтобы отследить на любом расстоянии чей угодно страх. Тоненькая девушка рядом с парнем боится еще больше, судорожными взмахами рук отгоняя кружащихся насекомых. Парень указывает пальцем на камеру, что-то говорит. Подносит к уху прямоугольный гаджет, как же, помню, единственное благо цифровой цивилизации, которое признавал Крамер — мобильные телефоны, точнее, только одна функция, связь.
Попробовать вытянуть звук?..
И тут видео наконец пропадает; вернее, прячется за развернувшейся во всю ширь панорамой чего-то помпезно-многоступенчатого, с разноцветными столбиками, голубыми вспышками в посредственной флэш-графике и сочленениями труб. «Департамент энергетической безопасности. Добро пожаловать!» Еще и безопасности, ну-ну.
Что-то здесь не так. Эту сеть, как мы уже знаем, делали извне для соглядатайства, для контроля сверху и никак не своими силами для саморекламы — зачем тогда эта красочная помпезность? Кто и кого тут собирается обмануть?
Ищу дальнейшую навигацию, точку входа. Не вижу.
И вдруг внизу панели активизируется коммуникация. Аластер Морли, давно — в новых хронокоординатах для меня все «давно» — его не было.
«Видели?»
Старик Эбенизер Сун — само спокойствие:
«Ничего достойного внимания я пока не видел».
«То есть вы его не узнали? Действительно, в вашем хронорежиме… — бледно-лиловый фильтр вежливого сожаления. — Я не подумал об этом».
«Выражайтесь яснее, у меня не так много времени».
«Ваш правнук, Игар Сун. Как вы могли убедиться, мы выполнили вашу просьбу. Даже в более полном объеме, нежели у нас была договоренность».
Игар.
Ну разумеется. Когда я видел его в последний раз, ему было — семь, восемь лет?.. мальчик подрос и несколько изменился. Все равно, я должен был его узнать. Родная кровь, фамильные, черт бы их побрал, черты. Или сейчас фенотип генерируют в клинике по желанию заказчика? — надо бы спросить у Лизки…
«Вы хорошо себя чувствуете, господин Сун?» — светло-коричневый фильтр заботы. Ненавижу!!!
«Я пытался войти в энергодепартамент. Пока безуспешно».
Строка плавно перетекает в желтый фильтр удивления:
«Вы серьезно? Бросьте. Это плебс-квартал. Никаких департаментов у них нет».
Так. Спокойствие. Рафинированное, без фильтров:
«Вы, кажется, принимаете меня за хакера. Остроумно, однако нецелесообразно. Если вам нужен конкретный результат от меня лично, прекращайте эти сетевые игры. В противном случае проще нанять специалиста».
«Проверьте ваш уровень доступа, господин Сун».
Затекла рука. Элементарное движение дается с трудом, получается натужным и неточным, окно выскакивает на панель внезапно, перекрыв пол-экрана и, кажется, опять подвесив систему. Да. Четырнадцатый уровень.
Активирую коммуникативные настройки и ставлю жемчужный мерцающий фильтр безукоризненной вежливости:
«Спасибо, что указали мне на ошибку, Морли».
Ввожу последнюю цифру.
Меняется все.
Пропадает бестолковый примитив и помпезная обманка. Все, что я вижу на панели сейчас — лаконично и четко, целесообразно, заточено под быструю и продуктивную работу. Эта структура таки знает свое дело; впервые за все время — мое стремительное время! — я чувствую некое подобие уважения к ним. Смешанное с гневом, с непродуктивной и ненужной, но непобедимой злостью.
Значит, они подсунули его мне. Показали издали, как заложника — незнакомого перепуганного мальчишку, чья судьба мне все же небезразлична. Намекнув таким образом, что могут сделать с ним всё, в диапазоне от убить и до спасти — зависит, разумеется, от меня. Возмущает не столько циничная расчетливость, сколько идиотизм: с какой это стати я должен брать на себя ответственность за взрослого, половозрелого, черт возьми, парня?! А в нагрузку еще и за девочку, дурочку с огромными глазами, которая неизвестно как и почему доверилась ему, моему оболтусу и раздолбаю…
В данный, текущий между пальцев момент они раздражают меня все, оптом, сразу. И одновременно — эти же пальцы точными, четко выверенными движениями идут по навигации вдаль и в глубину, лавируя между необязательными информационными ответвлениями, отбрасывая шелуху, держась магистральной линии. Подтвердить. Еще раз подтвердить. Открыть в новом окне. Подписаться на уведомления. Поднять архив. Дальше. Пропустить ступень. Дальше. Дальше…
Эквосхема, конечно, не визуализируется. Но и так, в виде бесконечных столбцов постоянно меняющихся цифр, она способна обескуражить любого, кто понимает. Вместо простого радиального распределения, какого ожидал бы каждый, кто хоть раз слышал о плебс-квартале, — сложный, трудноуловимый, но все же четкий ритм, перетекание, баланс настолько многоступенчатый и четкий, что я как профессионал не могу не восхищаться им. А Морли и его контора, конечно, только изумленно пялятся на причудливое построение непоседливых циферок, не в силах разобраться, что именно здесь не так.
Мне и самому непросто это сделать. Главное сейчас — отследить меченый атом, синюю искорку в моем эквопотоке, незаметное изменение на уровне седьмого знака после запятой. Поиск по странице, найти и выделить цветом; из чистого эстетства задаю синий. Подождите, идет поиск. Поиск завершен. Ничего?! Не может быть!.. А, вот.
Юркая цифра скачет челноком, описывая в потоке петли и восьмерки. В этом есть своя логика, и кажется, я вот-вот ее отслежу и постигну, только вот замедлить бы немного это хаотичное на первый взгляд движение… То есть ускориться самому?! Еще ускориться?!!
Самое забавное и непостижимое, что уже готов это сделать. Разгадка совсем близко, но она мерцает, мельтешит, не дается в руки. А я обязан — при том, что плевал на любой шантаж и чьи бы то ни было запреты! — мне жизненно важно понять. Сейчас, когда перед моими глазами плывет и перетекает куда более совершенная эквосхема, чем я когда-либо выстраивал сам.
Нет. Дело не в скорости. Дело в том, что эту сеть — ну да, в целом неплохую, функциональную, как я уже успел признать, сеть все же мастерили извне, равнодушные люди, меньше всего понимавшие в происходящем. В ней просто не хватает инструментария, чтобы уловить смысл, хотя ее достаточно, чтобы оценить красоту. Так я в любом случае не продвинусь дальше. Это все равно что слушать стихи на чужом языке.
Вхожу в коммуникацию. Личный код Аластера Морли мне по-прежнему неизвестен, но его последняя волна еще висит на панели, и ничего не стоит продолжить цепочку, ответить:
«У меня к вам встречное предложение, Морли. От этого зависит успех нашего дальнейшего сотрудничества».
Отвечает мгновенно, даже чуть раньше, чем я ставлю последнюю точку, из чего следует, что он успел ускориться после нашего последнего разговора — и на лихорадочных радостях забыл синхронизироваться снова:
«Я слушаю, господин Сун».
«Я должен попасть туда. Физически. В плебс-квартал».
— Андрея я знал совсем молодым, когда его никто еще не знал, простите мне этот невольный каламбур. Разумеется, было приятно встретиться снова, во всяком случае мне, но, смею надеяться, он тоже не особенно страдал в моем обществе. Фестивальная атмосфера литературного братства уравнивает статусы и стирает сословные границы, если мне будет позволено так выразиться. Я ведь, как вы, наверное, знаете, в некотором роде поэт, меня постоянно тянет на метафоры… Мы сидели в приятной компании, вели окололитературные беседы, вспоминали молодость. Я ненамного старше Андрея, но, знаете, то время, когда уже есть, что вспомнить, подкрадывается незаметно… Шучу, шучу, простите, если не совсем уместно, я ведь и вправду взволнован. Ничто не предвещало, да, ничто, как говорится, не предвещало…
— Расскажи, какая ты была маленькая. Нет, подожди, дай угадаю… Такая серьезная худенькая девочка, без подружек и все время с книжкой. Правильно?
— Не совсем. Я всю жизнь была толстая, и в детстве тоже, другие дети дразнились… А сейчас вообще. Не смотри.
— Не дождешься, Веруська. Хочу и буду.
Красноватый свет от лампы с полупрозрачным абажуром в японских иероглифах, лампу Сережа не позволил потушить, хорошо, что она такая тусклая, смягчающая очертания и скрадывающая неприятные детали вроде морщин и пигментных пятен… Вера попыталась прикрыться простыней, натянуть защитный батист до самого подбородка, а лучше и вовсе спрятаться с головой. Но Сережа не дал, перехватил запястье и прижал к подушке, сам перекатившись набок и нависнув сверху, и конечно, сразу же опять щекотнул усами ее щеку и уголок губ, смешной неповоротливый мальчишка…
— Перестань, отпусти!
— Не отпущу. Никогда я тебя не отпущу.
— Расскажи теперь ты, Сереж. Пятерки по всем предметам, драмкружок, все девочки в классе были в тебя влюблены, да?
— Во всей школе! Школа, кстати, одна на четыре села. И ходили мы туда только зимой, когда сельхозработы кончались. В посевную какая школа?.. про осень я вообще молчу. А драмкружок… ууу, помню, чтоб Настюху уломать, ну я тогда и развел драмкружок… на сеновале…
— Я не знала, что ты из села.
— Ничего ты про меня не знала. Про народного артиста, между прочим. А еще культурная женщина, поэтесса!
— Сереж, ну я…
— Ничего. Я тебе все расскажу. И ты мне все о себе расскажешь, все-все. Времени у нас с тобой…
Часов у них в номере не было. Нигде не было, Вера обратила на это внимание сразу, когда еще только вошла и осматривалась внутри этой японской шкатулки, такой уютной и внутренней, отдельной от всего, что осталось там, снаружи. Тут вообще помещалось очень мало: бамбуковая ширма с танцующей птицей, морские раковины на полочках, светильник в абажуре из рисовой бумаги и огромная, на все оставшееся пространство, круглая кровать, застеленная иероглифическим покрывалом. Увидев эту кровать, похожую на блюдо, Вера почему-то рассмеялась, хотя ожидала этого от себя меньше всего. А потом Сережа опустил жалюзи на темном окне, подошел сзади и обнял.
И время остановилось совсем.
— …В Японии? Был, конечно. И то первый раз лет тридцать пять назад, тогда еще никто так просто не ездил, а нас послали на фестиваль в Киото с «Окровавленной птахой», смотрела же? Да ну, не может быть, Веруська, ты просто забыла. Вся страна смотрела эту «Птаху» и рыдала. Там семья живет в горах, гуцулы, а я сосед, куркуль, нехороший человек… Единственный раз гада сыграл, так хоть, слышишь, в Японию свозили! Как нас инструктировали тогда, это надо было записывать и делать потом спектакль в перестройку, только кто ж знал. Из гостиницы не выходить, сакэ не пробовать, японкам не улыбаться… Они совсем некрасивые вблизи, эти японки. Потому, наверное, гейши и мажутся так. Малюют на себе хоть что-то вместо красоты… А я молодой был, хотелось приключений. И говорю нашему кагебисту, без этого тогда, ты ж понимаешь, никак, но мужик попался нормальный, так вот, говорю ему: чего сидеть, пошли прогуляемся вдвоем по городу, ты типа при исполнении, пасешь меня, га? Он и согласился. А по-японски оба нулевые совсем… Веруська? Ты чего это?..
— Рассказывай. Очень интересно. Я просто… Я же нигде не была. Нигде.
Пожилая женщина лежит в объятиях немолодого мужчины и шмыгает носом, как девчонка…. Смешно. Правда, смеяться некому, кроме нас самих, мы здесь одни. Одни: удивительная грамматическая форма, оксюморонная по своей сути, так тонко и точно выражающей сущность любви. Единственное число, спрятанное во множественном. Одни — значит только вдвоем, и больше никого: нигде, вообще, никакого внешнего мира нет по определению за этими стенами и тонкими полосками бамбуковых жалюзи на окне. Ничего, никого и никогда, и не нужно.
— …Хотели поехать с мамой. Отдали в турфирму сумасшедшие деньги, двести, кажется, долларов, не помню… в общем, по тем временам очень много. Такая симпатичная девушка там сидела, улыбчивая, сказала через неделю приходить. Мы пришли — а там все закрыто, ремонт и никто ничего не знает. Так я и не увидела Прагу…
— Увидишь. Я сам тебя свожу.
— Сережа… пожалуйста. Не надо мне ничего обещать, хорошо?
— Смешная ты. Ладно, договорились.
У него на груди вилась дремучая масса волос, пружинистых и мягких, цвета соли с перцем, и Верина рука тонула в них, где-то там в теплой глубине ложась на дно, и отнимать ее не хотелось, как зябким утром не хочется вылезать из-под одеяла. Только шевелить пальцами, легонько водить туда-сюда, путаясь в непроходимых завитках, словно в водорослях Саргассова моря. Под ладонью совсем близко стучало его сердце, теперь уже размеренно и спокойно, а ведь был момент, когда Вера по-настоящему испугалась… Момент? — неточное, неправильное слово…
— …Пили по-черному, да, весь театр. Такое время было. Понимаешь, тогда казалось, что вот это беспросветное болото, оно навсегда. На самом-то деле, наоборот, еще чуть-чуть — и все обрушилось, и неизвестно, что лучше. Но именно в те годы великие артисты спивались один за другим, безвыходно, беспощадно. Меня что спасло? Могучий молодой организм, ага. Запасище здоровья о-го-го какой! Ну и вовремя сумел остановиться. Я же пробовался в одну картину с Олежкой, когда он… Вот тогда и сказал себе: стоп. Теперь не пью, уже лет тридцать как.
— Совсем-совсем?
— Нет, ну если в хорошей компании, под разговор… А у вас, у поэтов, разве не так? А, Верусь?
— У нас, у поэтов… наверное, так. Но я никогда не понимала. Стихи, они же требуют абсолютной ясности сознания, такой, знаешь, звенящей прозрачности, как воздух на рассвете в лесу. Иначе невозможно… Хотя не знаю, может, у кого-то оно по-другому совсем. У мужчин…
— Не по-другому. Но как раз это и страшно. Вот та самая прозрачность, о которой ты говоришь… Давай вина закажем в номер?
— Японского? Сакэ?
Поделиться книгой: