13 мертвецов

На крыльце крестьянского дома под краем тростниковой крыши стоял крепкий старик, загорелый и нагой, если не считать скрученной жгутом тряпки, которая едва прикрывала его бедра. В руках крестьянина была мотыга. На нас он даже не глянул – пристально смотрел в другую сторону, поверх поникших чайных кустов, заменявших забор, на мертвеца, бредущего по полю на тонких бледных ногах.

Тропинка вывела к синтоистскому храму, окруженному рощицей красноствольных криптомерий; на листьях лежали чешуйки пепла. Кто-то кружил на четвереньках возле распахнутых ворот с двойной перекладиной. Мертвец принюхивался, поводя неестественно свернутой головой. Его лицо было землисто-серым, костлявым, в темных подтеках.

Таканобу направился к воротам. Я видел только кусочек внутреннего дворика, растоптанный сад, бронзовый фонарь в виде каракатицы. Между бамбуковыми шестами святилища какого-то древнего божества висела соломенная веревка с кистями. Мертвец обернулся, издал скулящий звук и по-собачьи бросился на самурая. Мутные глаза не отрывались от Таканобу, который сделал шаг вправо, пропуская нападавшего, развернулся в корпусе и одним ударом отделил голову от тела.

Шум привлек внимание группы мертвецов, которые появились из храма, многие в одеждах священнослужителей, и я поспешил на помощь своему другу. Сказать по правде, Таканобу справился бы и без меня. Я не переставал удивляться его мастерству и хладнокровию. Когда он, одержимый боем, вырывался далеко вперед, мертвецы огибали его, будто несомые течением листья, в страхе обтекающие вонзенный в дно ручья острый меч.

Мои руки не были тверды, до некоторой степени я стыдился своего неискусного стиля фехтования, но смог обезглавить двоих, а третьего сразил ударом меча в лицо.

Срубленное дерево гниет, если его не покрыть лаком. Человеческое тело не успокаивается в после-смерти, если ему не перерубить хребет. Не обязательно там, где позвоночник соединяется с черепом, но это самый простой способ, если не хочешь, чтобы застрял клинок.

Когда все закончилось, мы вошли в селение Мэгуро.

Заканчивался тринадцатый день месяца третьей луны седьмого года правления Мэйдзи.

Чего скрывать: соглашаясь на работу в русском отделении токийской (еще недавно – эдоской) школы иностранных языков, я подумывал о написании книги об этой загадочной стране.

До недавнего времени японцы тщательно скрывали от внешнего мира свои мысли и действия. Все, что долетало через океан, – обрывки впечатлений европейских путешественников, дипломатов и торговцев, которым оказывался прохладный прием. Сбивчивые скудные сведения; устаревшие сочинения в архивах европейских библиотек. Официальной политикой павшего сегуната было пускать пыль в глаза, поскольку в пришельцах видели потенциальную опасность чужого влияния. Революция Мэйдзи сбросила завесу таинственности, расшевелила былую косность. Я надеялся всмотреться в лицо исчезающей цивилизации (кто знал, что она окажется покрыта пеплом, изъедена гнилью?), собрать предания и легенды, которые станут повестью о жизни японского общества.

В свете последних происшествий считаю своим долгом поведать о событиях, свидетелем и участником которых я стал, застигнутый в Стране восходящего солнца ужасной катастрофой. Рассказать, возможно, последнюю легенду этого края – без надежды на внимание читателя. Без надежды закончить свой труд.

Немного рассказав в этом запоздалом предисловии о причинах, побудивших меня взяться за карандаш, хочу вернуться к Таканобу, сердце которого горело местью, и рассказать о том, как я стал его другом и спутником.

В стремлении обогатиться новыми наблюдениями и впечатлениями я вознамерился попасть в далекую Японию. Хотел рассмотреть все тайные пружины, которые двигали этим народом, проснувшимся от оцепенения.

В изучении японского языка мне помог молодой дайме – японский князь, который штудировал в Швейцарии европейские науки. Через два года ланкастерского обучения я был в состоянии сносно говорить и писать по-японски. Сведя знакомство с главой японского посольства, ярым поклонником Петра Великого, поздней весной 1873 года я был приглашен для преподавания в Токио.

С Таканобу я познакомился на пароходе «Нил», отплывшем к японским берегам из Марселя. Таканобу отличался от других японцев из самурайского сословия (официально упраздненного, но на деле все еще пользовавшегося высоким положением), которые возвращались на родину из академий и университетов Франции – все в европейских платьях, с горой сувениров. Таканобу был одет в черный шелковый халат (белый цвет лишает воина силы, потому что сквозь него просвечивает сердце), накидку и широкие штаны, был угрюм и диковат взглядом, как и подобает самураю старого закала. В Европу он ездил по поручению своего хозяина, Оиси Киевари, который занимался торговлей шелковичными червями и чаем.

При всей своей мрачности Таканобу оказался драгоценным собеседником. От него я узнал о Пути самурая, который есть смерть. В тропические звездные ночи, лежа на тюках и наблюдая за проносившимися над палубой летучими рыбами, я слушал о доблести, преданности и чести. Таканобу поведал, что появился на свет, когда его отцу шел шестьдесят восьмой год; рос болезненным ребенком, но укреплял свое тело, чтобы как можно дольше приносить пользу своему господину. Он рассказал о семи вдохах и выдохах, за которые самурай должен принять решение, иначе результат окажется плачевным. О трех пороках, из которых прорастает все плохое в этом мире, – о гневе, зависти и глупости. О ежедневном созерцании неизбежности смерти. Даже сидя в сложной позе на покачивающейся палубе, неподвижный и массивный, Таканобу мысленно видел, как его протыкает копье, рассекает меч, пронзают стрелы; видел, как над ним смыкается холодная черная вода, как его пожирает буйное пламя или смертельный недуг.

Он видел себя мертвым каждый день. Жил в мертвом теле. Так, согласно древнему кодексу, поступают истинные самураи. Мне было трудно это понять, но я не мог не восхищаться твердостью его веры.

Таканобу был искусным фехтовальщиком и давал мне уроки боя на мечах. Ни свет ни заря я скакал по пароходной палубе, энергично размахивая палкой, заменявшей меч, под шутейные советы матросов и вдумчивые – моего учителя.

Сойдя с парохода в иокогамской бухте, я добровольно поступил в распоряжение Таканобу – нам было по пути. Мы покатили на маленьких колясках, запряженных смуглыми возчиками в синих штанах и нагрудниках. Береговые скалы, вокруг которых резвились белые буруны, скрылись из виду. Утренние облака окутывали высокие холмы, поросшие угловатыми криптомериями, которые местные художники охотно изображают на картинах и веерах, и раскидистыми ивами. Все вокруг было густым, роскошным и свежим. Тропическую ноту вносили банановые деревья и низкорослые пальмы. В дымчатом небе вилось легкое бамбуковое кружево. То тут, то там мелькали белые крыши буддийских храмов и грибообразные памятники.

Западная цивилизация подарила японцам не только двухколесные коляски с двуногими рысаками, но и поезда. Мы погрузились в чистые миниатюрные вагоны и тронулись в направлении столицы. Линия бежала по морскому берегу, то отдаляясь, то приближаясь, за окнами проплывали безвкусные казенные здания, устроенные на европейский лад. Станции были запружены многолюдной синей толпой. Синей, потому что все поголовно, мужчины и женщины, были облачены в однотипные индиговые, с огромными рукавами халаты, похожие на больничные. Самураи выделялись тем, что прятали подолы халатов в полосатые шаровары или юбки. По вагонам, проворно перебирая кривыми ножками, сновали кондукторы.

Море снова приблизилось, показался илистый изгиб залива Эдо; за скалистым холмом дорога пошла вниз, и потянулись убогие японские домики. Через какое-то время поезд остановился у станции, приунывшей посреди громадного пустыря, и мы с Таканобу стали собирать багаж.

Так я оказался в Токио.

Путь самурая гласит: «Женщина не различает добро и зло, хорошее и плохое, ее разум круглый, он может закатиться куда угодно. Разум мужчины имеет четыре угла, он неподвижен даже в смертельной опасности».

В Мэгуро Таканобу намеревался найти ойран Белое Сияние, из-за которой на его господина легла тень позора и смерти.

Еще несколько лун назад в Мэгуро, как и в других местечках вокруг Токио, горожане искали увеселений или бога. Вблизи храмов и святилищ располагались «цветочные улицы». Чайные дома с выставленным напоказ ненавязчивым пороком: девушки неподвижно, будто восковые фигуры, сидели в длинных узких клетках, взирая на оживленную улицу, притягивая взгляды золотом губ и пышностью нарядов. Мадемуазели стояли в дверях, зазывали внутрь. Певички и танцовщицы, купленные по контракту еще подростками, развлекали гостей в богатых залах.

Местечко мало чем отличалось от таких столичных кварталов, как Фукагава, Кадзукаппара или Синагава. Чайные дома, как нетрудно догадаться, использовались аристократами для любовных свиданий, обедов и вечеринок с вином и саке. В Мэгуро было больше пятидесяти публичных домов с куртизанками всех мастей – от заурядных белозубых синдзе до дорогих чернозубых ойран; некоторые женщины – их называли дьяволицами – занимались плотским ремеслом тайно. Для европейца, следует заметить, очарование японских женщин крылось не в красоте (японские дамы стремительно, как местные сумерки в ночь, превращались из юных прелестниц в старух), а в манерах и флирте.

Ночевали в заброшенном чайном домике с заколоченными окнами, где некогда торговали табличками с изображением каракатицы. Деревянные таблички покрывали пол, темный от пятен крови, и напоминали давно испорченный улов. Я дал Таканобу бумагу и карандаш, и он написал, что таблички преподносят святому Якуси Нераи, который ездит на каракатице и исцеляет от болезней; давным-давно он избавил селение от оспы. Обитатели дома, похожие на изъеденных оспой больных, не доставили нам неприятностей. Запертые в дальней комнате, они скользнули за край после-смерти, стоило Таканобу попасть внутрь.

В домах жили люди. Если некоторые из них и бросались на живых, то не для того, чтобы вцепиться зубами в глотку или другую часть тела. (Стоит отметить, что мертвецы не питались живыми, а пополняли свои ряды иначе: как только человек умирал и открывал глаза в после-смерти, он переставал интересовать своих убийц, так как становился одним из них.) Продвигаясь по улицам Мэгуро, мы видели в окнах или переулках осмысленные лица. Кто-то смотрел на нас с надеждой, кто-то – со страхом, ну а кто-то был не прочь поживиться, но быстро признавал в Таканобу – могучем великане, облаченном в самодельные доспехи из железных пластин и кожаных ремней, – человека, виртуозно владеющего оружием.

Нашлись и те, кто решил рискнуть.

Из закопченного пожаром дома вышли трое. Расписные люди, как я их называю. Затейливые узоры татуировки, белой и синей, на ярких медно-красных телах, не потускневших под больным небом; из одежды – только подвернутые самурайские штаны.

– Остановитесь, господа! На минутку! – окликнул бандит с женским портретом на груди; белые драконы обвили его большие руки.

Таканобу остановился.

– В чем дело? – спросил я.

– Не угодно ли вам расстаться со своими красивыми мечами?

Таканобу повернулся.

Даже после того, как последний сегун оказался в унизительном положении обычного дайме и отправился в ссылку, самурайское сословие не прекратило кровопролитий. Что уж говорить про новый, покрытый пеплом мир.

– И с тем, что прячете за пазухой и поясом.

Одетые в татуировки люди двигались в нашу сторону. Деревянные сандалии загребали вулканическую пыль.

– Вам лучше свернуть с этого пути, – сказал я, когда Таканобу выступил им навстречу.

Бандиты рассмеялись и выхватили мечи из ножен.

Таканобу разрубил первого приблизившегося к нему от плеча до бедра, и воздух стал красным. Двое других, видя смерть товарища, бросились на Таканобу, но тот легко парировал удары. И наносил свои, смертельные. Расписанный арабесками бандит вскрикнул и упал замертво с рассеченным лицом. В конце концов свалился и последний – тот, что окликнул нас из сгоревшего дома. Его голова откатилась на несколько шагов от женского личика, вытатуированного на его широкой груди.

В клетках, в которые вели раздвижные двери задних комнат, шипели и скулили мертвецы. Задумавшись, я наткнулся на Таканобу со спины.

За деревянной решеткой, покачиваясь, стояла мертвая женщина. Золотая краска осыпалась с ее растрескавшихся губ. В глазных впадинах свернулась кровь. На шее и щеках, выбеленных порошком свинцовой окиси, расплылись пятна гнили.

Бледное лицо Таканобу изменилось.

Я понял, что смотрю на ойран Белое Сияние. Когда-то она была красивой даже по меркам европейца. Утонченный овал головы, как у мадонн Леонардо да Винчи, высокий лоб, нос с горбинкой… вот только улыбка давно ускользнула, треснула, распалась.

Зубы щелкнули у самых прутьев – чернение, которого требовала мода, частично стерлось, и зубы стали серыми в черную полоску. Уродливый рот открывался и закрывался.

Если не хочешь, чтобы семь из десяти дел были сделаны плохо, делай все быстро. Таканобу просунул руку в клетку, схватил ойран за собранные в пучок волосы, вдавил голодным оскалом в прутья и отпилил кинжалом голову, прямо под кружевным воротником из трех зубчатых коричневых полос.

Он перерезал последний кусочек кожи, поднял голову на уровень глаз, несколько мгновений смотрел в слепые глаза, а потом швырнул ее на упавшее тело. Я не отвернулся от этого неприятного зрелища. Путь мести Таканобу, путь, в котором я вызвался его сопровождать, был пройден наполовину.

Скрипнул затвор, и дверь рядом с клеткой приоткрылась. Мы обнажили мечи и вошли в чайный домик. Оружие тех, кто открыл дверь, было сложено на пороге. Внутри было тепло: топилась угольная печка – хибати.

Хозяин со слугой, пригласившие нас внутрь, ответили на вопросы, которые я задал от имени Таканобу. Мы искали господина Асано Фукоэмона, который был частым гостем в этом доме. Хозяин позвал камуро – служанку и ученицу ойран по имени Аист, – та пряталась в стенном шкафу.

Аист, хранившая секреты Белого Сияния, написала адрес. Она рассказала, что господин Фукоэмон был здесь после катастрофы и хотел забрать Белое Сияние с собой, но та отказалась, не желая бросать родителей, и тот, полоснув ее по глазам, вынес бездыханную в клетку, где ойран и скончалась.

– Господа самураи, позвольте угостить вас чаркой вина.

Хозяин накрыл на стол – чашки рыбного бульона, сладкие пирожки – и долго упрашивал поступить к нему на службу, чтобы охранять его. Он видел, как Таканобу расправился с расписными людьми. В глазах слуги, тощего паренька, была мольба. Он был испуган, раздавлен каждым прожитым днем.

Таканобу не притронулся к еде – молча ждал, когда я восстановлю силы, а потом поднялся с циновки и вышел на улицу. Аист уронила лицо в ладони и заплакала, будто вместе с самураем комнату покинула последняя надежда.

Быстро стемнело. Никто не появился, чтобы зажечь уличные фонари.

Мы возвращались в Токио. И только костры, сложенные в полях из мертвых тел, освещали нам путь.

Не буду вдаваться в трудности, с которыми я столкнулся при работе в столичной школе иностранных языков. Учащимся полагалась квартира и казенный стол, что обеспечило колоссальный наплыв желающих, главным образом бедняков из провинции, с жадностью вгрызающихся в сочный плод европейской науки. К тому же сплоченные областные товарищества были весьма заинтересованы в образовании юношей своего круга.

Предоставив рекомендательные письма, я заключил контракт, полный забавных неопределенностей, получил казенную квартиру и щедрое жалованье и занялся просвещением впечатлительных сынов Крайнего Востока. К своим школьным обязанностям я относился аккуратно и ответственно. Япония была заинтересована в русских переводчиках – наши владения соседствовали (не будем забывать и о сахалинской чересполосице).

К моей радости, с середины курса у меня в учениках оказался Таканобу. Угрюмый самурай с широким угловатым лицом, похожим на панцирь краба хэйкэгани, настойчиво бился о скалы русского языка. Вне училища Таканобу стал для меня кусэмоно – человеком, на которого можно положиться во всем. Мы продолжили уроки фехтования. Таканобу учил меня искусному обращению с мечом, учил стремительности, которую не остановит ни одна стена, и решимости, которая выше смерти, – даже с отрубленной головой, уподобляясь мстительному духу, воин способен на последнее действие. Таканобу помог мне в выборе меча и ножен. В наших встречах я находил истинный душевный отдых и источник новых знаний.

Но однажды у Таканобу не осталось ничего, кроме мести.

Вот его история:

Таканобу был вассалом благородного господина Оиси Киевари. Поясной меч – живая душа самурая. Асано Фукоэмон, заносчивый и тщеславный аристократ, затаивший неослабную злобу на Киевари, который обронил в его сторону замечание на приеме у иностранного посла, решил украсть душу Киевари – фамильный меч. Фукоэмон подговорил свою любовницу, и, когда Киевари отдыхал в доме удовольствий, ойран Белое Сияние что-то добавила в его напиток, а после забрала его меч и передала Фукоэмону. Проснувшись, Киевари вышел из чайного дома без меча, и это не могло остаться незамеченным. Киевари не вынес позора и на следующий день взрезал себе живот в месте упокоения своих предков.

Таканобу, который стал ронином, поклялся отомстить за смерть хозяина, убив Фукоэмона и Белое Сияние и вернув меч Киевари. К нему примкнули пять товарищей, остальные вассалы Киевари отказались от мести – подались в торговцы или на службу к другим князьям.

Шесть ронинов стали строить план отмщения. Фукоэмон окружил себя охраной, его шпионы следили за бывшими вассалами Киевари. Чтобы усыпить бдительность Фукоэмона, ронины посещали дома сомнительной репутации, предавались сладострастию и вину. Для всех, кроме меня (Таканобу почтил меня своим доверием), Таканобу превратился в жалкого пьяницу, ведущего беспутную жизнь и достойного лишь презрительных насмешек.

Планы Таканобу и его товарищей расстроила проснувшаяся гора.

В двенадцатую луну шестого года правления Мэйдзи вулкан Фудзияма превратил эту красивую страну в покрытое пеплом кладбище, по которому бродят живые и мертвые.

С последнего извержения, зарубцевавшегося на восточном склоне кратером и натеками лавы, Лотосовый пик молчал почти три столетия. Как и сейчас, небо было отравлено густым дымом, а земля – пеплом. Но острую вершину вновь сковал лед, а обитающие на горе боги заснули. Солнечные лучи скользили по отлогой подошве, растекались огненными бликами, величественные гребни прятались в сизой тени облаков.

А потом гора взорвалась проклятием. И духи вырвались на свободу.

Фудзияма дико взревел, вспыхнул, и спрятанный в недрах огонь, о неспокойном сне которого напоминали частые землетрясения, устремился вверх. Раскаленные обломки и пепел обрушились на Токио и прилегающие префектуры. Ветер разнес пепел по островам, и духи вселились в мертвые тела, как в заброшенные дома.

В какой-то мере легенды говорили правду. В жерле вулкана бурлил эликсир бессмертия. Бессмертия страшного и пустого.

Вершину горы сдуло взрывом. Огромные волны – грязь и камни – смели Великий храм Хонгу Сэнгэн, по милости сегуна владеющий горой Фудзияма, и затянули его в свое разрушительное движение. Шипели щупальца лавы. Вулканический пепел заволок небо, закрыл солнце. День стал неотличим от ночи, на многие версты – ни одного лучика света, только серые снежинки.

Закрывались школы и лавки. Пепел и черная пемза отравили поля. Люди кашляли, задыхались и в первую луну после катастрофы умирали прямо на улицах. Замолкали и падали, будто выкашляв жизнь до последнего сгустка.

А потом поднимались и брели на запах еще живых.

Военные и полицейские агенты учиняли на улицах кровавые расправы. Иногда мертвецы стекались к постам грязными ручьями, рукав к рукаву. Это был ад. Междоусобицы двух состояний плоти.

Так я провел две луны.

Наступил март, но весна не пришла. Из-за холода и ядовитого дождя не расцвели деревья – стояли, растопырив голые черные ветки. Еды было мало, потом еще меньше, потом совсем ничего – нас перестали кормить. Я слышал, как военные говорили о пепле как о злом волшебстве, частички которого теперь внутри каждого. А еще они говорили о покойниках, которых на протяжении десятилетий хоронили в жерле вулкана; высокий офицер с черными бакенбардами назвал синтоистских монахов из Великого храма Хонгу Сэнгэн грязью на ступнях дьявола (если я правильно его понял). В Японии порицали сжигание умерших, их следовало предавать земле. Затем военные куда-то ушли.

Я оставался в школе, изредка выбираясь на улицу – толкал голод. Когда здание окружили мертвецы – куклы из неугомонных костей, мышц и белесой, с пятнами тлена кожи, – я встретил их мечом, но без радости, с которой настоящий воин сталкивается с трудностями. «Больше воды – выше корабль», – повторял я, безуспешно соскабливая решительность со стенок своего разума, омраченного мыслями о скорой смерти.

И после-смерти.

Я забился в узкую глубокую нишу. Лампа осталась в коридоре на полу, и мертвецы затоптали ее. Теперь в темноте светились их тощие ноги, плоские безжизненные глаза; они столпились у ниши, мешая друг другу, щелкая суставами и зубами. Зеленовато-серые пятна. Безумие. Ко мне продралась седая косматая голова – снизу череп, сверху кофейная маска старости; я упер в нее острие меча и закрыл глаза.

Когда открыл, голова мертвого старика уже не висела в воздухе, а лежала у моих ног. Спасший меня человек протягивал руку. Это был Таканобу, исхудавший, бледный, с тусклыми глазами, раненный в шею (тряпица на ней была темной от засохшей крови) и оттого немой.

Но по-прежнему кусэмоно.

Стояло начало весны, третья луна, воздух был прохладным. Мы с нетерпением ждали ночи, чтобы проникнуть в дом Фукоэмона.

Ожидание будто высасывало из меня воздух. Мои руки дрожали, но я помнил слова Таканобу: «Встреча с врагом напоминает беззвездную ночь. Но пребывающий в покое ум озарит тьму лучом лунного света. Побеждай заранее в своих мыслях, чтобы без тени сомнения шагнуть навстречу смерти и проснуться». Я очень скучал по низкому голосу Таканобу, повествующему о законах и правилах бусидо. Борьба с собственным телом и рассудком напоминала сражение среди союзников, которые не следуют за тобой.

Таканобу сидел у костра. Высокий даже сидя, неподвижный. Выпуклые глаза с тяжелыми веками. Повязка на шее – как там его рана? Я предложил поменять повязку, но Таканобу покачал головой.

На пароходе «Нил» Таканобу ежеутренне брился и шлифовал ногти. Это осталось в прошлом. Но не привычка следить за своими мечами. Он чистил их от ржавчины, точил до той остроты, когда меч способен за один удар разрубить мертвые тела двух человек, и полировал.

Когда настал час Крысы, мы выступили.

Дом Фукоэмона стоял в восточном конце квартала Мицумэ. Таканобу пробрался к заднему крыльцу, забросил на крышу веревочную лестницу, к которой заранее прикрепил крючья, и мы попали во двор. Затаились у ворот, скованных деревянными запорами. По всем признакам обитатели дома спали. Но не успели мы помыслить о том, как проникнуть во внутренние покои, раздался громкий свист и застучал барабан – охрана у главных ворот подняла тревогу. Таканобу бросился в сторожку и перебил всех, прежде чем те успели воспользоваться пистолетами и алебардами.

В доме стали зажигаться лампы. Таканобу открыл дверь передней и стремительно вошел. Я шагнул следом. Здесь произошла яростная стычка, во время которой Таканобу отправил на тот свет троих, а четвертому слуге нанес удар в бедро. Слуга защищался, но рана оказалась серьезной, он потерял много крови, и вскоре его глаза закатились.

В маленьком помещении, пропахшем табаком, на меня вывалился нескладный парень с окровавленной перевязанной головой. Я неуклюже махнул мечом. Противник вскрикнул и отшатнулся. Из раны на лбу ручьем лилась кровь, ослепляя, но слуга нацелил кинжал мне в лицо. Я уклонился, лезвие обожгло ухо. Он атаковал во второй раз, но кинжал разрезал воздух. Резким ударом я заставил парня выронить оружие, дважды ударил в грудь, отчего тот завалился через столик на перегородку и стал биться в смертельной агонии. По полу разлетелись курительные трубки, кисеты с табаком, пепельницы и плевательницы.

Тем временем Таканобу продвигался вперед. В следующей комнате я обнаружил двух слуг с разрубленным позвоночником. Я обошел тела, нырнул в щель между раздвижными дверями и увидел, как Таканобу танцует с окровавленными мечами – длинный в правой руке, короткий в левой. Его враги истекали кровью. Ко мне вернулось присутствие духа.

Мы прокладывали путь к задним комнатам. Таканобу был вынужден убивать нападавших, но я видел, что он следит за тем, чтобы не лишить жизни безоружного человека. Все это немного походило на суетную беготню, присущую финалам пьес кегэн.

Убитым мы отсекали головы.

Разъехались сразу несколько дверей – перед нами, справа, слева, – и помещение увеличилось в два или три раза. В ночниках горели фитили. В дальнем конце комнаты находился офицер. Он сделал знак рукой.

Нас одновременно атаковали семеро. Оттеснили, окатили напором, но дрогнули, когда мы зарубили троих. Остальные откровенно побаивались приближаться к Таканобу, по левую руку от которого сражался я. Мой меч вошел в ямку у основания шеи противника, вышел с другой стороны, фонтаном хлынула кровь. Я успел выдернуть оружие до того, как поверженный враг подломит его под себя.