Свое время

— Конечно не говорил! Они же отслеживают любое упоминание! Любое, понимаешь? Не только в коммуникации, но и в личном, у них неограниченный уровень доступа! Один раз произносишь в разговоре это слово — и все, ты маркирован, твои перемещения отслеживают от и до. Ты не знала?

— А здесь, получается, уже можно?

Он трогает глаз, уже чуть более узкий, чем второй, с заметным кровоподтеком чуть ниже брови. У меня кольцо на среднем пальце, древнее-древнее фамильное кольцо с камнем по имени александрит. Обращаю внимание, что он впервые на моей памяти не фиолетового, а ярко-голубого цвета.

— Здесь — да.

— Ну так рассказывай.

Встаю, игнорируя его протянутую руку, приподнимаю подол, чтобы отцепить приставшие колючки и микросхемы. Вырванный кусок ткани отгибается прямым углом, надо бы и вправду укоротить юбку, только вот нечем обрезать… Игар тяжело дышит, насупленный и злой.

— А я тебе все рассказал. Всю правду, единственно, не называя страшного слова. Могу исправиться: плебс-квартал, плебс-квартал, плебс-квартал!.. Страшно?

Его глаз пухнет на глазах; от невольного каламбура становится смешно.

— Потому что ты привыкла оперировать стереотипами. Набором понятий, каждое из которых уже тянет за собой полный комплект характеристик, сразу весь, целиком! Плебс-квартал — отстойник человечества, правильно? И тут же свалка по имиджу. А знаешь, зачем она, эта свалка?

— Затем, что…

— Не угадала! Свалка — чтобы к ним никто не совался. Ты заметила, что бытовых отходов здесь практически нет? — иначе вонь бы стояла немножко другая, то есть в разы. Здесь именно цифровое кладбище, потому что цифру они похоронили. У них настоящая жизнь!

— Могу себе представить.

— Надеюсь, что можешь. Ты и представила, когда я тебе рассказывал. Чистую правду! Помнишь? — о том, как можно быть вместе, не прячась в личном пространстве, смеяться вдвоем, не синхронизируясь, любить, не боясь дотронуться, радоваться жизни, не считая эквы… И ты сама увидишь!

— Нет!

Вдруг Игар издает резкий стрекочущий звук. И тут же еще один. На середине третьего вынимает откуда-то свою прямоугольную штуку, как он ее назвал… мобила? Закрывает ею ухо, но ничего не говорит. Опускает.

— Ирма, они уже здесь. Я прошу тебя.

— Ты меня что?..

Хохочу во весь голос, ничего не могу с собой поделать, он невероятно смешной, с подбитым глазом, с всклокоченными волосами — затащил меня неизвестно куда и теперь меня же просит об одолжении, потому что никто не собирается с ним считаться здесь, в его чудесном, прекрасном, замечательном плебс-квартале! А нечего было соваться. В чужую, непонятную и в любом случае враждебную жизнь.

Они приближаются. Взявшиеся неизвестно откуда, уж точно не пришедшие пешком от самого горизонта; нуль-транспортировка, портал, какой-нибудь люк в земле? Темные фигуры против света, всего лишь двое — мы с Игаром, наверное, еще могли бы сопротивляться, бежать. Или хотя бы…

Оборачиваюсь к нему:

— Игар… Активируй хронос! Пожалуйста!!!

Он натянуто улыбается:

— Опять? Не надо так бояться людей.

И прибавляет совсем уж умоляюще:

— Идем с ними. Там правда хорошо. Я был, я видел сам.

Финальным событием и кульминацией Литературного фестиваля станет многочасовой гала-марафон «Стихи и проза нон-стоп», который состоится на площади Свободы и будет транслироваться на сайте фестиваля в онлайн-режиме. В марафоне примут участие как вип-гости фестиваля (Сибил Скотт-Майер, Амитабх Брахматашапутри, Андрей Маркович, Юрий Нечипорук, Арна и др.), так и молодые поэты и прозаики.

Утро оказалось неожиданно холодным, с сахарной пленкой инея на карнизе, и мама крикнула Богдану, чтоб он взял шарф, и конечно, он взял, чтобы не спорить и не нарываться на расспросы, куда это он в воскресенье, а уже по дороге к остановке припекло солнце и сделалось совсем горячим через пыльное окно маршрутки. Шарф Богдан положил на колени и забыл о нем, глядя на проплывающие мимо дома — сначала панельки, а скоро, очень скоро, уже и разноцветные здания исторического центра — и думая, конечно, об Арне. Она просила побыстрее. Он честно старался. Вчера же получилось! — и оказалось не так уж трудно…

На самом деле он отчаянно боялся, что не получится. И что вообще весь вчерашний день был случайностью, какой-то неучтенной жизненной аберрацией, а сегодня окажется, что ничего не было и быть не могло. Вчера вечером, когда они с Арной наконец разбежались после ее репетиции с «Кадаврами», потому что вот так сразу вести его к родителям она не была готова и честно об этом сообщила, раскрыв на прощание маленькую ладонь, как будто выпускала птицу, — так вот, Богдан, совершенно не в силах бродить по городу один, вернулся домой и, закрывшись от мамы с Ганькой, затеявших в отсутствие бати долгую субботнюю свару, засел к зарядившемуся ноуту и подвис намертво, гугля в сети Арну.

Сотни тысяч страниц, а он и не знал. Тысячи фотографий, и везде она была настолько разной, что он не раз и не два усомнился: может, выскочило чье-то левое фото? Она была рыжей и брюнеткой, с длинной пушистой косой, перекинутой на грудь, и с зеленым ирокезом, смешно похожая на подарок Ганьке от ее хахаля, сувенир в виде человечка с прорастающей из головы травой. Она была в камуфляже и в чем-то коротком с голубыми перьями, в драных джинсах и в длинном красном платье, в купальнике и без него… Богдан сразу же закрыл то окно. Потом нагуглил опять. Потом поискал в большем разрешении — огромные кричащие глаза и маленькая грудь — и снова закрыл, злясь на себя. Прочитал ее интервью и ничего не запомнил. Прочитал еще одно. Наконец, попробовал стихи…

Чуть не проехал остановку — правда, не ожидал так быстро. Дорога из дому до центра всегда занимала изрядный кусок времени, достаточный, к примеру, чтобы подготовиться к паре (Богдан, правда, старался на это не рассчитывать: даже если он специально садился не напротив дома, а чуть дальше, на конечной, его все равно поднимали крикливые необъятные тетки, но в выходной их, к счастью, было меньше, чем свободных мест), а сегодня вот уже — вышло?! Но, может, просто не заметил за мыслями об Арне? Засечь время Богдан не догадался, да и суеверно не хотел. Усмехнулся и, спрыгнув в такой же яркий, как вчера, но заметно более холодный солнечный день, в несколько размашистых шагов достиг поворота.

И тут обнаружил, что обронил шарф. Естественно, еще в маршрутке.

Он как раз пересекал границу света и тени, резкую, охристо-фиолетовую, солнечно-ледяную. Развернулся, и свет резанул по глазам, выступили слезы, и мир поплыл, на мгновение теряя очертания. Богдан вернулся к остановке, вскочил назад в маршрутку, пропустив выходящего военного парня, тот, кажется, ехал спереди, — и нагнулся за шарфом одновременно с девушкой, соседкой по сиденью, и она, улыбнувшись, спросила прямо в его симметрично склоненное лицо:

— Ваш?..

Богдан вышел с шарфом наперевес, и маршрутка неторопливо отъехала. Никогда она не стояла на этой остановке дольше, чем полминуты.

Получилось!..

Он несся вперед, как на всех парусах, на жгучем желании поскорее рассказать Арне. Прибежал запыхавшийся, размахивая шарфом, и с порога полуподвальной студии, на поиски которой, правда, потратил несколько лишних глупых минут, выкрикнул:

— Получилось!

Ответом был негромкий, но очень искренний мужской мат. Худой парень в наушниках и с рыжим хвостом обернулся от широченного, на целый стол, пульта:

— Табличку видел, нет? Повесил для таких, как ты. Думал, если студент, умеешь читать. Руки!

Табличку Богдан видел и даже прочитал — «Тихо, идет запись!» — но ее смысл почему-то дошел до него только сейчас. Наверное, побочный эффект ускорения, не привык. Отпрянул от пульта, куда еще и влетел по инерции растопыренными ладонями.

— Извини, Влад. Я не хотел.

— И я не хотел все переписывать нафиг. А придется. Тут звукоизоляция, блин, такая, что каждый чих в студию слышно, а ты орешь как резаный.

Для убедительности он постучал перед носом смертельно виноватого Богдана по стеклу, обсиженному, как мухами, золотыми пылинками на просвет. А за стеклом была Арна.

Маленькая Арна с голой птичьей головой и опущенными ресницами, в джинсах и очень легкой, не по сезону, маечке, она держала микрофон обеими руками, бережно, как будто грела птенца, и что-то неслышно шептала, а может, и говорила вслух — все-таки звукоизоляция, какая-никакая. Наверное, она читала стихи, возможно даже те самые, которые Богдан вчера честно крутил вверх-вниз по экрану, пытаясь хоть что-то понять.

Влад поднял над головой скрещенные руки и помотал головой; его хвост смешно вильнул туда-сюда, как у собаки. Арна увидела не сразу, только когда умолкла и вскинула глаза. И тут же заметила Богдана, и подпрыгнула, и вся превратилась в одну сплошную улыбку, и помахала рукой. Сунула куда-то микрофон и мгновенно очутилась по эту сторону стекла:

— Богданчик, ты тормоз. Ну сколько можно?

— Он тормоз, — подтвердил Влад. — Последняя запись псу под хвост.

— Перепишем, — беспечно отозвалась Арна. — Завтра.

— Завтра же на гастроли! — возмутился Влад.

— Значит, сегодня вечером, — она уже смотрела только на него, Богдана. — Где ты болтался?

— Я ускорился! — нелепо, совсем по-детски возмутился он. — И по дороге в маршрутке, кажется… и потом когда выходил, это уже совсем точно! Я там посеял шарф, и вернулся, и…

— Фигассе ускорение!

Арна смеялась, и рыжехвостый Влад ржал, как конь, и это было сначала обидно, а потом как-то сразу уже и не очень, а правда смешно. Они хохотали все трое, и одновременно Влад снимал наушники, щелкал тумблерами, гасил лампочки и возвращал в исходное положение какие-то рычажки на своем звуковом пульте дизайна конца прошлого века, Арна, повязав косынку, застегивала молнию зеленой курточки, и только Богдан ничего не делал, висел во времени столбом, как в морской воде, бултыхая ногами. Раньше он и не замечал таких вот подвешенных мгновений — а сейчас они были кричаще неправильны, почти невыносимы. Хорошо хоть, что еще не закончился всеобщий смех.

— Чтоб до вечера мне свел! — неожиданно грозно скомандовала Арна Владу.

— Что?

— Все, что написали.

— Смысл? Запишем до конца, тогда и засяду сводить. У ме­ня такой метод.

— Метод!.. Рене Декарт, блин. Богдан, рявкни на него!

Она изо всех сил пыталась казаться серьезной, а сама вся так и искрилась смехом, яркими лучиками из-под салатовой косынки, и Богдан затоптался на месте, совершенно не представляя, чего она от него хочет, и опять-таки теряя, теряя время… Встретился глазами с Владом, и тот с готовностью кивнул:

— Понял.

— Пока, гений!

Арна взяла Богдана за руку, и они очутились на улице, моментально, не проходя нелогично длинного полуподвального коридора и даже, кажется, не касаясь двери с надписью «Тихо, идет запись».

— Ты суетишься, — сказала она ему уже на улице, облившись солнцем и спрятавшись в темные очки. — Торопишься, спешишь, прибегаешь, запыхавшись. А этого не надо. Просто разгоняйся и всё.

— Как это?

— До сих пор не понял? Ну да ладно, поймешь. Держи, кстати.

Она покопалась в сумке, другой, сплетенной из толстых веревок коричневого и оливкового цвета, и вытащила книгу. Толстую, чуть разбухшую, не раз читанную книгу — и то­же, как специально, в зеленой обложке. Богдан взял. Под белой надписью «Андрей Маркович» вилась многослойная горизонтальная восьмерка, знак бесконечности, сквозь нее проступали размытые нечитаемые буквы.

— Самый клевый у него роман, — сказала Арна. — К то­му же остальное у меня в электронке. Но «Восемь» правда вещь. О времени и о свободе. Маркович, между нами, только об этом и пишет, две главные его темы. Я хотела спросить вчера, почему так, но постремалась при тех дядьках и тетеньках.

Богдан покрутил и полистал книгу — он вышел сегодня с пустыми руками, и деть ее было категорически некуда — и глупо сказал:

— Почитаю, спасибо.

Они завернули за угол и оказались в тени, ледяной густой тени панельной высотки. Богдан бывал в этом районе, спальных джунглях города, раза три-четыре в жизни, из них два — вчера и вот сейчас.

— На маршрутку? — спросил он, честно стараясь не суетиться.

— Брррр! Слушай, сентябрь же вроде, почему так холодно?

— Потому что надо было свитер надеть.

Сказанул — и тут же залился горячей краской до самых ушей, глядя на съежившуюся Арну, в одной маечке под тоненькой ветровкой, а под маечкой вообще… черт, и надо же было смотреть те фотки в гугле… Может, отдать ей свою куртку? Она будет смеяться, сто процентов, звонко хохотать на всю улицу, до верхних этажей серых панелек, но все-таки согреется. Уже взялся свободной рукой за молнию, как вдруг Арна затормозила и спросила требовательно:

— У тебя загранпаспорт с собой?

Все-таки она была не более понятная, чем ее стихи. Богдан растерялся:

— У меня его вообще нет.

— Блин.

Только тут он увидел то, на что смотрела она: яркую вывеску над входом в полуподвал, оранжево-синюю табличку с накладной зеленой пальмой и надписью «Поехали!». Наверное, офис какого-то турагентства.

— А просто?

— Что?

— Ну что ж ты так тормозишь… Паспорт есть, обычный?

— Обычный да.

Богдан всегда носил документы с собой, во внутреннем кармане куртки, с того самого случая, когда его по ошибке задержали менты. Они охотились на компанию обкуренных малолеток, разбивших что-то около десятка витрин. Предъявленного паспорта, как ни странно, хватило, а ведь уже совсем собирались бить. Опять же данные с кодом регулярно пригождались в универе для заполнения всяких ведомст­венных бумажек.

— Тогда поехали.

— Куда?

— Вы не скажете, где здесь останавливается маршрутка в аэропорт? — это Арна спросила уже, конечно, не у него.

— Вон, — сказал тоже с некоторым изумлением первый встречный. — Пятьдесят вторая, видите, как раз отъезжает.

— Ничего, мы успеем.

Они, конечно, успели и резво катили мимо рыжей лесополосы, которой как-то внезапно кончился город, когда Богдан передал за проезд на двоих и, одержав победу в жестокой внутренней борьбе, с вызовом сообщил Арне, что у него нет денег.

— У меня тоже нет, — легко отозвалась она.

— Нет — это для тебя сколько? — съязвил он, сам себя пугаясь, но все-таки это было лучше, чем мямлить.

— Это я кошелек дома забыла, — сказала Арна. В ее темных очках прыгали деревья и квадраты полей.

— А зачем тогда мы едем в аэропорт?

— Кошелек, а не паспорт.

Расспрашивать ее не имело смысла. Богдан отвернулся в твердом решении не произносить больше ни слова, и тогда она пояснила сама:

— Билеты нам финансирует государство. Не могут же мне позволить простудиться и заболеть накануне турне, правда? В общем, есть такой Сергей Владимирович Полтороцкий, он по культурке. Я ему из аэропорта позвоню. О, приехали, чччерт, какой тут ветер, только чуть-чуть согрелась…

Богдан все-таки отдал ей свою куртку. И действительно не спрашивал больше ни о чем.