Помоги проекту - поделись книгой:
Но додумать мешает резкий стук в окно.
Гражданка Зосимова И. П. медленно шагнула через порог. Ее нескладная фигура словно бы вытянулась, черные от крови волосы завесили лицо. В крови были и ее руки, тонкие скрюченные руки с растопыренными пальцами-щупальцами. Теперь от мертвой училки и разило не горем, а кровью.
Оперуполномоченный Русанов выставил вперед свои руки; сильные руки, не раз бросавшие через бедро партнеров по спаррингу, без устали молотившие грушу и подтягивавшиеся на перекладине турника; крепкие руки, уже успевшие обезоружить пару грабителей, нокаутировать пару нарков и избить одного ботана за косой взгляд – но это давно, еще в студенческие годы, да и пьян он был тогда. Теперь же эти руки дрожали, тряслись.
Гражданка Зосимова по-птичьи склонила голову набок, рассматривая его. Саня не мог отвести взгляд, не мог даже потянуться за «пээмом». Одеревеневшее тело хотело проснуться – пускай с криком, пускай в обоссанной постели или вообще на полу, – хотело и не могло.
– Я пришла, – негромко проговорила училка. – Слышишь, мальчик? Я пришла.
Язык тоже не желал повиноваться. Оперуполномоченный Русанов захрипел, с губы свесилась нить слюны. Он не знал, не понимал, не представлял, как выпутаться из этого безумного кошмара. Подобной ситуации не рисовали ему ни один устав и ни один учебник.
Зосимова склонила голову на другой бок. Волосы колыхались, как неисправный маятник. На кончиках волос застыла коркой кровь.
– Я пришла, – повторила она тускло, монотонно. – Меня убили, и я пришла.
Саня замотал головой, не в силах оторвать взгляд от скрюченной женской фигуры, твердо стоящей на окоченелых ногах.
– Молчишь? – Голос училки снова упал до шелеста. – Ну хорошо…
Она медленно провела рукой по окровавленным волосам, открывая лицо.
Словно по недоброму волшебству, голос вернулся к Сане, и он судорожно завыл. Левая половина лица Зосимовой почернела, став одним сплошным синяком. Сломанная челюсть, вопреки всем законам анатомии, растянулась в уродливой ухмылке. Остекленевшие глаза смотрели на оперуполномоченного без всякого выражения, и это было страшнее всего.
Изуродованный рот оскалился еще шире, и училка ринулась вперед.
Проходит несколько мгновений – и стук снова повторяется, на сей раз – уже в дверь. Не стук даже – глухие, размеренные удары. Они звучат странно и неуместно на отдаленном фоне новогодних салютов.
– Эт-та еще кого принесло? – приподнимает бровь уже изрядно принявший Кириенко.
Стук не прекращается, долбит внезапную тишину дежурки, словно молот – наковальню.
– Шпана местная охренела, что ли? – в голосе Полуяна – веселое удивление. – Петарды закончились – так решили нервы пощекотать? – Он не спеша поднимается из-за стола. – Ну, щас я им устрою.
Глист не то чтобы страшен в гневе, но терпеть не может, когда мешают расслабляться после трудового дня; случай в шашлычной – тому пример. Следак, осклабившись, поднимается следом – не хочет пропустить бесплатное представление. Саня оглядывается на Худоногова, но майор равнодушно ковыряет в зубах – похоже, он слишком стар для такого дерьма. Санек торопливо идет следом. Внутри снова поднимается фонтан злобы, и ее нужно на кого-то излить. Ибо не хрен молотить в дверь отделения полиции на ночь глядя.
Они идут по коридору, и монотонный, размеренный стук становится громче, ближе. Это не очень-то похоже на шпану, скорее, наркот под герычем или алкаш под неслабой такой мухой, – но какая, в сущности, разница, кого мудохать?
– Ох, и отхватит щас кто-то, – мечтательно тянет Полуян, звякая ключами.
Он распахивает дверь – и вдруг замирает.
За чужими спинами Саньку ничего не видно, но он отчетливо слышит, как из Глиста выходит воздух – точно из проколотого воздушного шара. Будто хотел рявкнуть что-то злое, матерное наверняка, да вдруг весь запал вышел.
– Твою мать… – выдыхает Кириенко и отшатывается назад, да так резко, что врезается бритым затылком Сане в подбородок.
Тут уже и Саня видит, что в дверях, напротив остолбеневшего Глиста, замерла гражданка Зосимова Ирина Петровна, какого-то там года рождения. Голова ее опущена на грудь, безвольно и безжизненно, тонкие плети рук висят вдоль хлипкого, слабого тела. Сане бросается в глаза, что незваная гостья одета как-то слишком легко для ледяного вечернего ветра, чуть ли не в ночнушке какой, но потом он видит кое-что еще и сразу забывает о неуместном наряде.
Во впалой груди училки торчит кухонный нож. Прямо, как пишут в протоколах, в области сердца. Поблекшая ночная рубашка в этом месте темна от крови.
Словно в дурном сне Саня видит, как Зосимова медленно поднимает голову. Лицо ее по-прежнему наполовину закрыто волосами, как у тех жутких баб в японских ужастиках из детства.
Несколько ошалелых секунд проходят в тишине, только ветер в ночи воет, а потом гостья делает шаг. Потом еще один. И еще. Полуян пятится костлявым задом вперед – и куда только его гонор делся? Пятится и Кириенко, судорожно хлопая себя по животу, как будто руку заклинило. Кобуру ищет, понимает Саня. Кобуру, которая осталась там, на столе.
Училка останавливается на середине коридора. Только в этот момент Саня осознает, что она не дышит. Впалая грудь Зосимовой не вздымается ни на миллиметр.
– Я пришла, – негромко говорит училка; голос ее глух, точно глотка забита землей.
Санек вздрагивает, противные льдистые мурашки в один миг охватывают тело. Что происходит?
– Я пришла, – повторяет училка на той же ноте. – Меня убили. И я пришла.
– Ты… ты че, в натуре дохлая? – хрипло выдыхает Полуян. Саня чувствует исходящий от него новый запах – кислый запах пота и страха, вчистую перебивающий аромат курева.
– Я пришла, – как заведенная, откликается Зосимова. И спустя несколько секунд тяжелой, давящей тишины как бы уточняет: – За вашими жизнями.
– Берегись, мля!.. – Слышит Саня не то чужой, не то свой собственный крик, а в следующее мгновение летит на пол. Острая боль отдает в локоть и низ спины. Где-то сзади истошно и вместе с тем сдавленно орут, а прямо перед ним тряпичной куклой оседает Глист, изумленно держащийся за всаженный в живот нож.
Ужас впивается в Санька сотнями ледяных иголок. Он резко поднимается, превозмогая острую боль, – лишь для того, чтобы увидеть, как Зосимова остервенело потрошит еще живого Кириенко. Тот корчится в луже собственной крови и, похоже, кое-чего похуже, вместо лица у него – одна большая рваная рана. Кровавые потеки везде – на дверях, на стенах и даже на потолке.
Матерный крик вырывается из Саниного горла машинально, но и его хватает, чтобы оседлавшая следака училка, как на шарнирах, развернулась вполоборота. Саня будто летит в бездонную пропасть – лицо, или, скорее уж, харя Ирины Петровны измазана в крови, а из оскаленного и странно скошенного рта торчит непонятный ошметок. Только в следующую секунду Саня осознает, что это – откушенный язык.
Санька выворачивает прямо себе же под ноги, он блюет самозабвенно, забыв и не то про живую, не то про три часа как мертвую Машку, и про пацанов в бане со шлюхами, и про инстинкт самосохранения, безвольно вопящий одно только слово: «Беги!». Внутренности словно горят огнем, он сплевывает последнее, отчаянно хватает ртом воздух – и тут же скользит животом прямо по собственной блевотине, лбом в основание стены. Снова острая боль – теперь еще и искры из глаз, – глухо клацают зубы, и во рту сразу становится солоно.
Рядом с ним кулем валится Глист. Он судорожно вцепляется в его брючину, хрипит что-то, кажется «Санек, помоги», но Саня ногой отпихивает его руку и, полуослепший от боли и ужаса, ползет вперед, одержимый желанием оказаться как можно дальше отсюда. Хрип за спиной сменяется утробным рычанием и кошмарным звуком перегрызаемого горла.
В поле зрения Сани оказываются скрюченные ноги в луже крови и груде кишок, и он понимает, что ползет совсем не к спасительному выходу. Ну да по хер, там еще Худой, там еще пистолет Кириенко, там новехонькие евроокна, в конце концов.
По коридору гулким эхом разносятся выстрелы – раз, другой, третий. Кое-как утверждаясь на карачках, Санек видит майора Худоногова. Его лицо искажено не то гневом, не то страхом, жирный побелевший палец давит на курок. Тот глухо щелкает – осечка.
Саня оборачивается и видит, что Зосимова не торопясь поднимается от окровавленного тела Полуяна. Видит сразу три пулевых отверстия – одно в плече и два в груди, как раз над ножевой раной. Тело училки содрогается, когда четвертая пуля входит ей в область печени, но падает она не плашмя, не навзничь, а на четвереньки и глухо, яростно рычит, как изготовившийся к бою дикий зверь.
Худоногов матерясь торопливо перезаряжает «пээм», но училка на четвереньках движется быстрей. Она подсекает майора под ноги, впивается растопыренными пальцами в лицо, а оскаленной пастью – в жирную грудь. Патроны и пистолет летят куда-то в темноту коридора.
Санек слышит истошный визг и понимает, что это визжит он сам. Рассудок требует найти хоть какое-то укрытие, ошалевшее, болящее тело понимает, что до спасительных дверей на улицу уже не доползти. Из последних сил Саня шарахается в ближайшую дверь, в следующее мгновение соображая, что это – туалет. Плевать, лишь бы подальше, подальше, подальше, на хрен, отсюда, лишь бы еще хоть пару минут жизни…
Хрип Худого остается за дверью. Саня несколько раз пытается удержаться на ногах, но всякий раз падает; в охваченном ужасом мозгу – полный хаос из молитв вперемешку с матом. Кровь молотит в виски и струится изо рта – похоже, он неслабо так прикусил язык. Санек вспоминает оставшегося совсем без языка Кириенко и давится истерическим смехом, но тут же торопливо зажимает рот. Училка не слышит, упоенно чавкает в коридоре.
Саня бессильно приваливается к стене – и обрадованно вздрагивает, ощутив твердость пистолета на поясе. Он все-таки его не снял.
Чуть не плача от облегчения, Санек вытаскивает пистолет, трясущимися руками проверяет патроны. Перезаряжать нечем, да и есть ли смысл? Похоже, дохлую тварь пули попросту не берут.
Сердце мечется трусливым зайцем, так и норовит вырваться из груди.
Училка ринулась к нему – снова на четвереньках, как бешеная собака.
Оперуполномоченный Русанов заорал и, скорее машинально, встретил Зосимову ударом ноги. Она с шипением отдернулась, но тут же сграбастала его за голень, рванула на себя. Рефлексы вновь пришли на помощь, и Саня со всей силы саданул училку рукоятью пистолета.
Зосимова с рычанием отпрянула, снова пала на четвереньки. Саня выставил перед собой пистолет, сжав его до боли в ладонях.
– Не лезь, – прохрипел он, задыхаясь. – Пошла на хер, тварь!
Из покоцанной груди училки вырвался гортанный рык, и она снова метнулась вперед. Саню подбросило в воздух и сильно приложило о стену, новая боль обожгла спину и затылок, но не лишила сознания. Краем глаза он заметил быстрое движение, взмах окровавленных волос и из последних сил откатился в сторону. Растопыренные пальцы Зосимовой скребанули по стене, неестественно вывернувшись от удара.
Предупреждая криком резкую боль, оперуполномоченный перекатился через голову и дважды выстрелил наугад. Пули с визгом срикошетили в никуда. Училка замерла у стены напротив, на этот раз стоя, с рукой, чуть отведенной для удара. Показалось – или на ее скрюченных пальцах не ногти, а самые настоящие когти?
Тело трясло от зубов до колен, слезы застилали глаза, а проклятая училка все выжидала, покачиваясь на одном месте, заставляя трястись еще сильнее. Еще секунда-другая – и от Сани, Санька, а по большим праздникам еще и Александра Павловича останется лишь мешок с костями на ужин дохлой гражданке Зосимовой, неуязвимой, точно зомби из боевиков.
Решение пришло мгновенно.
Холодея от спасительной надежды, оперуполномоченный Русанов резко повел стволом «пээма» – одновременно с новым броском мертвой училки. Выстрел прозвучал как-то особенно звонко, а может, это звон в ушах не смолкал.
Гражданка Зосимова Ирина Петровна застыла в атакующей позе, словно не веря, что ее уязвимое место наконец обнаружено. Секунда-другая – и, обмякнув, ее тело повалилось у ног оперуполномоченного. Пулевое отверстие во лбу подвело окончательный итог ее прижизненным и посмертным мучениям.
Саня очень медленно поднялся, опираясь о стену ноющей спиной. Всхлипывая, спустил курок еще трижды. Затылок училки превратился в развороченное месиво; больше она не шевелилась.
И почти сразу же часы в кабинете старшего дежурного пробили двенадцать раз.
Ночь черна совсем не по-новогоднему, салюты подсвечивают ее как-то жидко, слабо. Да и народу на улицах маловато – видать, ветер разогнал.
Саня бежит, шатаясь, периодически сплевывая не унимающуюся кровь. Озирается затравленным волком. Никто за ним не гонится, не преследует по пятам, даже редкие, очень редкие прохожие взглядами не особо провожают. Подстегивает лишь одна мысль, одна простая мысль: бежать! Рвать когти из города и как можно скорее.
Саня неглуп, он знает, что утром в дежурке обнаружат праздничную расчлененку. Обнаружат – и очень быстро вычислят, чьего трупа на месте происшествия нет. Роль главного подозреваемого – ни разу не предел мечтаний, ведь ни один следак в зомби-училку не поверит. Если даже экспертиза подтвердит – все едино: быть делу засекреченным, а ему – в дурке на ПМЖ. Поехал крышей на службе, вот и устроил бойню – старо, как сам уголовный розыск. Что взять с психованного?
Нет уж, думает Саня, идите лесом, граждане начальнички.
Его до сих пор колотит, но при этом план действий на удивление четок. Разряженный пистолет он вышвырнул в первый попавшийся открытый люк. Туда же – и симку телефона, чтоб не пробили местонахождение, а то мало ли. Вот теперь можно и бежать на вокзал, на первый же ночной поезд – и дальше, дальше. Затеряться, исчезнуть, схорониться где-нибудь в отдаленной перди. Забухать на месяц-другой, душевное равновесие восстановить. А потом… Хрен его знает, что потом, сейчас бы успеть…
Что за херь случилась еще каких-то полчаса назад? Как умудрилась ожить после ножевого сраная училка? Оторвала ли она своему мужу-инвалиду башку заодно с яйцами? Саня не знает да и не хочет знать. Главное сейчас – вовремя смыться и забыть, забыть на хрен всю эту полицейскую «романтику». Они все там сдохли, а он – нет, и это, мать его, главное.
С неба снова крапает колючее нечто, но вот она, родная полупустая хрущевка. Скорей в квартиру, хлопнуть стопарь, благо бутылка припасена, а там и дождевик можно захватить, главное, паспорт не забыть и зарплату за месяц выгрести.
Саня последний раз оглядывается на пустынную улицу и ныряет во тьму подъезда.
– Я умер, сынок, – шепчет ему тьма.
Ноги делаются ватными, неживыми. Дыхание останавливается. Из тьмы ему навстречу медленно, хромая, появляется давешний бомж. Уже мертвый бомж – мраморно-белое лицо, закатившиеся белки глаз, заледеневшие в бороде кровавые слюни.
– Умер я, – шепчет старик, протягивая к Саньку руки. – И пришел, сынок. Пришел. Слышишь?
Саня отшатывается, упираясь в подъездную дверь. Спину снова пронзает боль. Проклятая дверь внезапно не поддается.
Бомж надвигается, топырит черные от въевшейся грязи пальцы.
– Умер я. Умер, сынок. Отдай жизнь. Холодно…
Санек наваливается на дверь всем телом, но она не поддается, а силы в израненном теле – как у младенца, если не меньше.
– Умер я. Отдай. Холодно…
Оскал старика – совсем близко. Саня кричит, но крик его тонет в новых взрывах салютов где-то неподалеку. Гремят фейерверки, бахают петарды, яркие всполохи озаряют черную, совсем не праздничную ночь, и злой, колючий ветер разносит ликующий шум салютов над безлюдным городом.
Дмитрий Костюкевич
Путь мертвеца
Фиолетово-черные пальцы вцепились в борт, лодка перевернулась, и мы, я и Ёсида Таканобу, оказались в холодной воде.
Будто окунулись в глубокую закраину. Мне удалось сохранить самообладание, но мгновения, проведенные под водой, показались длинными, как время между двумя лунами.
На меня медленно плыла женщина, которая была давным-давно мертва. Ее лицо потемнело и разбухло, наплывы рыхлой плоти скрыли незрячие глаза. На макушке колыхался лоскут сорванной кожи, плавно и вяло, и точно так же двигались жидкие седые пряди и руки женщины. Она словно спала на дне реки и во сне тянулась ко мне.
Я вынырнул, жадно хватая ртом смрадный воздух. Лодка – утлое суденышко, которое Таканобу нашел в зарослях осоки – оказалась справа, в паре гребков, и пока я решал: плыть к ней или к берегу, мертвец схватил меня за ногу и утянул под воду.
Их было трое. Женщина, которая больно сжимала мою лодыжку, и два мальчика немного позади и ниже в водной толще. Трудно было понять, сколько им лет; думаю, не больше десяти. Мертвые дети не приближались, впрочем, как и мертвая женщина – она висела между мной и дном, запутавшись в водорослях. Длины водорослей хватило, чтобы женщина смогла дотянуться до лодки в определенном месте реки, но, выныривая, я отплыл, и теперь она пыталась подтащить меня к своему черному оскаленному лицу с изорванными губами.
Я не видел ног мальчиков, но был уверен, что их прочно прихватили водоросли. Зеленые ленты извивались вокруг меня – я боялся увязнуть, пропасть. Мальчики тянулись ко мне; у того, что поменьше, из правой руки торчал обломок кости. Они тянули руки, и волнистая кожа ладошек, вздувшиеся, слипающиеся пальчики казались перепончатыми, лягушачьими – словно на дне барахтались каппы, японские водяные, принявшие облик мальчиков. Длинные волосы паутинистым коконом покрывали сморщенные лица. Долгие дни и луны они не знали иной нежности, кроме грубой ласки непрерывного течения.
Я дернулся, стараясь вырваться из хватки – холодной реки, холодных пальцев. Вверху плескалось пятно серого цвета. Тонуло не только тело, но и душа, меня тащили вниз тысячи рук-мыслей. Я безуспешно бился в воде. Рука наткнулась на меч, и я, задыхаясь, схватился за рукоять. Меч застрял в ножнах. Из моего горла вырвалась стая пузырей, и тут из шеи женщины высунулось острие меча, повернулось в ране, мягко поплыло влево, остановилось, когда лезвие наткнулось на позвоночный столб. Я увидел Таканобу, он выплыл из поднявшейся мути, схватил женщину сзади за кусок скальпа и отрезал ей голову.
Я рванулся из воды наверх, чтобы не потерять сознание, и не видел остального. Но легко мог догадаться по трем всплывшим головам. Трем поплавкам из плоти.
Я выбрался на берег и долго стоял на коленях, борясь с тошнотой и дрожью. Слышал, как выныривает Таканобу, как выходит из воды. Когда я обернулся, мой друг затягивал на шее повязку, которая прикрывала рану, лишившую его голоса. Оба меча, длинный и короткий, низко висели на двойном поясе.
Я поднялся на ноги и поблагодарил Таканобу поклоном. Затем посмотрел на голову мальчика, которую прибило к берегу, и отвернулся. Несколько минут назад он смотрел на меня сквозь холодную воду своими слюдянистыми глазами. Я называю это
Мои колени тряслись, лодыжка болела.
Вытоптанный участок берега был залит кровью. Дальше лежал вулканический пепел. Слой пепла покрывал все: дороги, леса, поля, дома, сады и палисадники.
Мы выжали одежду, перекусили размокшей пастилой из тертого гороха и продолжили путь.
В лесу токийской окраины стояла страшная тишина. Молчал угуису, японский соловей, не радовался весне. Справа тянулась узкая линия деревенек.
Лес кончился, пустынная дорога пошла через поле, которое уже не возделают и не засеют рисом, не в этом году; шахматную правильность участков скрыл пепел. Повсюду лежали тела, обезглавленные или пробитые кольями. Теперь здесь ужасно воняло не городской канализацией, содержимое которой крестьяне вывозили и разбрасывали по рядкам, а гниющей плотью. Я закрывал нос платком. Таканобу словно и не замечал невыносимого запаха. Пепел и зловоние осквернили пейзаж – серые деревья, холмы, горы, затуманенные грязным небом. Только пушистый бамбук по-прежнему грациозно склонялся на ветру. Зацветут ли дикие камелии, вишневые и сливовые деревья?
Поделиться книгой: