Помоги проекту - поделись книгой:
Офицер, сидя на толстой циновке, руководил оставшимися солдатами. Скрежетал зубами и кричал:
– Нападайте, ну же! Что с вами, жалкие недоумки?! Их всего двое, но они отбросили вас назад! Сражайтесь за своего господина, умрите за него!
Скуластая голова офицера крепко сидела на мускулистой шее. Темно-синие штаны охватывали статные ноги. Офицер бесшумно поднялся и обнажил меч. Гордая осанка. Белое от ярости лицо. Запавшие глаза – налитые кровью щели. Он смотрел, как Таканобу убивает последнего солдата, а потом набросился на него с кровожадным ликованием.
Я слышал, как вздохнули и смолкли клинки. Я был уверен, что Таканобу смертельно ранил офицера, но тот навалился на него. Они покатились. Вскочили, закружили по комнате с переплетенными руками. Из горла офицера рвалось звериное рычание.
Таканобу развернул противника спиной к себе, согнул назад и сломал. Он действовал безупречно. В конце концов офицер перестал подергиваться.
Таканобу поднял мечи.
Личные покои Фукоэмона охраняли двое воинов, решительные и искусные во владении мечом. Они набросились на нас со всей благородной яростью, которая присуща верному слуге, желающему умереть за своего господина, и даже какое-то время держали на расстоянии. Но мастерство Таканобу взяло верх, и они постепенно начали отступать. Один уперся спиной в раздвижную дверь, продавил ее, другой споткнулся и упал на татами – я ударил его мечом в ногу, а после отправил в мир иной. Тем временем Таканобу расправился со своим противником. Свалил с ног, прижал к полу и обезглавил. Таканобу не имел себе равных.
Сражение было окончено. Таканобу не выказывал никаких признаков усталости. Я же был изможден, тело болело от порезов и ран.
Кроме убитых слуг, в спальне Фукоэмона никого не было. Мы обыскали дом, но нашли только плачущих женщин и детей.
Вернувшись в личные покои Фукоэмона, я дотронулся до постели – она была теплой. Я сказал об этом Таканобу. Мы еще раз обыскали комнату. В токонома, стенной нише, висела картина. Над картиной, на полке для мечей, лежал фамильный меч господина Киевари, работы мастера Мурамасы. Под картиной оказалась большая дыра в стене. Таканобу влез в отверстие, я следом. Так мы попали во внутренний дворик с сараем для дров.
По дворику бродил мертвец. Его заарканили веревками и оставили как сторожевого пса. В свете луны было видно, что он обнажен и покрыт татуировками. Расписной мертвец. На бледном теле рисунки проступили особенно ярко, выпукло, а там, где расползлась кожа, виднелись сухие частички краски. Я принял устойчивое положение и, решительно рубанув, наполовину рассек черную шею. Челюсти мертвеца клацнули рядом с моей рукой, и я сразил его вторым ударом.
Я не переставал удивляться, почему все еще жив. Осознание того, что я не убежал, не предал Таканобу своей трусостью, удваивало мои силы.
Из темноты выбрел кто-то большой, вроде белогрудого медведя. Надвигался, раскинув руки и перебирая раздутыми нижними конечностями. Мы отступили к дыре, веревка натянулась, и существо содрогнулось, пошло кругом. Я всмотрелся в полумрак с налетом лунного света. Мертвый сумотори шумел на привязи, все волосы на его теле были выжжены, мясистые руки шарили в пустоте. Сумотори завыл.
Меч Таканобу прервал этот вой.
В дальнем конце сарая был кто-то еще.
Таканобу вошел первым, чтобы проверить, и на него накинулись три воина – двое размахивали мечами, третий был вооружен копьем. Я подоспел на помощь, и вдвоем мы сдержали натиск, а потом перешли в наступление. Таканобу убил воина с копьем, ранил в плечо высокого мечника. Я бился с третьим.
Я был так увлечен сражением, что не заметил, как от темноты за нашими спинами отделилась черная фигура, обнажила свой меч и взмахнула им. Над плечами Таканобу мелькнуло лезвие. Я поразил нападавшего слугу мечом в грудь и обернулся.
Таканобу, который расправился с раненым мечником, сделал шаг вперед и остановился. Его голова, отделенная от тела одним ударом, упала на грудь и осталась висеть на полоске кожи.
Я издал тяжелый вздох.
Человек в черном атласном кимоно воспользовался моей растерянностью и ранил меня в плечо. Я выронил меч и, зажимая рану, отступил. Но лишь для того, чтобы избежать нового удара. Я собирался броситься на того, кто убил Таканобу, и перегрызть ему горло.
Помню, как спросил Таканобу, что такое настоящая смелость. После урока владения мечом, измотанный, мокрый до нитки, но довольный собой. Он ответил:
– Если сломан клинок, ты задушишь врага голыми руками. Если отсечены руки, вдавишь его в землю плечами. Если отрублены плечи, разорвешь шею противника зубами. Это и есть настоящая смелость.
Человек в черном рассмеялся и занес меч над моей головой.
Я не стал зажмуриваться, чтобы встретить смерть с открытыми глазами, и увидел, как обезглавленный Таканобу шагает к человеку в черном и наносит смертельный удар.
Отрубленная голова врага отлетела к поленнице и покатилась по полу. В наступившей тишине пульсировала кровь, с шипением вырывалась из рухнувшего тела.
Таканобу опустился на колени и завалился назад. Его голова, по-прежнему скрепленная с телом полоской кожи, откинулась, словно в попытке встать на место.
Мой друг принял смерть.
Он был крепок духом, этот безупречный воин, и он не умер сразу, как только ему отсекли голову. Успел спасти меня.
Таканобу говорил, что плохих времен не бывает.
Я не верил в это ни тогда ни сейчас.
Схватив голову его убийцы за черную косичку, я вынес ее под свет фонаря. Внимательно всмотрелся в застывшее удивленное лицо и признал Фукоэмона. Шрам через правую щеку, о котором рассказывал Таканобу, не оставлял сомнений. Господин Киевари был отмщен, а мой друг завершил свой достойный уважения путь.
Я обратился к мертвой голове:
– Я друг Ёсида Таканобу, бывшего вассала Оиси Киевари. В прошлом году ты украл меч господина Киевари, унизив его за ничего не значащие слова и вынудив к совершению харакири. Сегодня я пришел в твой дом, чтобы помочь Таканобу отдать долг верного слуги…
Глаза Фукоэмона распахнулись мутной синевой, мясистые губы расплющились, обнажая в оскале зубы. Такое иногда случается. Отрубленные головы просыпаются на несколько минут. Я бросил голову на землю (глаза моргали, язык загребал мелкие камни), наступил на нее и проткнул тем самым клинком, который некогда выкрала у Киевари ойран Белое Сияние.
– Я отнесу твою голову на могилу господина Киевари, как хотел Таканобу. Сделаю подношение духу его господина.
У меня не было уважения к высокому сану Фукоэмона, я не собирался обращаться к этому подлому человеку «ваша светлость», как сделал бы Таканобу, если бы был жив и сохранил голос.
Я вернулся в сарай и с почтением вынес во двор тело Таканобу.
Все это время меня что-то смущало, и вот я понял причину. Из тела Таканобу, из разрубленной шеи, не текла кровь. На выбритом лбу проступали темные пятна гнили, которые я принимал за кровоподтеки. Срез шеи был темным и сухим, под ним зияла старая рана, которую Таканобу все это время прикрывал повязкой, – глубокая, гнилая… смертельная…
Этого не могло быть!
Я сел на землю рядом с головой Таканобу, чтобы дать себе время подумать, и постепенно мои мысли перестали метаться.
Таканобу был мертв, когда спас меня в школе, когда безмолвно попросил сопровождать его в последнем пути. Его кодекс, философия и упорство позволили ему остаться верным человечности.
Он не мог провалиться в ад или подняться в рай, не доведя до конца дело отмщения. Не знаю, чего ему стоило не превратиться в
Как-то раз Таканобу сказал: «Даже будучи болен самой серьезной болезнью, самурай может прожить еще несколько дней». А еще я прочитал в библиотеке токийской школы: «Возвращение с того света или спасение из ада живых существ возможно лишь тогда, когда есть смелость».
Путь самурая теперь у меня в голове. Подарок Таканобу. Надеюсь, он поможет мне отыскать еще один путь – путь домой.
Я нашел носилки, которые употреблялись высшим сословием для горных экскурсий, и осторожно уложил Таканобу на плетенку. Голову самурая удерживал лоскут кожи. Я перетянул шею полосками ткани. Голову Фукоэмона положил в мешок. Тащить носилки пришлось за бамбуковый шест.
В саду я наткнулся на юношу с коротко стриженными волосами и большим равнодушным ртом. Сидя на кожаном покрытии, развернутом внутри оградки из штакетника, слуга Асано Фукоэмона готовился к харакири. Он обнажился до талии, подоткнул рукава кимоно под колени, взял кинжал и без раздумий глубоко вонзил его в живот. Он не поднял глаза, когда я прошел мимо, глядя на него. Юноша повел лезвие вправо, повернул, продлил рану вверх. Даже после всего, что я видел, на меня накатила тошнота. Бледное утонченное лицо дрогнуло, на нем появилось болезненное выражение. Юноша вырвал кинжал и склонил голову, словно подставляя шею под меч. Кровь лилась на покрытие. Я потащил Таканобу дальше, но у ворот опустил носилки, вернулся назад и отрубил юноше голову. Мною двигало не желание избавить его от страданий, а предусмотрительность – испустив последнюю каплю жизни, юноша превратился бы в опасного преследователя; я же был обременен скорбной ношей.
До монастыря добрался на рассвете. Я ждал погони, нападения ронинов Фукоэмона, но за мной шли только мертвецы.
В окровавленной одежде, с кровью на руках и оружии, я постучал в высокие ворота. Небо над холмом очистилось от серого налета. Здесь почти не было пепла, здесь цвели папоротники, тянулись к солнцу парковые сосны и ели. Это вселяло надежду.
Ворота открыл настоятель. В монастыре жили люди.
Монахи и служители святилищ приветствовали меня робкими улыбками. Одухотворенные статуи смотрели твердо и мудро. Я попал в чистый городок из аккуратных домиков и храмов. Колонны главного храма возвышались над городком, как две ноги красного слона; на китайской черепичной крыше сидел монах и, держа ладони козырьком над глазами, смотрел вдаль. Каменные ступени подняли меня в открытый зал, деревянные ступени спустили во внутренний дворик. Я снял обувь. Приподнял носилки.
Глубоко и низко зазвучал колокол. Созывал мертвых, вдохновлял живых.
Настоятель проводил меня к могиле господина Киевари.
Я стоял у колодца, воду которого не отравил пепел, и смотрел на резную пагоду. На водоем – по водной поверхности бежала легкая рябь. Курились благовония для успокоения духов. Перед чашей с жертвенной водой приглушенно молился монах.
Я омыл голову Таканобу и похоронил рядом с его господином. Голову Фукоэмона возложил перед могилами в качестве подношения. Я попросил настоятеля молиться о душе храброго воина и верного вассала, которого на пути справедливости не смогла остановить даже смерть. «Он не мог остаться под одним солнцем с врагом своего хозяина», – сказал я, и настоятель кивнул.
На могиле Киевари я оставил его фамильный меч, на могиле Таканобу – письмо.
Меня переполняла печаль и большое чувство к этому храброму воину и верному другу. Я склонил голову и растворился в запахах миниатюрного сада с папоротниками и карликовыми деревьями, пропал в винных парах прошлого. А потом, когда высохли слезы, развернулся и пошел по гравийной дорожке, храня Таканобу в своем сердце, как выброшенная на берег рыба хранит воспоминание о воде.
Так заканчивается мой рассказ о мести Ёсида Таканобу.
Кромку залива освещали костры, на кораблях горели факелы. Ветра не было, и огни напоминали спокойное пламя свечей, расставленных вокруг черного плоского алтарного камня, – таким виделось море с горной террасы.
Я спустился к воде – тихой, как лесное озеро. Выход к берегу преграждали длинные заостренные палки, торчащие из земли щучьими зубами. В широких просветах дежурили вооруженные люди. За кольями гарцевал на жеребце старый самурай в огромной бамбуковой шляпе, повязанной под подбородком золотыми шнурками. На перевязи висел длинный меч, в свете костра клинок горел оранжевым. Всадник привстал на стременах, нагнулся над лукой, дернул поводья, и жеребец поднялся на дыбы: взмахнул гривой, взбил прибрежный песок. Над седлом взметнулись алые кисти.
– Живой? – только и спросил старый самурай.
Меня пропустили.
В монастыре я провел неделю: залечивал раны, полученные в доме Фукоэмона (не хотел, чтобы в них завелась гниль), помогал монахам укреплять внешние стены. После трудов меня всегда ждал бульон и рисовый хлеб.
В бухте стояла дюжина кораблей, но почти все виделись мне бесполезными суденышками. Дело в том, что японские джонки – крутобокие, одномачтовые, с высокой кормой и выступающим над водой рулем – не годятся для дальних плаваний. Эти «древнегреческие галеры» строились одного размера и вида: мало было отвадить иноземцев от японских берегов, следовало отбить у самих японцев тягу к морским подвигам. Джонки хорошо справлялись с последней задачей – далеко не уплывешь. На коротких мачтах висели широкие серо-рыжие паруса. «Император – корабль, подданные – вода». Нет, не джонку подразумевала народная мудрость.
Меня привлек британский пароход с русским именем «Анна». Я увидел в этом добрый знак. Неуклюже-широкий корабль разводил пары. Капитан с готовностью взял меня на борт – команде не хватало рук, несколько матросов не вернулись из города.
– Пыхтим в Ливерпуль. – Маленькие глазки капитана сверкали, ногти скоблили черную щетину. – И задери нас морской черт, если там тоже творятся…
Капитан был большой, как медведь. Он сорвал с головы фуражку с потемневшими галунами и тяжело направился к нижней палубе; громадные ноги торчали из громадных сапог.
Мы отплыли через час. Я стоял на носу корабля, погруженный взглядом в темную поверхность воды, и мне привиделись руки мертвой женщины и руки мертвых мальчиков.
Поперечное течение отпустило пароход, и оконечность острова стала отдаляться. Угловатые очертания скал и округлость холмов скрылись в черном киселе облаков. Подул свежий ветер, красный холодный свет прорезал горизонт, и мы устремились к нему в сгустившейся мутной дымке. Ветер усилился, поднялась несносная зыбь. Нас ждало тяжелое, как поступь капитана, путешествие. На лице рулевого отражалось соленое буйство волн.
Старый пароход со старой машиной постоянно требовал людского пота и крови. На корабле не было пассажиров – все были матросами, беглецами и унылыми мечтателями.
В Индийском океане мы выдержали трехдневную бурю. Винт лишился лопасти, а сломанный руль заменили пустыми бочками. Пароход натужно двигался вперед, кряхтел и трещал, без толку кидался из стороны в сторону. Сопела косая труба, вся в коросте морской соли. Термометр лопнул, ржавая стрелка барометра стояла на месте. Волны разбили в щепу единственную шлюпку, ее не срезали с высокого крюка и бросили за борт.
Пароходной топке скармливали уголь и сухие человеческие тела. Руки, ноги, туловища. Я слышал, что так поступали с египетскими мумиями, купленными на каирских рынках. Но эти останки не были древними, не были даже в достаточной степени просушены на кострах.
Вокруг – чужая, холодная, безотрадная вода.
Перед моими глазами – Великий Путь. Я двигаюсь к цели маленькими шажками, как стальная заготовка постепенно становится острым лезвием. Таканобу не умер – его голос внутри меня. Мой незримый друг и защитник. В Индийском океане я рассказываю матросам о Пути самурая. Их уши должны слышать об этом, даже если по своей малости матросы еще не могут этого понять.
Таканобу, знаю, твой благородный дух слышит меня. Надеюсь, ты поможешь принять верное решение, если перед носом корабля возникнет европейский берег и если я пойму, что… надежды нет.
Мы двигаемся в котле с черной клокочущей массой, над которой поднимается густой туман. Я слышу крики матросов, которые управляют пароходом, оттягивая и притягивая к борту пустые бочки, и думаю о вечном волнении и негостеприимности японских берегов, которые мы давно оставили за кормой. Быть может, эта изолированность, эта неудобность – шанс для остального мира, и нам не стоит нести проклятие через моря и океаны.
Может, будет лучше, если мы собьемся с курса, потеряемся в неизвестных широтах или закончим путь в красной пене прибрежных скал.
Матросы… они кричат: «Земля!»…
Александр Матюхин
Сутки через двое
Я властитель троллейбусного маршрута номер семьдесят шесть. Никто не проедет «зайцем», ни одна старушка не устроит скандал, ни один мошенник не вытащит кошелек из кармана зазевавшегося простака. Только не в мою смену. Пассажиры у меня в руках.
– Граждане! – говорю хорошо поставленным голосом. – Передаем за проезд, не ленимся! Женщина, зашла в заднюю дверь, я же вас вижу, не прячьтесь, красавица!
Приятно, когда люди поворачиваются на мой зов и протягивают карточки, монетки или мятые купюры. Никто не уйдет обиженным.
Я прокладываю маршрут от носа салона до хвоста, как ледокол, раздвигаю локтями строптивые льдины. Человеческие тела расступаются, а я собираю за проезд, выхватываю взглядом незнакомые лица, отрываю билетики, прислоняю валидатор к карточкам. Движения механические, отточенные за двадцать пять лет стажа.
– Мужчина, – говорю, – поменьше не найдется? Ну имейте совесть? Пихать пятитысячную пожилому человеку.
Салон смеется. В мою смену все всегда смеются до поры до времени. Люблю их всех, пассажиров, молодых и старых, дерзких и молчаливых, контркультурных, серых, разных.
Любовь моя такая же – до поры до времени, но с самого начала маршрута, когда троллейбус выезжает из депо в пять ноль девять утра, я наполнен любовью.
Кондиционеров нет, открыты окна, горячий летний ветер гуляет, высушивая пот на затылках, забираясь под юбки и в рукава рубашек. Сразу за Колхозным рынком народ редеет, я присаживаюсь на место кондуктора и быстро свожу таблицы в тетради смены. Хочется курить. Иногда позволяю себе подымить на переезде, пока ждем проезжающую электричку. Но до переезда еще двадцать минут езды.
– Вам на Садовой, – говорю пожилой даме и улыбаюсь. – Это через две остановки, не пропустите.
Следующая за Садовой – остановка «Университет». Там в последний раз видели живыми моих жену и дочь в далеком девяносто третьем. Они не дождались троллейбуса и поехали на попутке.
Чуть дальше остановка – «Парк Победы», место, где через четыре дня после пропажи нашли сгоревшие и закопанные тела.
Потом троллейбус заезжает в депо и продолжает путь, чтобы через пятнадцать минут проехать кладбище, где покоилась моя семья.
А за кладбищем – какая ирония! – через остановку растягивается забор с колючей проволокой, местная тюрьма, в которой сидел Валентин Маркович Беседин, двадцати трех лет на момент преступления, не женат, задерживаемый многократно за мелкие нарушения закона. Убийца.
У троллейбуса номер семьдесят шесть прекрасный маршрут. Он не позволяет забыть о трагедии, подпитывает мою злость, оставляя ее острой как бритва.
Поделиться книгой: