Война патриотизмов: Пропаганда и массовые настроения в России периода крушения империи

Великая Россия есть государственная формула России как национального Государства-Империи. Россия есть государство национальное. Она создана развитием в единую нацию русских племен, сливших с собой, претворивших в себя множество иноплеменных элементов… Война 1914 г. призвана довести до конца внешнее расширение Российской Империи, осуществив ее имперские задачи и ее славянское призвание[181].

Не забывал Струве и о концепции «Святой Руси», содержавшейся в царском манифесте. В ней он видел духовное содержание Великой России как империи: «Если в Великой России для нас выражается факт и идея русской силы, то в Святой Руси мы выражаем факт и идею русской правды».

При этом Трубецкой предупреждал об опасности территориальных претензий России: «Обладая огромной территорией, Россия не заинтересована в ее увеличении: политика захватов может привлечь нам не пользу, а только вред: нам нужно сохранить, а не умножить наши владения»[182].

Вместе с тем историками разрабатывались и обосновывались геополитические стратегии. А. А. Кизеветтер, П. Н. Милюков доказывали, что истинные цели войны для России лежат на Балканах, приводя в доказательство многовековую историю противостояния России с Османской империей. Н. И. Кареев, наоборот, рассматривал историю международных отношений как динамическую систему, в которой появление новых элементов, интересов перестраивает ранее сложившиеся блоки и союзы, и доказывал, что Россия вступила в Антанту ради сохранения в Европе мира. На близкие позиции встал Р. Ю. Виппер, которого начавшаяся война заставила пересмотреть теорию прогресса и склониться к циклическому характеру истории[183]. При этом в значительной части либеральной интеллигенции, в том числе среди ученых, университетской профессуры, проступали «рецидивы имперского мышления», что особенно активно проповедовали лидеры кадетов, выступая за присоединение к России Галиции, Угорской Руси, всей Польши, Западной Армении, не говоря уже о проливах. Особенность «настроений 1914 года» заключалась в том, что великодержавно-шовинистическим психозом заражались представители разных политических взглядов. Однако при этом оттенки шовинистического патриотизма были разные.

Председатель Московского религиозно-философского общества памяти Вл. Соловьева Г. Рачинский переводил дискуссию из сферы материалистических концептов и прагматических вопросов о территориальных приобретениях в сферу философско-культурных построений, связывая их с теорией германского милитаризма как сущности германской культуры:

Переживаемая нами мировая война имеет одну многознаменательную особенность: это – не война государств и их правительств, а война национальностей и культур… Мы боремся и будем бороться до конца с тем звериным ликом, который неожиданно и грозно глянул на нас, когда скинута была Германией маска культурного идеализма, за которую пятьдесят лет прятался обнаглевший милитаризм и пошло-буржуазный эгоизм и вандализм[184].

Начало войны актуализировало вопрос о судьбе культурно-нравственных ценностей европейской и христианской цивилизаций. В связи с этим некоторые современники воспринимали ее в первую очередь как проверку духа, нравственного стержня народов. «Война есть великое нравственное испытание, в котором неисчислимо значение нравственного достоинства поставленной цели», – писал барон Б. Э. Нольде[185]. Н. А. Бердяев умудрялся великодержавно-шовинистические построения из международно-политической сферы перевести в сферу духовной жизни, предрекая в будущем начало духовно-идейной экспансии России:

Русское государство давно уже признано великой державой. Но духовная культура России… не занимает еще великодержавного положения… После великой войны творческий дух России займет, наконец, великодержавное положение в духовном мировом концерте[186].

При этом Бердяев критиковал за излишний мистицизм патриотические взгляды В. В. Розанова, также считавшего, что война укрепляет народный дух, «сжигает в нем нечистые частицы»[187].

Философ И. А. Ильин, ранее критиковавший войну с позиций нравственности, в 1915 году выпустил брошюру «Духовный смысл войны», в которой интерпретировал войну как призыв к духовному объединению русского народа перед лицом «духовного испытания» и «духовного суда», в чем обнаруживались личные эсхатологические переживания автора. Смерть на войне Ильин называл творческим актом духовной жизни, но при этом отличал войну оборонительную от наступательной, вкладывая в эти понятия свой смысл: «Мы же называем оборонительною ту войну, в которой опасность грозит духовному достоянию… Эта духовная оборона может даже при случае получить характер явного нападения».

Примером последнего Ильин приводил заграничную кампанию 1813–1815 годов, готовя общественное мнение к новым походам российской армии и присоединению к России всех славянских земель, а также не смущаясь тем фактом, что Вильгельму II война с Россией тоже казалась «духовной обороной». Тем не менее Ильин «проговорился», отметив, что война привнесла смысл в существование некоторых людей, ранее тяготившихся обыденностью, заменила повседневное героическим, «противопоставила нашему мелкому повседневному „здесь“ – некое великое „там“ и потрясла нас этим „там“ до корня». То есть для кого-то война стала способом преодоления личных внутренних комплексов, неудовлетворенностей. В 1914–1915 годах Ильин продемонстрировал определенный дрейф от почти толстовского пацифизма в сторону империалистического патриотизма. Эти характерные метаморфозы российских интеллектуалов показывали в первую очередь тот идейно-ценностный кризис, который они переживали. Поиски духовного смысла войны являлись терапией, объяснением и оправданием новой реальности, в которой они оказались.

Можно утверждать, что начало войны оказало травмирующее воздействие на психику современников, многие из которых временно утратили способность воспринимать события в рационально-аналитическом, сдержанном ключе. С. Н. Булгаков, который незадолго до Великой войны сокрушался, что в руках представителей шовинистического патриотизма оказалась монополия на отечество, теперь сам использовал шовинистическую лексику, рисовал идиллическую картину единения царя и народа в свадебной риторике. Восторженное описание передавало не то, что было в реальности, а то, что Булгаков желал увидеть в этом «брачном часе». Третьего августа он писал А. С. Глинке:

Живу, как все, как и Вы, потрясенный, умиленный, смущенный, возрадованный. Никогда Родина не переживала такого брачного часа, никогда еще народ не познавал так своего Царя, а Царь своего народа (как прекрасен, как смиренен и мужественен наш Государь, какие слова нашел он для выражения чувства всей России. Воистину, Господь с ним!). Какая молитвенность загорелась, как воссияла Мать Наша, Православная Церковь! Куда делась вся интеллигентская и партийная мерзость, распря, вражда! Совершилось воистину чудо, и радостно умереть при этом: «ныне отпущаеши…» Что бы ни было впереди, но мы увидели Русь, и она сама себя увидала! Это неотъемлемо и это бесценно![188]

Исключительная эмоциональность восприятия происходивших событий приводила современников к пограничному состоянию психики. Многие мужчины плакали при демонстрации патриотических чувств, но это были не слезы горя, а слезы «патриотического умиления», вызванные эмоциональным перевозбуждением. А. В. Тыркова записала в дневнике, что когда кадеты составляли свой манифест по поводу войны для оглашения 26 июля на внеочередном заседании Государственной думы, они не могли сдержать слез от переполнявших их чувств. Когда П. Н. Милюков зачитывал текст в Таврическом дворце, членам партии казалось, что вместе с ними плакал от умиления министр иностранных дел Сазонов[189]. Некоторые представители интеллигенции признавались, что плакали от умиления прямо на улицах, когда встречали мобилизованных. Подобные эмоциональные реакции не имели под собой идейных оснований, носили аффективную природу, в этом смысле более здоровую психическую реакцию демонстрировали деревенские бабы, когда плакали от горя, провожая мужей на фронт.

Помимо размышлений о миссии России патриотические дискуссии посвящались и Германии – врагу, через противопоставление с которым патриоты пытались обрести национальную идею. Германофобия становилась характерной чертой патриотической пропаганды, впрочем, этому способствовали и сами немецкие патриоты, также проникшиеся шовинистическим духом, сдобренным расовой теорией. Четвертого октября 1914 года немецкие газеты опубликовали так называемый Манифест 93-х, в котором немецкие интеллектуалы пытались перенести ответственность за развязывание войны на страны Антанты. В этом пропагандистском тексте характерно оправдание немецкого вторжения в Бельгию бездоказательным утверждением, что, если бы не вторглась Германия, это сделали бы Франция с Англией. Сложно сказать, насколько искренне заблуждались авторы «манифеста», вероятно, в значительной степени ими руководил бессознательный страх потери психологического комфорта после признания катастрофической ошибки своего правительства, в результате чего многие интеллектуалы впадали в самообман. Среди 93 подписантов были философ В. Виндельбанд, историк К. Лампрехт, лингвист К. Фосслер, физик М. Планк и др. В тексте говорилось:

Мы, представители немецкой науки и искусства, заявляем перед всем культурным миром протест против лжи и клеветы, которыми наши враги стараются загрязнить правое дело Германии в навязанной ей тяжкой борьбе за существование…

Неправда, что мы нагло нарушили нейтралитет Бельгии. Доказано, что Франция и Англия сговорились об этом нарушении. Доказано, что Бельгия на это согласилась. Было бы самоуничтожением не предупредить их в этом.

Неправда, что наши солдаты посягнули на жизнь хотя бы одного бельгийского гражданина и его имущество, если это не диктовалось самой крайней необходимостью. Ибо постоянно и беспрерывно, несмотря на всяческие призывы, население обстреливало их из засады, увечило раненых, убивало врачей при выполнении их человеколюбивого долга… Выступать защитниками европейской цивилизации меньше всего имеют право те, которые объединились с русскими и сербами и дают всему миру позорное зрелище натравливания монголов и негров на белую расу…

В конце манифеста его авторы заявляли, что германский милитаризм есть порождение великой немецкой культуры – наследницы Гёте, Бетховена, Канта. Это оказалось риторической ошибкой авторов манифеста, так как интеллектуалы стран-противников ухватились за это заявление, перенеся акценты своей критики с германской государственности на германскую культуру.

В. Зомбарт, который до войны критиковал националистический шовинизм и ратовал за культурный патриотизм, теперь писал об «ублюдочном государстве» Англии, которая со времен Шекспира не создала никаких культурных ценностей. Считая героизм характеристикой немецкого национального духа, Зомбарт оправдывал массовые жертвы во имя абстрактных высших целей:

Они говорят: война бесчеловечна, бессмысленна. Уничтожение лучших сынов народа – это зверство. Так и должно казаться торгашу, не знающему на этой Земле ничего выше отдельной, естественной человеческой жизни. Нам же известно, что существует и более высокая жизнь: жизнь народа, жизнь государства. И потому мы с тяжкой болью в сердце сознаем, что отдельная жизнь предназначена для того, чтобы пожертвовать ею во имя высшей жизни, когда ей будет угрожать опасность. Эта вера (и, конечно, только она) придает смысл и значение мучительной гибели тысяч людей. Героическое понимание жизни получает свое наивысшее освящение в героической смерти[190].

Впоследствии от этих идей отталкивался германский национал-социализм, развивая собственный героический культ.

«Утро России» освещало лекцию философа С. М. Соловьева, прочитанную в университете Шанявского, отмечая, что его основной задачей стало «показать антихристианский характер германской культуры». Анализируя творчество Канта и Гёте, Шопенгауэра и Ницше, Гарнака и Штейнера, Соловьев приходил к выводу о языческом характере германской культуры, противопоставляя ее русскому православию как «подлинному христианству». А. К. Дживелегов, призывавший в 1912 году бороться с шовинизмом, теперь сам стал проводником националистических идей, объявив варварство чертой немецкого национального характера в книге «Немецкая культура и война». Милитаризм Германии Дживелегов считал следствием германского патриотизма, нациостроительства, которое привило немцам гордость, наглость и высокомерие. При этом он выводил Канта из-под критики ряда патриотов:

Вильгельм II, конечно, – продукт немецкой культуры, но его психика создалась совсем под другими влияниями, чем Кант и Шиллер. Романтизма в душе его очень много. Но это – романтизм… идеологов реакции, ценивших в средневековье самые темные ее стороны[191].

Вероятно, самым резонансным стал доклад философа В. Ф. Эрна «От Канта к Круппу», который в концентрированной форме выразил наиболее шовинистические заблуждения современной интеллигенции. Эрн считал Канта выразителем истинного «германского духа».

Я убежден, во-первых, что бурное восстание германизма предрешено аналитикой Канта; я убежден, во-вторых, что орудия Круппа полны глубочайшей философичностью; я убежден, в-третьих, что внутренняя транскрипция германского духа в философии Канта закономерно и фатально сходится с внешней транскрипцией того же самого германского духа в орудиях Круппа, —

формулировал Эрн свои основные тезисы[192]. Феноменализм Канта он называл «железобетонным завоеванием германского духа», а самого немецкого классика – «палачом старого и живого Бога». В конце своего доклада Эрн наделял Первую мировую войну признаками последней войны, эсхатологической битвы:

Люциферианская энергия с крайним напряжением, особенно в последнем столетии, сгрудились в немецком народе – и вот, когда теперь нарыв прорывается, все человечество в согласном порыве ощущает всемирно-исторический катарсис.

Даже патриотически настроенные современники неоднозначно встретили этот доклад, отметив натянутый характер связи Канта и Круппа и обратив внимание, что Эрн сильно недооценил гуманистическое направление германской философии. Некоторые и вовсе оценили выступление Эрна как предательство памяти его учителя Вл. Соловьева, полагая, что последний не одобрил бы таких вульгарно-упрощенных теоретических построений. Современник писал из Тулы в Москву 18 октября 1914 года:

В последнее время я стал ужасно раздражаться всеми проявлениями «антинемецкого настроения». Я не говорю о немецких погромах. То – простое хулиганство. Я говорю о той дикости, которая проникает в интеллигенцию, в газеты, иногда попадает контрабандой даже в «Русские ведомости». Оплевывать Лютера, Канта, как делал Эрн, значит плевать на своих духовных предков. Если бы Соловьев был жив, он бы жестоко отделал Эрна.

С резкой критикой Эрна выступил Д. С. Мережковский. «Утверждение, будто бы Германия – страна малокультурная, легкомысленно и невежественно. Связь Канта с Круппом сомнительна»[193]. Мережковский справедливо обращал внимание, что мировая война порождена не одним только германским национализмом, а кризисом всей европейской цивилизации:

Настоящая война – продолжение «отечественных», «освободительных» войн с Наполеоном (1812–1815), – по внешности тоже освободительная, «народная» война с империализмом Германии, выразившимся будто бы исключительно в «прусской военщине». Но это именно только по внешности: в действительности существует неразрывная связь между империализмом и национализмом не в одной Германии, но и во всех ее «противниках»! У всех современных европейских народов под пеплом национализма тлеет огонь империализма, в большей или меньшей степени: тут количественная, а не качественная разница.

Восприятие войны как краха материалистических основ всей новоевропейской цивилизации было характерно для многих русских философов, определяя их понимание мировой войны как некоего рубежа между старой и новой эпохами.

Как и Трубецкой, Мережковский считал, что патриотизм несовместим с национализмом, причем обращал внимание, что по своей сути патриотизм лежит вне рамок понятия государства, писал о «внегосударственном патриотизме»:

В плоскости духовной, внутренней, понятие родины шире, чем понятие государства: самое живое, личное в быте народном не вмещается в бытии государственном. В плоскости материальной, внешней, понятие государства шире, чем понятие родины: в одном государстве может быть много народов, много родин. Это значит, что патриотизм может быть и внегосударственным.

Такой подход к патриотизму лишал его политического содержания, переориентировал от государства, власти как объектов поклонения, к народу, культуре, природе – тому, что составляет подлинное содержание понятия Родины в широком смысле.

Нельзя не обратить внимание на весьма характерную черту ряда антигерманских патриотических памфлетов: обличая культуру или государство Гогенцоллернов, отечественные патриоты-интеллектуалы часто как будто переадресовывали ему критику своей собственной власти. В некоторых случаях, вероятно, это было сознательным антипропагандистским приемом, реакцией на отечественную агрессивную военную пропаганду, но чаще происходило бессознательно, в первую очередь тогда, когда обращение к патриотической риторике являлось профилактикой собственных страхов и комплексов. В этих случаях потаенные фобии сами всплывали из подсознания. Так, например, слова Дживелегова о Германии и Гогенцоллернах могли быть адресованы и России с Романовыми:

В своих наиболее демократических реформах прусское государство все время больше думает о том, как бы не очень изобидеть старого друга, прусское дворянство, чем о том, чтобы действительно устроить сколько-нибудь рационально судьбу крестьян и вообще народных масс. Нечего и говорить, конечно, что всякий раз приступ к реформам обусловливался могущественным давлением на государственную власть со стороны заинтересованных классов, тех, которые не были избалованы лаской королей… Оно (государство Гогенцоллернов. – В. А.) ни в какой мере не существует для общества. Наоборот, оно требует, чтобы общество так же, как и отдельная личность, существовало для государства[194].

Дочь Л. Н. Толстого цитировала в дневнике статью В. Д. Поленова, в которой художник доказывал, что жестокость германцев является производной от их государственничества, в результате которого теряются индивидуальность, человечность и люди превращаются в винтики государственного механизма. В действительности подобная коллективистская психология, уходящая корнями в архаичную общинную традицию, является характерной чертой национально-государственного патриотизма; в 1914 году она была типична для всех стран – участниц войны, подогреваясь пропагандой. Показательно, что сама Т. Л. Сухотина-Толстая, несмотря на попытки обличения газетной пропаганды, поддавалась ее воздействию и использовала в дневниковых записях националистические штампы:

Я не могу чувствовать, что немцы такие же как и другие народы: мне кажется, что в них есть черты тупой жестокости, не свойственной другим народам, но я не стараюсь их ненавидеть.

В отличие от либеральной интеллигенции правомонархические деятели в критике немцев нередко прибегали к терминологии расовой теории. Так, член Союза русского народа и Союза Михаила Архангела С. А. Володимеров отозвался на начало войны статьей «Война рас», в которой противопоставил германскую расу славянской расе. Однако, в отличие от германского расизма, противопоставлявшего немцев-арийцев русским-монголам, Володимеров считал и немцев, и русских представителями одного арийского племени, населяющего Европу. Автор писал в черносотенной «Земщине»: «Восстала Святая Русь на брань. Пробил час исполинской борьбы народов… борьбы, от исхода которой будет зависеть направление исторических судеб арийских народов…»[195] Сдобренная религиозным мессианством, «война рас» у Володимерова превращалась в «грозный крестовый поход православного русского народа на защиту Единой, Святой, Соборной и Апостольской Церкви от издевательства и преследований воинствующих схизматиков».

Тем не менее с 1915 года ксенофобские эмоции начинают утихать, и все чаще раздаются более взвешенные, не отравленные шовинизмом и расовой концепцией оценки. Н. А. Бердяев с огорчением констатировал, что «истина легко может стать игралищем национально расовых страстей» и «все достижения германской мысли могут быть объявлены ложью только потому, что они германские». Отчасти это было связано с некоторой усталостью обывателей от задержавшихся негативных эмоций национальной враждебности, отчасти – с ошибками военно-патриотической пропаганды и перепроизводством определенных образов и смыслов.

Публицистическое пространство начального этапа Великой войны демонстрирует развитие на военно-патриотической почве агрессивного имперского мышления, предполагающего духовное превосходство «русского мира» над «германским миром» и как следствие – военную и культурную экспансии России в Европу. Национальный консервативный патриотизм стал удобной почвой для процветания самых архаичных инстинктов, замешенных на страхах перед «чужими», сливался с расизмом. Показательно, что общая психоэмоциональная ситуация способствовала развитию воинственно-имперской логики даже среди представителей либерального лагеря.

Глава 3. Военно-патриотическая пропаганда и общественные реакции

Пропаганда на фронте и в тылу: формы и содержание

Первая мировая война, ставшая отчасти результатом предшествующей интеллектуальной «войны рас», взаимных коллективных стереотипов и национальных комплексов, ожидаемо выплеснулась в медиапространство массой пропагандистских литературных, визуальных, кинематографических образов. В Великобритании для упорядочивания пропагандистского фронта войны в сентябре 1914 года было учреждено Бюро военной пропаганды. В отличие от западных держав в России в годы войны не было создано своего «министерства пропаганды». Впрочем, в самодержавной империи со сложившимися традициями политических репрессий, цензуры в этом и не было особой необходимости: современники сами понимали, что писать можно, а что нельзя, а когда затруднялись – им помогали военные власти и местные губернаторы своими обязательными постановлениями.

Собственно, уже в царском манифесте об объявлении войны Германии прозвучали главные слова, вокруг которых выстраивалась идеологическая концепция: «исторические заветы», «славянские народы», «честь и достоинство», «Святая Русь». Николай II начал манифест с подчеркивания исторической миссии России по защите славянских народов, не смущаясь тем, что такое присвоение себе мессианской роли несколько противоречило позиции Болгарии, собственной внутренней политике в отношении Польши и т. д. После унизительного поражения в Русско-японской войне требовалось выстроить идеологическую концепцию, которая бы подчеркивала исторически предопределенное величие России на мировой арене. Не случайно в этой связи прозвучали слова о задетой национальной чести – весьма популярной в интеллектуальных кругах теме в период обострения национальных комплексов в канун Великой войны. Концепт Святой Руси подчеркивал мессианский характер войны в духе противостояния правоверного русского мира с западным варварство-германизмом. Показательно, что в ряде публицистических текстов участие России в Великой войне сравнивалось с Крестовым походом. Тем самым хотя война была названа Второй Отечественной, пропаганда изначально ориентировала россиян на определенную цивилизационную экспансию – не только территориальные приобретения, но и расширение культурного влияния России в мире. Ряд культурных деятелей при этом не смущались проблематичностью насаждения культуры с помощью штыков. Впрочем, в древней истории хватает примеров успешности подобных действий, а обращение к «историческим заветам» как раз демонстрировало архаичность мышления российских властей, пытавшихся в начале XX века действовать в рамках логики давно минувших эпох.

Панславистские мессианские идеи экспортировались военными властями посредством листовок в армии воюющих с Россией держав. Так, в одной листовке, обращенной к славянским народам Австро-Венгрии, сообщалось, что «русская армия с радостью и восторгом несет Вам, Братья Славяне, Государев привет и завет богоносного Русского Народа», после чего предлагалось перейти на сторону России «для великого последнего боя… за братское соединение всех славянских племен в одно целое Славянство»[196]. В листовке «Карпато-Русского освободительного комитета» говорилось: «По велению Всевышнего славное и непобедимое воинство Православного Русского Царя вступило на Галицкую землю, щобы принести ее несчастному народу волю и счастье, щобы принять его в просторный и достатный дом одной, неразделимой русской Родины». В некоторых случаях российская военная пропаганда прибегала к антисемитской агитации: «Русские братья из Галичины, Буковины и Угорщины! Воюя на стороне Австрии и Германии, вы проливаете кровь за свою неволю, за панско-жидовское ярмо…» Но воздействие этих листовок на местное население было неоднозначным.

Российские власти рассчитывали если не на переход славянских воинов австро-венгерской армии на сторону России (что в ряде случаев действительно имело место), то как минимум на «лояльность взаимных отношений», о чем писал главнокомандующий великий князь Николай Николаевич. Однако мечты отличались от реальности. Уже в начале августа 1914 года главнокомандующий был удивлен участием в боевых действиях против России добровольных вооруженных формирований молодежи Галиции и Польши: галицко-польских сокольских организаций и украинских сечевых стрельцов, не разделявших идею единого славянского мира во главе с «богоносным русским народом». Николай Николаевич отреагировал на это достаточно жестко: повелел «не считать Сокольские и тому подобные организации воюющей стороной и со всеми участниками их, захваченными в плен, поступать со всей строгостью законов военного времени». Этот приказ выводил военнопленных из-под защиты Гаагской конвенции и позволял казнить без суда и следствия.

Внутри России военно-патриотическая пропаганда распространялась как напрямую через государственные печатные издания, так и через подцензурную частную прессу. Хотя предварительная цензура была отменена еще в годы первой революции и цензурные комитеты были переименованы в комитеты по делам печати, последние продолжали действовать в духе своих предшественников в рамках карательной цензуры. Согласно новому «Закону о печати» 1913 года все издатели газет, кроме правых, должны были за несколько часов до рассылки тиража предоставлять номер властям. Штрафами, конфискациями тиражей и арестами редакторов и издателей власти сохраняли контроль за периодикой. За 1910–1914 годы было наложено на газеты и журналы штрафов на сумму 400 тысяч рублей. С началом войны вступило в силу «Временное положение о военной цензуре», предусматривавшее предварительный просмотр всех произведений печати в местах военных действий и «частично» вне их, при этом цензурные обязанности возлагались на военные власти.

Накануне войны в России выходило несколько тысяч газет и журналов, при этом треть всех изданий приходилась на Петроград и Москву. Провинциальная пресса не отличалась разнообразием и, как правило, ориентировалась на такие официальные издания, как «Губернские ведомости» и «Епархиальные известия». В столицах государственная печать была представлена такими газетами, как «Правительственный вестник», «Сельский вестник», «Ведомости петроградского градоначальства и столичной полиции», «Ведомости московского градоначальства и столичной полиции», «Русский инвалид» и др. Среди наиболее популярных частных газет – «Новое время», «Биржевые ведомости», «Русские ведомости», «Русское слово», «Московские ведомости» и др., представлявшие различный политический спектр и общественные круги России. Например, суворинские газеты «Новое время» и «Вечернее время» были близки Ставке Верховного главнокомандующего, а «Биржевые ведомости» – октябристским кругам. Помимо этого, существовала партийная пресса: кадетская «Речь», прогрессистское «Утро России», черносотенное «Русское знамя» и пр. Популярностью у простого народа благодаря своей дешевизне пользовались бульварные (желтые) газеты: «Петроградский листок», «Московский листок», «Газета-копейка» и др. Но, несмотря на разнообразие периодической печати, легальная пресса, по крайней мере до лета 1915 года, рисовала в общем однотипные патриотические картины войны.

Частная пресса была сильно стеснена в публикации информации с театра военных действий. Как правило, все газеты перепечатывали официальные сообщения Петроградского телеграфного агентства. Когда ситуация на фронте была неблагополучной, газеты молчали или ограничивались общими словами. Читатели, понимая цену сведений подцензурных изданий, разрабатывали определенную технику чтения газет в военное время. Так, в сентябре 1914 года В. А. Городцов учил директора Исторического музея в Москве князя Н. С. Щербатова правильно читать газеты:

Читайте между строк. Если бы мы двигались вперед, мы занимали бы города, и об этих фактах сейчас сообщалось бы. Таких сообщений нет… Писали, что немцы перешли в наступление; о прекращении этого наступления ни разу не говорилось; значит, оно продолжается, а если это так, то, по моему расчету, немецкие передовые отряды должны быть уже недалеко от Варшавы[197].

Москвич Н. П. Окунев иронизировал в своем дневнике по поводу ура-патриотических публикаций прессы, рисовавших ситуацию на фронте в розовом свете:

Должен же я увековечить в своей летописи германского генерала Клука, сражающегося с французами и англичанами. О нем вот как с месяц пишут ежедневно: то он окружен, то разбит со своей армией, то он сдался, то он еще не сдался, но положение его критическое, то он бежит. Ну, одним словом, не было ни одного дня, когда бы этого бедного Клука не разбивали и не «пленяли», но он, как видится, жив и постреливает себе в своих неприятелей[198].

Военно-патриотическая пропаганда на фоне дефицита достоверной информации вызывала раздражение современников. Музыковед-историк Н. Ф. Финдейзен записал в дневнике 13 июня 1915 года, когда в обществе распространялись слухи о «великом отступлении»: «Начинается обычное лганье. Всякий неуспех выставляется в розовом свете. О главном замалчивают. Снова печать сведена на роли гимновоспевательницы. Скучно, тошно, больно»[199].

Хотя частная легальная пресса вынужденно поддерживала официальную пропаганду, общий тон ее мог заметно отличаться от государственных изданий. С осени 1915 года в либеральной печати усиливается критика правительства, в консервативной печати – критика общественных организаций. При этом те и другие занимаются поиском внутренних врагов, «темных сил», относя к ним придворную камарилью и революционеров – агентов Германии.

Историк и издатель С. П. Мельгунов, тесно сотрудничавший с газетой «Русские ведомости», во время выступления в Московском обществе деятелей периодической печати 28 февраля 1916 года говорил:

Наша печать за самым малым исключением повинна в тяжком грехе распространения тенденциозных сведений, нервирующих русское общество, культивирующих напряженную атмосферу шовинистической вражды, при которой теряется самообладание и способность критически относиться к окружающим явлениям[200].

Такие же настроения царили и в российском правительстве. Министры считали периодическую печать ответственной за социально-политический кризис, высказываясь за закрытие наиболее радикальных как правых, так и левых изданий. На секретном заседании Совета министров 16 августа 1915 года министр внутренних дел князь Н. Б. Щербатов и государственный контролер П. А. Харитонов признавали, что «„Земщина“ и „Русское Знамя“ вредят не меньше разных „Дней“, „Ранних Утр“ и т. п. органов»[201]. Министр иностранных дел С. Д. Сазонов крайне вредными считал суворинские «Новое время» и «Вечернее время», предлагая их «прихлопнуть», однако Харитонов сообщал, что эти две газеты «неприкасаемые», так как находятся под особым покровительством Ставки. Главноуправляющий землеустройством и земледелием А. В. Кривошеин предлагал нанести удар по желтой прессе: петроградской и московской «Газетам-копейкам». В августе 1915 года во время всеподданнейшего доклада А. В. Кривошеина император «выражал неудовольствие по поводу резкого тона газет и вмешательства их в неподлежащие сферы». Как следствие, министры обсуждали закрытие крайне правых и крайне левых газет с целью устрашения издателей, а также возможности по ужесточению цензуры, игнорируя тот факт, что именно последняя подстегивала фантазию газетчиков. Не желая допускать независимость «четвертой ветви власти», министры обвиняли всю прессу в «распространении слухов в заведомо агитационных целях».

Особенно надо обратить внимание на статьи, которыми в обществе возбуждаются неосновательные надежды и ожидания. Здесь вранье с расчетом – оповестить, а потом свалить на правительство или, еще хуже, на влияния, —

возмущался министр юстиции А. А. Хвостов.

Пропаганда посредством слова позволяла дать максимально четкие идеологические обоснования войны, но велась она и с помощью визуальных образов. Одним из немногих государственных печатных органов, целиком посвященных военно-патриотической пропаганде, был иллюстрированный журнал «Летопись войны». Помимо него патриотическая тематика присутствовала в таких частных иллюстрированных журналах, как «Нива», «Родина» и др. Помимо публикации рассказов, заметок на тему текущей войны, они воздействовали на зрителя посредством своего изобразительного ряда. Выходили и специализированные издания: например, «Великая война в образах и картинах». Кроме того, различные типографии издавали большое количество лубочных плакатов, иллюстрированных почтовых карточек. Современники особо подчеркивали информационно-пропагандистскую функцию массового лубка:

Лишь только раздались на границе первые боевые выстрелы, сейчас же звонким эхом отозвались они в лубке и тысячи, сотни тысяч ярко расцвеченных листков полетели с печатного станка в глубины России, обгоняя газеты и правительственные сообщения. Прежде чем деревня разобралась, как следует, «за что» и с кем «погнали народ воевать», она уже видела немца – в каске, в синей одежде[202].

На 1914 год пришелся основной выпуск патриотических кинолент в России. Однако однотипные, малооригинальные изображения довольно быстро надоедали зрителям, вызывая раздражение от навязчивых пропагандистских клише[203].

Борьба с немецким засильем: от Петербурга до Петрограда

Одной из первых наиболее резонансных пропагандистских акций стало переименование Санкт-Петербурга в Петроград. Отношения современников к этому различались. В «Петроградском листке» было опубликовано патриотическое стихотворение Сергея Копыткина, посвященное новому имени города:

Петроград!С каким восторгом это словоРусь приняла из царских рук!И сброшен с детища ПетроваНемецкий выцветший сюртук…Долой германскую отраву!Долой германские слова!Отныне Русскую ДержавуВенчает Русская глава!

В ряде изданий, однако, обращали внимание на то, что город был наречен Петербургом своим основателем русским царем Петром Алексеевичем. Общество ревнителей истории передало в комиссию по переименованиям ходатайство о том, чтобы старое название вернули хотя бы Петербургской стороне, где жил сам Петр, который называл это место «Питербурх». Также Общество ревнителей истории выступило против планов переименования Кронштадта в Венцеград, аргументируя это тем, что название «Кронштадт» не немецкое, а голландское.

Зинаида Гиппиус, в отличие от Копыткина, резко отрицательно отреагировала на смену названия столицы стихотворением «Петроград», угрожая восстанием созданного революционной волей Петербурга:

Кто посягнул на детище Петрово?Кто совершенное деянье рукСмел оскорбить, отняв хотя бы слово,Смел изменить хотя б единый звук?Не мы, не мы… Растерянная челядь,Что, властвуя, сама боится нас!Все мечутся да чьи-то ризы делят,И всё дрожат за свой последний час.Изменникам измены не позорны.Придет отмщению своя пора…Но стыдно тем, кто, весело-покорны,С предателями предали Петра.Чему бездарное в вас сердце радо?Славянщине убогой? Иль тому,Что к «Петрограду» рифм гулящих стадоКрикливо льнет, как будто к своему?Но близок день – и возгремят перуны…На помощь, Медный Вождь, скорей, скорейВосстанет он, все тот же, бледный, юный,Все тот же – в ризе девственных ночей,Во влажном визге ветреных раздолийИ в белоперистости вешних пург, —Созданье революционной воли —Прекрасно-страшный Петербург!

В. Ф. Джунковский встретил известие о переименовании столицы «без большого сочувствия», отметив, что «оно не произвело вообще того впечатления, на которое рассчитывали те, по представлению коих это повеление последовало». Некоторой пикантности добавлял тот факт, что решение о переименовании столицы появилось тогда, когда стало известно о гибели командующего 2-й армии генерала А. В. Самсонова. Современники интерпретировали переименование Петербурга как месть немцам:

Зловещие слухи подтвердились, и сегодняшнее правительственное сообщение гласит о серьезных неудачах. Тем бестактнее высочайшее повеление, опубликованное сегодня, о переименовании Петербурга в Петроград. Не говоря о том, что это совершенно бессмысленное распоряжение, прежде всего, омрачает память о великом преобразователе России, но обнародование этого переименования «в отместку немцам» именно сегодня, в день нашего поражения, должно быть признано крайне неуместным. Кто подбил Государя на этот шаг – неизвестно. Но весь город глубоко возмущен и преисполнен негодования на эту бестактную выходку, —

записал в дневнике Н. Н. Врангель.

Впоследствии волна переименований населенных пунктов прокатилась по различным губерниям России, особенно в тех регионах, где жили немецкие колонисты. Пятнадцатого октября 1914 года министр внутренних дел Н. А. Маклаков направил губернаторам циркуляр с предписанием выявить подобные селения и подготовить предложения по их переименованию. Наибольший размах этот процесс приобрел в Томской губернии, где в годы массового переселения крестьян возникло немало немецких поселков, которым давались имена, повторявшие названия немецких колоний Европейской России. Так, в Орловской волости было выявлено 23, а в Новоромановской – 11 поселков с немецкими названиями. По предложению заведующего водворением переселенцев в 1-м Кулундинском подрайоне им были даны новые топонимы, которые являлись либо русским переводом с немецкого, либо соответствовали названию переселенческого участка.

Реакцию простых людей на волну переименований отражают слова мещанина города Стародуба Черниговской губернии: «Вот Вильгельм победит, потому что у него сыновья в армии и он сам в армии со своими солдатами, а где нашему дураку царю победить. Он сидит в Царском селе и переделывает немецкие города в русские».

Однако патриотическая пропаганда не ограничилась наступлением на топонимику. Рядом публикаций был объявлен крестовый поход на немецкую культуру: в печати начали появляться статьи, в которых проповедовалась идея о крайне низком уровне современного германского искусства. В статье, опубликованной в «Биржевых ведомостях» за подписями таких известных деятелей, как А. В. Маковский, Ю. Ю. Клевер, Н. К. Рерих, проводилось сравнение немецкого искусства с английским, французским и русским в пользу стран – союзниц по Антанте. Мариинский и Большой театры срочно меняли репертуар, из которого вычеркивались произведения Вагнера, Штрауса. Под запретом оказалась практически вся классическая музыка. В императорских театрах запрещено было исполнять даже английский гимн «God save the King»[204], вместо которого нужно было играть народную песню «Rule Britania»[205], так как английский гимн совпадал по мелодии с германским «Heil dir im Siegerkranz»[206]. В императорском Александринском театре из репертуара были исключены пьеса В. Майера-Фестера «Старый Гейдельберг», пьесы Ф. Шиллера «Коварство и любовь» и «Мария Стюарт». В «Биржевых ведомостях» появилась ироничная статья на злобу дня, повествовавшая о неудачах композитора И. Стравинского: сообщалось, что минувшим летом он начал писать балет на сюжет сказок братьев Гримм, но с началом войны вынужден был отказаться от немецких сказок и перешел на арабские сказки из «Тысячи и одной ночи», однако после вступления в войну Турции ему пришлось бросить и эту затею[207].

Пропаганда использовалась также для получения материальной выгоды, примером чему является кампания по борьбе с немецким экономическом засильем. Разговоры о немецком экономическом засилье стали актуальны еще в 1912 году, когда министр внутренних дел А. А. Макаров 14 декабря передал в Государственную думу так и не реализованный законопроект «О мерах к ограждению русского землевладения в губерниях Юго-Западного края и Бессарабской», направленный против немецких колонистов. Его преемник Н. А. Маклаков 10 октября 1914 года отправил в Совет министров докладную записку «О мерах к сокращению немецкого землевладения и землепользования», в котором утверждал, что увеличение немецкого землевладения способствует подготовке германского вторжения в Россию. В российских городах стали появляться всевозможные патриотические общества, ставившие себе задачу «освобождения русской духовной и общественной жизни, промышленности и торговли от всех видов немецкого засилья»[208]. Ряд периодических изданий публиковали статьи откровенно погромного характера, приводя адреса и списки фирм, якобы принадлежавших подданным Германии и Австрии. В итоге в Государственной думе была создана комиссия «О борьбе с немецким засильем во всех областях русской жизни». Процветанию этой кампании способствовало и то, что сам Николай II вынашивал идею наделить землей крестьян-фронтовиков за счет немецких колонистов. Эти же мысли встречались и в частных письмах рядовых подданных империи. В результате замораживания счетов ряда предприятий, в которых был обнаружен немецкий капитал, экономике России был нанесен удар, усугубивший трудности в снабжении городов продовольствием и промышленном производстве, что внесло свою лепту в революционизацию общества.

Пропаганда немецких зверств: дегуманизация врага

Пропаганда конструировала архетипические образы «своих» и «чужих», с помощью которых предполагалось укрепить подданных в восприятии войны как неизбежного цивилизационного столкновения славянства и германизма. Особенно преуспели в этом русские художники, которые с помощью лубка, плакатов, карикатур создавали простые и понятные малообразованным и необразованным подданным образы. В соответствии с укоренившимися стереотипами Австрия представала в образе «живого мертвеца», художники изображали безвольно-алчную Турцию, немцу доставался образ древнего варвара, а Болгарии – образ Иуды. При этом если на примере Австрии и Турции высмеивалась не представлявшая для России опасность низость врага, то в отношении Германии обнаруживались признаки страха, на германском примере велась пропаганда жестокости.

Демонизация противника является важным направлением пропаганды, так как позволяет снять внутренние психологические барьеры, мешающие солдатам стрелять друг в друга. Согласно американским исследованиям, проведенным среди призывников, участвовавших в военных конфликтах, значительная часть из них не вела прицельную стрельбу по противнику, стреляя в их сторону или в небо. И только 2 % солдат, обнаруживавших признаки психопатии, были способны на сознательное убийство людей-врагов. Пропаганда позволяет отчасти решить эту проблему за счет, во-первых, дегуманизации противника, изображения его человекоподобным существом, зверем, во-вторых, за счет разжигания в солдате сильнейшего чувства ненависти. Однако неизбежной оборотной стороной такой пропаганды является дегуманизация своих солдат, в сознании которых ломаются психологические барьеры перед человекоубийством.

С первых месяцев войны в российской печати стали появляться сообщения о «германских зверствах». Газеты заводят регулярные соответствующие колонки, появляются на эту тему лубочные картинки. Одним из самых известных примеров подобной пропаганды стала «Черная книга германских зверств», выпущенная в 1914 году под редакцией «доктора» М. В. Головинского – сотрудника охранного отделения, которому приписывают авторство известной фальшивки – «Протоколов сионских мудрецов». В обращении к русскому читателю Головинский писал:

Действительность иногда бывает неожиданнее всякой фантазии и ужаснее всякого кошмара. Нам не нужно ни сильных выражений, ни красочных сравнений для того, чтобы изобразить весь ужас передаваемых нами фактов, которые всякого беспристрастного историка заставят записать современных немцев в «черную книгу» варваров и дикарей. Бесконечный вопль страданий несчастной Туган-Барановской, у которой сдирают кожу с черепа, плач детей героя долга казначея Соколова, искалеченные жизни изнасилованных в Ченстохове, крики несчастных сошедших с ума во время ужасного обратного путешествия из Германии, все эти картины так живо стоят перед глазами каждого русского, что не нуждаются в особом художественном таланте для их изложения.

Истории о зверствах немцев подхватывались периодической печатью и быстро распространялись по России. В мае 1915 года в газете «Киев» появилась статья на «беспроигрышный» для пропаганды сюжет, как немцы-звери насиловали беззащитную русскую медсестру:

В главном управлении Красного креста получена телеграмма от особоуполномоченного Красного креста… Немцы отправили захваченную сестру в тыл и около двух недель держали в окопах. На ночь ее раздевали донага и привязывали за ногу к колу. Несчастную изнасиловало более ста человек. Когда упавшую в беспамятстве сестру милосердия оставили на произвол судьбы, местные крестьяне спрятали ее и привезли в расположение наших войск. В настоящее время у несчастной обнаружены признаки острого помешательства, воспаление брюшины и венерические болезни. Главное управление постановило затребовать все подробности этого ужасного факта, произвести расследование и принять меры к выражению самого резкого протеста против выходящих из всяких границ диких зверств немцев.

Для выяснения достоверности всех этих сведений в мае 1915 года начала работу Чрезвычайная следственная комиссия, которая за все время работы разобрала около 20 тысяч дел. Однако качество этого разбора вызывает сомнения, так как за одно заседание члены ЧСК умудрялись рассмотреть 100–300 случаев. Основным источником информации для комиссии стали рассказы раненых солдат, беженцев, военнопленных, сведения, полученные из иностранной печати.

И. Зырянов рассказал, как готовились соответствующие газетные разоблачения на основе показаний раненых воинов. Так как корреспондентов на фронт не пускали, лазареты прифронтовой полосы ежедневно осаждали журналисты, которые за те или иные подарки выпытывали у раненых нужную информацию. Последние, понимая, чего от них ждут, не скупились на «истории»: «Солдаты добродушно курят папиросы, уплетают за обе щеки шоколадные плитки и в знак признательности врут корреспондентам в три короба о своих подвигах, о немецких зверствах».

Однако не все свидетели шли на сознательное утрирование или искажение фактов. Многие беженцы, впервые попавшие под артиллерийский обстрел и во время паники потерявшие ориентацию в пространстве, искренне верили в то, что немцы стреляют по мирным жителям, а не по расположенной поблизости воинской части.

Одна из самых резонансных историй была связана с капитуляцией города Калиш 20 июля 1914 года. Пропаганда описывала, как немцы из мортир обстреливали мирный город и расстреливали из пулеметов женщин и детей. В реальности ситуация была несколько иной, хотя жертв среди мирного населения было много. После того как немцы без боя вошли в город и взяли управление в свои руки, солдаты устроили попойку, во время которой произошла стрельба. В начавшейся панике начали обстреливать из пулемета окна домов, так как солдатам показалось, что мирные граждане открыли стрельбу. Чтобы прекратить пьянство и разложение солдат, на следующий день было принято решение выйти из города, но на этом беды не закончились. Ревизор Калишско-Петроковского акцизного управления З. И. Оппман, чьи показания легли в основу обвинения немцев в зверствах, сообщал, что 25 июля паника среди немецких солдат повторилась:

От стрельбы из пушек, винтовок и пулеметов повреждены были многие телефонные столбы, и телефонные провода в большом количестве застилали улицы. Лошадь одного молодого офицера так запуталась в проволоку, что упала на передние ноги; офицер, не отдавая себе отчета о происшедшем, выстрелил из револьвера. Выстрел послужил поводом к всеобщей панике; опять началось обстреливание окон домов, некоторых открытых магазинов и расстрел людей, случайно проходивших по улицам. Стреляли из пулеметов по всему городу.

В ноябре 1915 года появился очередной «памфлет», обличающий немецкие зверства, авторства известной «исследовательницы» мирового масонского заговора (иудейско-английского происхождения) графини С. Д. Толь (урожденной Толстой) «Причины осатанения немцев: историческая справка». Теперь к англичанам и иудеям присоединялись немцы, а истоки немецкого масонства Толь обнаружила в Реформации. Идя дальше Головинского, писательница приводила самые жуткие истории о немцах, ходившие в обществе: как расстреляли семилетнего бельгийского мальчика за то, что он пригрозил немецким солдатам деревянным игрушечным ружьем, как у бельгийских мальчиков отрезали правую руку, чтобы они, когда вырастут, не могли держать ружье, как на глазах матерей подбрасывали на штыках грудных младенцев, как насиловали маленьких девочек и затем отрезали им обе руки и пр. По мнению Толь, растлевающее влияние масонства привело к развитию у немцев «сатанинской гордыни», а самого Вильгельма II оно сделало параноиком и неврастеником.

Примечательно, что в условиях всеобщего возбуждения газетным заметкам о «немецких зверствах» верили многие, включая русских немцев. Последним казалось естественным, что в условиях распространившегося массового психоза их сородичи вмиг сбросили с себя культурные одежды и отдались архаичным инстинктам. Показательно отношение к теме зверств молодого военного врача, этнического немца Фридриха Краузе. 23 августа 1914 года в письме своей невесте он осуждал произошедшие в обществе психологические изменения на почве отношения к немцам и призывал не поддаваться этому:

Люди стали говорить совсем другим языком. То, что казалось нерушимым, разлетается в два дня. Все культурные устои – насмарку, повсюду одичание и озверение. Где же наша хваленая европейская культура? Какое взаимное ожесточение! Какая ненависть друг к другу, к людям, которые тебе никакого зла не сделали, которые случайно принадлежат к другой национальности! Мы, Шурочка, с тобой не поддадимся! Мы найдем в себе достаточно твердые устои, верно?![209]

Однако под воздействием печатной пропаганды спустя три дня Краузе уже готов был поверить в жестокость немцев (толпы) и писал с возмущением будущей жене:

Читала официальные сообщения о жестокостях германского населения по отношению к русским? Целый ряд проверенных фактов! Как гнусна везде бывает толпа! Плевки в лицо, удары палками беззащитных людей! Какая гнусность!

При этом важно отметить, что пропаганда о немецких зверствах в большей мере влияла на тыловое население, запугивая его, нежели на солдат, которые на личном опыте сталкивались со «зверствами» обеих воюющих сторон. Один из раненых, читая очередную статью в газете, так ее прокомментировал: «Ну, это и у нас бывает, когда наши к ним в плен попадутся, они им говорят, что мы вас за то, что ваши казаки наших мучают, добивают, – это есть и у них, и у нас отдельные такие».

Помимо условно рациональной пропаганды немецкой жестокости применялось внушение через архетипические образы, посредством эсхатологических понятий. Вильгельм II в этом случае преподносился в качестве Антихриста, что соответствовало отношению к русской армии как святому воинству, а войне как решающей битве праведников с грешниками, добра и зла. Особенно это касалось визуальной пропаганды, рассчитанной в первую очередь на неграмотные и малограмотные слои населения. Осенью 1914 года была выпущена серия стилизованных картинок под лубок из собрания Д. Ровинского, на которых Вильгельм II изображался чернокнижником, а также волынкой, на которой играет дьявол. На другом лубке под названием «Черт няньчает своего сына из Берлина» Вильгельм представлялся в виде спеленатого младенца в руках черта. На плакате «Германский антихрист» немецкий император скакал на борове с саблей наголо, за его спиной сидел бес, а вокруг летали летучие мыши. Известен плакат Н. К. Рериха, выполненный в лубочной стилистике, под названием «Враг рода человеческого», на котором Вильгельм представал с хвостом и копытами, в руках он держал черепа, а по обе стороны от него располагались разрушенные города: французский Реймс и бельгийский Лувен.

Героическая мифология великой войны: К. Крючков и Р. Иванова

Другим направлением пропаганды, которое условно можно определить как «позитивное», было конструирование образов «своих» – воспевание героизма, доблести русских воинов, чему посвящались рассказы в газетах и журналах, лубочные плакаты и даже художественные кинофильмы. Журналисты не скупились на средства художественной выразительности: очень часто в своих историях прибегали к гиперболизации, что-то додумывали, создавая нужный фон и контекст. Одним из самых распропагандированных героев стал донской казак Кузьма Крючков – первый георгиевский кавалер Великой войны, – чья история обнаружила смесь правды и вымысла.