Свое время

Андрей достиг противоположной арки, темного и тревожного выхода со двора — если там действительно выход, а не тупик, никогда же не знаешь наверняка. Поднял голову: синева многоугольного обрезка неба далеко вверху была неправдоподобной, вклеенной не отсюда, и совсем уж странно висел на ней белый полумесяц луны. Из колодца, говорят, даже днем видно звезды. Интересно было бы спуститься и посмотреть. Очень многие парадоксальные явления жизни живут в нашем сознании и больше нигде — только потому, что никто никак не удосужится проверить.

А если не идти сейчас в отель? Если вообще туда не идти?

Арка, наверное, не была прямой — иначе отсюда виднелся бы свет в конце тоннеля или его глухое, абсолютное отсутствие. Никто не знает, где я, мобильный разряжен, а чтобы проковылять мимо «Де Сада», где с большой вероятностью толчется фестивальная публика, у меня при себе незаменимые черные очки. Андрей надел их, окрасив небо в более гармоничный тепловатый оттенок, и снова снял — не повторять же недавней фатальной ошибки. Если то была ошибка, а не что-то совсем другое, чему он пока не мог нащупать названия — но общее ощущение, пока одна лишь тонкая, вибрирующая, как волос, эмоция, уже зародилась и росла, подчиняя себе рассудок.

Так я и сделаю. А там посмотрим.

Под арочным сводом палка начала издавать звучный стук, сообщая походке что-то пиратское, зловещее, и прекрасно, пускай все разбегаются при моем приближении. Это время, это сокровище, неожиданно попавшее мне в руки, я не отдам, не упущу просто так. Я что-нибудь придумаю. И это будет совсем не то, что сумеет предположить кто угодно из вас.

Впереди забрезжил свет, далекий, как берег.

*

Это было как сбежать с собственной свадьбы или явиться на собственные же похороны. Очень весело — по крайней мере, поначалу.

Андрей бодро стучал костылем по брусчатке, улыбаясь встречным старушкам и подмигивая девушкам, к счастью, сплошь незнакомым. В темных очках оказалось почему-то некомфортно: то ли осенний день, перевалив через полдень, потерял свою яркость, то ли боязнь падения угнездилась после травмы глубоко в подсознании, борясь за право на полный обзор. Ну и ладно. К счастью, я не из тех людей, которые, как Полтороцкий, появившись где-то, неизбежно привлекают всеобщее внимание. Я — другой породы, из тех, кто часами может стоять незамеченным с краю толпы, наблюдая ни о чем не подозревающую жизнь. Для писателя это хорошо. Особенно если он решил сбежать с уготованного ему праздника литературной славы, бессчетного в очереди, плотно расписанной на месяцы вперед. Сколько можно, в конце концов?..

Даже Полтороцкий — и тот взял да и позволил себе слинять из зала заседаний на рыбалку; если не врет, конечно, с него тоже станется. Но я-то широко известен в узких, герметичных в мировом масштабе литературных кругах своей ответственностью и пунктуальностью, да-да, Андрей Маркович никогда не опаздывает, ни на минуту, он умеет ценить свое и чужое время.

Пока человек окружен себе подобными, опутан паутиной личных и социальных связей, своего времени у него нет. Делаем поправку: себе подобными — почти никогда, это редкая удача в пределах статистической погрешности, а как правило мы окружены разительно другими, существами иной и почти никогда не высшей цивилизации, и с ними еще надо отдельно устанавливать контакт, запараллеливаться, синхронизироваться, мимикрировать — зачем? А в результате от сокровища своего времени остается компромисс, кое-как действующая модель, масштаб и размер которой зависит от искусства прикладной дипломатии и нечеловеческих усилий, вложенных в изначально самоубийственный процесс.

По-другому, к сожалению, нельзя. Но в том-то и состоит парадокс постоянно наблюдаемой мною со стороны жизни, что все невозможное и запретное в какой-то момент вдруг становится — можно!.. и ты до глубины души изумлен кристальной, сверкающей прозрачностью и ширью, внезапно открывшимися отовсюду и навсегда.

Какой-то человек в живописных лохмотьях попался ему навстречу, слишком близко, чуть ли не до столкновения, отпрянув лишь в последний момент, и что-то в нем было очень странное, но Андрей, при всей своей зрительной цепкости, не успел заметить, что именно: одежда, походка, выражение глаз? …Так вот. Все становится можно, открывается ширь, падает горизонт, концентрируется свет и множатся тени — а что происходит тогда со временем?

Не такой уж простой на самом деле вопрос. С точки зрения теории хроноотносительности (так я это, кажется, не мудрствуя, назвал?), свое время можно замедлить вплоть до почти полной остановки — и тогда вовне будут проноситься недели и месяцы, пока ты блаженно зависнешь в своей личной временной, ударение на последний слог, капсуле (хронос — не лучший термин, но пускай будет, пока я не придумал, чем его заменить). А можно ускорить, пришпорить, запустить жизнь в стремительном темпе, оставляя внешний мир далеко позади, расплачиваясь юностью, в которой никогда не бывает недостатка, но выигрывая взамен полноту и яркость жизненных красок, творческую производительность, результат, успех. Между нами, я давно уже так умею. И все-таки это теория, глянцево стройная, словно фотомодель с обложки журнала: реальность, как всегда, гораздо более сложна и непредсказуема.

Отделиться от остальных, противопоставить свое время их, чужому, — не такой уж заковыристый фокус. Такое получится, я уверен, даже у Полтороцкого, даже у чудесной Арны с татуировкой на умненькой бритой голове. Самое интересное начинается тогда, когда твое время перестает зависеть от чьего бы то ни было вообще.

Независимость тем и отличается от зависимости, прямой и обратной, тем, что она амбивалентна, работает в обе стороны (почему в обе? — во всех бесчисленных направлениях) одновременно. Что создает совсем уж невообразимую фигуру речи и умолчания, когда ее предметом, полем и целью является время.

Он подмигнул странной девушке с огромными глазами из-под вуалетки на шляпке, девушке с тонкими лайковыми пальцами на изогнутой ручке зонтика, девушке, отбрасывающей, словно лепестки, полсотни прозрачных теней.

И у нас получается… Черт, я даже не знаю, что именно из этого получится.

Но мы увидим. 

ІІІ

Я уже привыкла держать его за руку.

И ничего особенного. Сначала тепло и шершаво, и легкий дискомфорт тесноты в ладони, потом становится немного скользко, а в какой-то момент все это нивелируется, выравнивается температура тел, сухость и влажность, кожа врастает в кожу. Чем-то похоже на синхронизацию. Первый страх касания остается позади, а в следующий раз его, может быть, и вовсе не будет.

Но привыкнуть к одному хроносу на двоих совершенно невозможно.

Игар сказал: так надо. Необходимая полумера, подготовительный этап, перед тем как отказаться от хроноса вообще. Я с самого начала решила, что этого никогда не будет. Но Игар почему-то думает, будто он меня уговорил.

Здесь такой странный свет, что мерцания внешней оболочки почти не видно, но я все равно ощущаю контуры этой зыбкой восьмерки, недоразделившейся амебы, пульсирующего знака бесконечности, внутри которого мы держимся за руки, потому что иначе нельзя. Хронос на двоих — абсурд, и абсурд рискованный: никто из нас не может быть уверен, что контролирует нашу общую оболочку и сумеет в случае чего избежать хроноконфликта. Игар смеется каждый раз, когда слышит от меня это слово. Он ничего не понимает, ему смешно.

Зачем я пошла с ним?..

Я думала, это будет похоже на Всеобщее пространство. На все эти натур-варианты для эквомиллионеров: море, горы, водопады, острова, ультратонкий хронос пропускает запахи и тактильные ощущения, полная иллюзия слияния с биосферой и так далее; подобные рассылки с промороликами регулярно падают в коммуникацию. Я хотела удостовериться, что все это ерунда, рекламные выдумки, и что лучшего места, чем мой личный маленький сад, им все равно не придумать. Просто глянуть из любопытства: незаконно, зато бесплатно — раз уж он свалился на мою голову, безбашенный авантюрист Игар Сун по кличке Чипастый, почему бы не воспользоваться раз в жизни такой сверкающей возможностью, махнув на все рукой?.. Я и сама не чужда нотки авантюризма, шесть с половиной процентов по Бритлингу, яркий компонент самодостаточной личности…

Но тут все совсем по-другому.

Крепче вцепляюсь в его руку. Мы так уязвимы вдвоем, а значит, надо, чтобы руководил, в прямом смысле древнего слова, кто-нибудь один. Разумеется, Игар — он хотя бы понимает, где мы находимся, и знает, куда идти. А мне ничего не остается, как двигаться за ним следом, тенью, хвостом, в крайней, нерассуждающей степени доверия. Трезвое, взвешенное решение с моей стороны, а вовсе не проявление женской слабости, как он наверняка самодовольно думает. Слабость я проявила еще тогда, впустив его. И когда согласилась на эту авантюру, не имея о ней ни малейшего представления.

Наверное, надо смотреть по сторонам. Но получается — только под ноги, туда, куда приходится их ставить, свободной рукой приподнимая подол длинной юбки и тщательно выбирая место среди острых камней, спутанной жухлой травы и неутилизированных отходов разной степени разложения и коррозии. Наслоения упаковки ломко шуршат под каблучками, полузабытые бренды наползают друг на друга, даже здесь борясь за лидерство и новизну. Сухие стебли с зонтиками на концах прорастают сквозь вечную зелень устаревших плат и битые кольца полупрозрачных дисков, — этого добра, угловатого и смертельного для туфель — зачем я их надела? — тут больше всего.

— Кладбище чьей-то цифровой жизни, — кивает Игар. — Мы думаем, от нее что-то останется. А вот.

Возражаю:

— Это же только железо. Цифровая жизнь в сети.

— А если сеть накроется? Совсем?

Он поддевает носком какую-то плату — у него-то обувь удобная, ботинки на невообразимо толстой подошве, заметно прибавляющей росту, — и хронос на мгновение вспыхивает на ней гроздью искр, будто на разрыв, и я вздрагиваю.

— С этой штуки я бы считал инфу, если что. Носители памяти остаются носителями, одни хуже сохранились, другие лучше. Вопрос удачи и профессионализма. Но дело в том, что это больше никому не нужно. История, память — они интересны кому-то при условии общего времени. Как у нас с тобой!

Он ржет. С Игаром невозможно понять, говорит ли он серьезно.

— Мы скоро придем?

— Вот! Мне нравится твой понятийный аппарат. Определенный прогресс, Ирма. Скоро, скоро.

Цифровому кладбищу на видно конца. По краю подола прицепились травинки и мелкий мусор, туфли безнадежно ободраны, шатается левый каблук. Нет, я полезла сюда не из любопытства или авантюризма. А потому что он, Игар, позвал. Еще и вырядилась, как дура.

— Ты, кстати, как себя чувствуешь? Воздух не напрягает?

— Что?

— У тебя с тех пор, как мы не виделись, развилась конкретная агорафобия. Как у всех индивидуалов. Я в тот раз во Всеобщем заметил, и Андрэ тоже… помнишь Андрэ? Ты ему понравилась, кстати, я ревновал. А тут ведь еще хуже. Тут совсем открытое место.

— Нет, я ничего.

Воздух меня не напрягает, с чего бы. Я боюсь только людей.

Все-таки поднимаю глаза и смотрю вдаль. Вижу бесконечную равнину, присыпанную мусором и хламом, кое-где концентрированным в кучи, особенно вокруг чахлых деревьев и редкого кустарника. На ровном месте, это из географии, горизонт просматривается на пять километров вперед. То есть на пяти километрах в радиусе точно нет никакого человеческого жилья. Куда мы идем? Когда мы дойдем куда-нибудь?

Понятия «куда» и «когда», оказывается, сцеплены между собой в неразрывную восьмерку, словно мы с Игаром в общий хронос. Просто я давно не пользовалась ни тем, ни другим.

Спотыкаюсь обо что-то большое и зазубренное — и окончательно ломаю каблук. Игар не видит, шагает дальше, и наши соединенные намертво руки натягиваются в воздухе.

— Ирма, ты чего?

— Подожди.

Невозможно пояснить Игару, что случилось, что это серьезно, что я правда не смогу так дальше идти — ему, насмешливому, знающему все, в том числе и то, о чем мне забыли рассказать. Наверное, соображаю лихорадочно, надо отломать второй каблук. Только сначала отпустить руку — что еще более невозможно.

— Ирма? Вставай, мы уже почти пришли.

Принимаю решение и выпрямляюсь легко, словно примятый стебелек в цифровом проморолике. Игар, конечно, и не замечает, что я уже босиком. Теперь надо еще внимательнее смотреть, куда ступаешь, чтобы не пораниться в кровь. Сквозь пружинистое поле хроноса твердое и острое под ногами кажется ненастоящим, как в невесомости — но это всего лишь тактильная иллюзия.

И вдруг она пропадает — не успеваю я ступить двух шагов. Вскрикиваю от неожиданности и боли.

— Фигассе чувствительность, — Игар присвистывает. — Слушай, да ты настоящая принцесса. Стоп, а ну приподними подол!.. Бегом обуваться, ты что?!

Слушаюсь раньше, чем успеваю понять и обдумать. За те два шага, что отделяют меня от сброшенных туфель, похожих на больных зверьков, успеваю порезать ногу и несколько раз наколоть другую, и правда, как я надеялась пройти по этому минному полю еще самое малое пять километров?.. Присаживаюсь на корточки и после нескольких минут отчаянных усилий все же отрываю с мясом и высокотехнологичным клеем второй каблук. Кажется, ничего, можно идти.

И только тут замечаю, что Игар остался на месте, искоса глядит на меня с любопытством и ухмылкой. Настолько расширил границы хроноса? — но это же опасно, мало ли что или кто, пускай и в таком пустынном месте, нельзя же, слишком рискованно…

Никакого хроноса вокруг нас больше нет.

Я давно поняла, но отчаянно скрываю это от себя самой.

— Еще бы юбку укоротить, и было бы совсем хорошо, — говорит Игар. — Идем. Видишь, ничего страшного. Я специально не стал тебя предупреждать.

— Ты…

Не нахожу слов достаточной экспрессии. Но вместе с тем ловлю себя на ощущении настолько неожиданно-парадоксальном, что забываю обо всем остальном.

Мне хорошо.

Нет, не так: мгновенный восторг освобождения, ненадобности чужой руки в ладони, разрыва противоестественной связки-восьмерки накрывает с головой, и огромный воздух обрушивается пьянящим водопадом, и это чувство не сравнимо ни с чем — разве что с моментом вылета во Всеобщее пространство, полное человеческих миров-огней. Только здесь еще прекраснее, потому что никого нет, и все небо, все пространство вокруг принадлежит мне одной.

Подбираю юбку обеими руками и в эйфории скачу на цыпочках по мертвым платам, стараясь ступать только по ним, щедро набросанным вокруг, без особой цели — просто такая игра. А Игар пускай смотрит и удивляется.

— Ирма? — он таки удивлен, и мне смешно. — Ты далеко собралась?

— А разве нам не туда?

— Подожди. Надо сначала связаться, сообщить, что мы вышли в общее время.

— Кому?

— Одному человеку. Должны же нас встретить.

— Я думала, ты сам!..

Подкалываю его легко, из чистого озорства. Обескураженный Игар глядит во все глаза, и лицо у него такое, что хочется подбежать, встать на цыпочки и громко чмокнуть, например, в нос. Я уже почти это делаю, когда он вынимает какую-то прямоугольную штуку и прижимает к виску. Становится сосредоточенным и немножко чужим.

— Что это у тебя?

Он машет указательным пальцем, прося тишины, если я правильно расшифровала жест. Ждет несколько секунд, затем, опустив предмет на уровень груди, тычет тем же пальцем в миниатюрный экран.

— Мобила. Такой старый гаджет, чтобы… В плебс-квар­тале нет коммуникативной сети, только мобильная связь. Черт, что ж он не отвечает?!

— В плебс-квартале?!

Так вот куда мы шли.

Замираю на месте, и немотивированная эйфория опадает клочьями, ложась невидимым слоем на мусор под ногами. Нет, не может быть. Повторяю про себя, беззвучно шевеля губами, и набор звуков, составляющих эту сросшуюся словесную пару, с каждым разом становится все более бессмысленным. Наверное, потому никак не приходит страх — только досада и злость.

А так загадочно, так таинственно, столько возвышенных слов, всех этих вместе, вдвоем, навсегда! — и все ради того, чтобы затащить меня, влюбленную дуру, в банальный плебс-квартал, отстойник человечества, помойную яму, куда некоторых тянет, как зеленых мух, — говорила моя мама до того, как собрала нужную эквосумму на мой отдельный хронос и мы перестали отравлять друг другу жизнь, и она была, конечно же, права…

Хронос!!!

Внезапно ощущаю себя голой на площади, во Всеобщем пространстве, в ледяной пустоте под Абсолютными Часами. Обхватываю руками плечи, будто тщетно пытаясь согреться или что-то там скрыть.

— Игар, пошли обратно.

Он не слышит, нервно тарабаня пальцем по экрану. Снова подносит к виску свой антикварный гаджет.

— Я хочу домой!

Ругается беззвучно, одними губами.

— Игар!..

Вдруг он вскидывает палец, как будто хочет указать на что-то интересное там, в небе. И начинает говорить — не со мной.

— Да, мы уже здесь… Как договаривались. …Нет, никакого следа. …Гарантирую. Ирма Онтари, пробейте по базе. …Да, жду.

Он диктует по буквам мое имя, а я в наконец накатившей панике оглядываюсь по сторонам. Вокруг одна огромная свалка; теперь, когда нет защиты хроноса, я обоняю многослойную, слежавшуюся вонь ядовитой химии распада полимеров и гниения органики. Как могло это жуткое место казаться романтичным и странным?! — преддверие плебс-квартала, кто бы сомневался, что оно выглядит именно так. И надо бежать отсюда, немедленно, максимально ускорившись; и осознание непоправимой беззащитной наготы обжигает и пришпиливает к месту. Время и пространство неразрывны, и потеряв — добровольно, бездумно покинув! — свое, личное, единственное, я теперь обречена оставаться здесь и сейчас, с этим чужим и враждебным человеком, авантюристом, мерзавцем, обманщиком, сволочью!

— Ирма?.. Ирма, ты чего?!

С наслаждением. Левой рукой вцепившись намертво в его волосы, тоже голые без хроноса, молотить, молотить кулаком правой по наглой морде, оскальзываясь и не попадая, но все равно — вот так, вот так, вот так!!! Как удачно, что он нагнулся за чем-то, а теперь уже не выпрямится, сволочь, мерзавец, и сколько ему платят в плебс-квартале за таких фантастических дур, готовых куда угодно, хоть за край цивилизованного мира, хоть за границу собственного времени?!

— Ирма, хватит, а? Больно все-таки.

— Зачем? Ты? Меня? Сюда? Привел?!

— Перестань, говорю!..

Что-то режуще-твердое с размаху вонзается в спину, и локоть ободран, и юбка, когда я пытаюсь приподняться, с треском рвется мимо шва.

— Что я тебе сделал?! — орет откуда-то сверху Игар. — Ты же сама хотела! Мы же договорились, нет?

Левая рука до сих пор стиснута в кулак, и между костяшками пальцев торчат, словно кошачьи усы, концы его вырванных волос. Злорадно улыбаюсь.

Игар протягивает руку:

— Вставай.

— Ты не говорил о плебс-квартале!