Помоги проекту - поделись книгой:
Но Барбара хранила молчание за все той же загадочной улыбкой.
Бывали вечера, когда я настаивал, что она должна в кои-то веки пренебречь друзьями из Южной Африки и поужинать со мной. Неохотно она соглашалась, зато брала реванш за ужином, мстительно рассказывая мне о том, с какими веселыми мужчинами крутила любовь раньше.
Однажды вечером после того как не подействовали никакие мои уговоры, мольбы, увещевания, и Барбара отправилась ужинать с ночевкой к тете Фибе в Голдерс-Грин, я установил наблюдение за квартирой на Риджент-сквер. Было сыро и холодно. С девяти часов и до полуночи я патрулировал улицу напротив дома, где она жила. Проходя по площади, я стучал наконечником своей трости по прутьям металлической ограды располагавшегося в центре нее сквера. Этот треск гармонировал с моими мыслями. С набрякших сыростью веток деревьев порой срывались на меня крупные капли дождевой воды. В тот вечер я отмахал не менее двенадцати миль.
За три часа мне удалось обдумать многое. Вспомнился всполох костра и юное лицо, сиявшее в темноте. Я размышлял о своей детской влюбленности и о том, как увидел это лицо снова, как оно вдохновило уже совсем другую любовь в зрелом мужчине. Думал о поцелуях, ласках и любовном шепоте в темноте. О сирийце, его черных бровях и серебряном монокле, маслянистой смуглой коже, лоснившейся даже сквозь слой пудры, и о комочках пудры, скатывавшихся снежинками в щетинистой бороде. Вероятно, Барбара находилась сейчас с ним. Монна Ванна и Монна Биче: «Любовь не так чиста и абстрактна, как считают те, у кого нет другой любовницы, кроме музы». Реальность разрушает ложь, созданную воображением. А в Барбаре заключена правда, размышлял я, как правда то, что ей нравится мужчина с серебряным моноклем, я сам спал с ней, как скорее всего она спала и с ним тоже.
Истина заключена и в том, что мужчины жестоки и глупы. Они сами причиняют себе страдания, позволяя отправить себя на заклание женщинам-пастушкам, которые глупее их самих. Я размышлял о своей одержимости идеалом всеобщей справедливости, о желании, чтобы каждому дали свободу, время для отдыха и образование, и тогда населяющие землю человеческие существа станут вести разумный образ жизни. Но какой смысл в свободном времени, если его целиком посвящать прослушиванию репортажей или походам на футбольные матчи? Зачем свобода, когда люди готовы снова добровольно отдаться в рабство политиканам вроде тех, кто правит миром сейчас? К чему образование, если грамотные люди читают только вечерние газеты и дешевые журнальчики? И вообще будущее… Светлое будущее, которое будет предположительно отличаться от прошлого хотя бы материальным изобилием при духовном единообразии, которое действительно в чем-то станет лучше дня сегодняшнего… Какое отношение оно имеет ко мне лично? Никакого.
Мою медитацию прервал полицейский. Он подошел ко мне, вежливо приложил руку к шлему и спросил, чем я тут занимаюсь.
– Я наблюдаю, как вы ходите взад-вперед уже битый час, – сказал он.
Мне пришлось дать ему полкроны и объяснить, что я дожидаюсь одну леди. Полисмен тихо рассмеялся. Я рассмеялся тоже. В самом деле, чем плоха шутка? Когда он удалился, я продолжил свою прогулку по замкнутому кругу.
И еще эта война, подумал я. Была ли хотя бы малейшая возможность, что победа в ней принесет положительные плоды? Война, чтобы покончить с войнами! На сей раз аргумент подействовал. Его сопроводили таким пинком под задницы всем, какого еще свет не видывал. Но сработает ли он в следующий раз так же эффективно, как прочие оправдания для войн, известные из истории?
И все же люди смелы, думал я, терпеливы, добры, готовы к самопожертвованию. Но противоречие заключается в том, что в добре и зле они не хозяева себе. Они просто вынуждены совершать те или иные поступки. Прости их, ибо не ведают, что творят. Все уходит корнями в величайшую, первобытную, животную тупость. Вот самые верные из реалий этого мира – глупость и всеобщее неведение.
А те, кто ведает и не глуп – они являются лишь редкими исключениями, великая реальность их просто не берет в расчет, как раз они-то и ложны подобно идеальной любви, мечтам о будущем, вере во всеобщую справедливость. И жить, следуя морали их сочинений, означает жить в мире ярком, но исполненном фальши, в стороне от реальности. Это тоже форма эскапизма. А эскапизм, бегство – проявления трусости. Находить утешение в том, что не имеет значения для подлинного мира – тоже чистой воды глупость.
И мои собственные таланты, как они реализуются на практике, тоже не имеют значения. То есть искусство, на службу которому я их поставил, представляет собой одну из форм ложного самоутешения. Марсианину написание фраз, состоящих из созвучных слов, расставленных через определенные интервалы, показалось бы таким же никчемным и странным занятием, как закупки касторового масла для смазки деталей машин, предназначенных для разрушения.
Я припомнил строчки, сочиненные для Барбары, – веселые и легковесно влюбленные строчки, родившиеся у меня во время последней эпидемии всеобщего страха перед воздушными налетами. Сейчас они зазвенели у меня в голове:
Я повторял эти нехитрые стишки, когда на пустынную площадь выехало такси, прокатилось вдоль тротуара и остановилось напротив дома, где жила Барбара. При тусклом свете уличного фонаря я видел, как из машины вышли двое, мужчина и женщина. Мужской силуэт переместился вперед и, опершись на руку, начал отсчитывать деньги по светящемуся в кабине счетчику. В узком луче сверкнуло серебро монокля. Звякнули монеты, такси уехало. Обе фигуры поднялись по ступенькам, дверь открылась, и они исчезли в доме.
Я поплелся прочь, повторяя грязные и оскорбительные слова о женщинах, какие только были мне известны. Но над всеми остальными чувствами, как ни странно, преобладало облегчение. Меня радовала мысль, что все закончилось, прояснилось раз и навсегда.
– Спокойной ночи, сэр, – произнес дружелюбный полицейский, и мне показалось, будто в его голосе прозвучала насмешка.
В следующие четыре дня я не подавал никаких признаков жизни. Но при этом каждый день ожидал, что Барбара напишет или позвонит, поинтересуется, куда я запропастился. Но она не сделала ни единой попытки. И мое облегчение внезапно обратилось в глубочайшую тоску. На пятый день, направившись пообедать, я встретил ее во дворе. О моем беспрецедентно затянувшемся отсутствии она даже не упомянула. Я же не смог вымолвить ни одного из тех полных горечи слов, которые заготовил на случай неожиданной встречи. Вместо этого я пригласил Барбару пообедать со мной, причем мне пришлось уговаривать ее. Но она твердо отказалась, заявив, что ее ждет гость из Южной Африки.
– Тогда, может, поужинаем? – умоляюще спросил я, испытав очередное унижение. Зайти дальше было уже просто невозможно. Но я бы отдал все, только бы вернуть ее расположение.
Барбара покачала головой.
– Жаль, но ничего не выйдет, – сказала она. – У меня на очереди этот невыносимый мистер Гобл…
Глава VI
Вот, значит, каких фантомов заставила плясать на поверхности Тирренского моря моя краткая декламация. Они вовремя напомнили мне, что я в отпуске, пейзаж, посреди которого я плаваю, едва ли отличается от иллюзии, а свою реальную, настоящую жизнь одиннадцать месяцев в году я провожу между Гогз-Кортом и пансионом мисс Каррутерс. Я был демократически настроенным англичанином, к тому же лондонцем, жившим в эпоху, когда «Дейли мейл» расходилась каждое утро тиражом в два миллиона экземпляров. Значит, я не имел никаких прав на такое количество солнечного света, на теплое и ласковое море, на острые вершины гор, на облака и необъятную синеву неба. Я не имел права на Шелли, а будучи истинным демократом, не должен был даже ни о чем думать. Но что поделаешь. Могу лишь снова признать: слаб человек.
Покачиваясь на воде, я предавался мечтам об идеальном демократическом государстве, в котором никакие одержимые исключительные личности не потревожат полнейшего и величавого господства простых людей – Клаудсли и Каррутерс, Флаффи и неподражаемого в своем остроумии Бримстона, – когда внезапно обнаружил, что крупная яхта на всех парусах несется в мою сторону. А если быть точным, то прямо на меня. Белый парус уже высился надо мной. Нос с легкими всплесками разрезал воду, мелкие волны с чуть слышным хлюпаньем бились в борта, а коричневый корпус судна стремительно надвигался. Жуткое дело, доложу я вам, испытать подобный страх, внезапный шок, который невозможно контролировать, поскольку все происходит с такой скоростью, что контролирующие испуг центры мозга даже не успевают включиться в работу, застигнутые врасплох. Каждую клеточку тела пронизывает ужас, а человек на мгновение переживает унизительное превращение из сильного мужчины в бесформенный комок амеб. Спуск по ступеням эволюционной лестницы совершается головокружительно и молниеносно. Всего за секунду разумное существо трансформируется в загнанное в угол и обезумевшее от страха животное. Только что я дремал на своем прозрачном матраце и философствовал, а сейчас уже орал нечто нечленораздельное и хаотично двигал конечностями, чтобы избежать приближавшейся угрозы.
– Эй! – успел выкрикнуть я, прежде чем что-то с жутким треском ударило меня в голову и загнало под поверхность.
Я чувствовал, как наглотался морской воды, она попала мне в легкие и заставила закашляться. А потом я уже не понимал ничего. Удар, вероятно, ненадолго оглушил меня. Я снова более или менее пришел в себя, когда всплыл на поверхность, причем мое лицо почти целиком оставалось погруженным в воду. Я пытался кашлять и втягивать в себя воздух – кашлять, чтобы избавиться от попавшей в легкие воды, и в то же время жадно открывать рот и дышать. Как я понимаю теперь, оба этих действия имели противоположный желаемому эффект. С кашлем я лишился остатков воздуха в легких, а ртом, все еще остававшимся в воде, втянул в себя лишнюю дозу этого соленого и теплого бульона. Между тем моя кровь, перенасыщенная углекислым газом, ринулась к легким в надежде обменять смертоносный газ на кислород. Напрасно. Кислорода на обмен там уже не оставалось.
Я чувствовал сильнейшую боль в затылке – не режущую, а тупую, но мучительную и, казалось, проникавшую глубоко. Причем боль эта была еще и до странности отвратительна, потому что вызывала тошноту, доставая до желудка. Нервы, управлявшие моей дыхательной системой, отказывались служить, и эта тошнотворная боль представлялась прощальным приветом от них, финальным спазмом агонии. Я медленно терял сознание, постепенно уходя из жизни, растворяясь, как улыбка Чеширского Кота из «Алисы в Стране чудес». Последним, что я ощущал, когда все уже померкло, была боль.
Насколько я слышал, в данных обстоятельствах, по классическим канонам, вся прошлая жизнь обязана была мгновенно промелькнуть перед моим мысленным взором. Да-с. Не слишком интересная драма в тридцати двух частях развернулась бы передо мной, причем я вспомнил бы все – от бутылочки с питанием для младенцев до вкуса вчерашней марсалы[18] в ресторане «Гранд-отеля», от первой порки розгами до первого поцелуя. Но на самом деле все пошло не по правилам. Помню, что, идя ко дну, я почему-то думал о «Журнале кроликовода-любителя» и о маме. Даже сейчас меня в первую очередь мучила совесть, не дававшая мне покоя всю жизнь, и я вспомнил, что должен сдать очередную редакционную передовицу к следующей пятнице. А потом я осознал, какие неудобства причиню собственной матери, когда она через несколько дней прибудет сюда и узнает, что я не смогу сопровождать ее во время поездки в Рим.
Когда чувства вернулись ко мне, я лежал лицом вниз на пляже, а кто-то сидел у меня на спине, расставив колени, словно мы играли в лошадок, и делал мне искусственное дыхание по методу профессора Шефера.
– Уно, дуэ, тре, кваттро…
И на каждое «кваттро» мужчина, сидевший на мне, переносил вес своего тела на ладони, упертые в нижнюю часть грудной клетки по обе стороны от позвоночника. Из моих легких бурно изливалась вода. Когда мой спаситель снова выпрямился, положение окончательно нормализовалось, и легкие наконец заполнил воздух.
– Уно, дуэ, тре, кваттро…
– Не надо! Он уже дышит! С ним все в порядке. Даже глаза открыл.
Осторожно, словно драгоценную вазу из тончайшего фарфора, они перевернули меня на спину. Я почувствовал на лице опаляющие лучи солнца, ощутил пульсирующую головную боль над левым виском, увидел окружившую меня толпу. Я дышал свободно и полной грудью, громкие голоса давали рекомендации. Двое из толпы принялись растирать мне ступни. А третий подбежал с детским ведерком, полным раскаленного песка, и высыпал его мне на живот. Это действие сразу обрело множество последователей. Зеваки и сочувствующие, стоявшие прежде над моим трупом, наблюдая, как применяют метод профессора Шефера, и от всего сердца желая тоже хоть чем-то помочь, теперь нашли и для себя полезное занятие. Можно было посодействовать восстановлению моего кровообращения, посыпая меня горячим песком. В один момент дюжина помощников стала собирать песок с не знающего приливной волны пляжа в ведерки, пользуясь совками или просто сгребая его ладонями, чтобы потом забросать им меня. Через минуту я оказался почти погребен под саркофагом из серого, обжигающего тело песка. Причем на лицах этих добрых самаритян я видел серьезное выражение. Они метались со своими ведерками, словно в жизни не занимались ничем более важным, чем строительство песчаного замка на животе ожившего утопленника.
А вскоре к ним присоединились и дети. Поначалу напуганные видом моего безжизненного обмякшего тела, они цеплялись за руки папаш, прятались за юбки мамочек, наблюдая, как мне делают искусственное дыхание, с боязливым и чуть брезгливым любопытством. Но стоило мне снова ожить, а детям увидеть, как взрослые засыпают меня песком, и они поняли, что все это – занятная игра. Их реакция оказалась бурной! С визгливым смехом, с восторженными криками они набросились на меня, вооруженные маленькими строительными инструментами. И теперь уже потребовались немалые усилия взрослых, чтобы дети не закидали песком мое лицо, не засыпали его в уши и в рот. Какой-то мальчик, которому захотелось сделать что-то, до чего пока не додумались другие, набрал в свое ведерко воды с грязноватой пеной и с торжествующим воплем вылил мне на солнечное сплетение.
После этого оставаться серьезным было свыше моих сил. Я захохотал. Но вот со смехом у меня сразу возникли проблемы. Чтобы смеяться, необходимо дышать, а мне только после долгой борьбы с песком, откашливаясь и давясь воздухом, удалось вновь овладеть этим искусством. Ребятишки мгновенно перепугались – это уже не казалось им больше занятной игрой. Да и взрослые вовремя остановились, позволив гостиничному персоналу отогнать себя от моего тела. Рядом со мной в песок пляжа воткнули солнцезащитный зонтик. В его розовой тени меня наконец оставили в покое, чтобы я смог окончательно вернуться к жизни. Очень долго я просто лежал с закрытыми глазами. И так же невероятно долго кто-то продолжал массировать мне пятки. Периодически другой человек вливал мне в рот ложку смешанного с молоком бренди. Я ощущал невероятную усталость и в то же время радость и комфорт. В тот момент мне трудно было вообразить, что есть на свете нечто более приятное, чем обычная возможность дышать полной грудью.
Вскоре мне стало лучше, я открыл глаза и осмотрелся. Какой новизной, каким бесподобным очарованием оказалось пронизано все вокруг! Первым, кого я заметил, оказался полуобнаженный молодой гигант. Сидя на корточках, он упорно растирал мои ступни и лодыжки. Под его отливающей бронзой кожей двигались крепкие мышцы. У него было лицо античного римлянина и вьющиеся волосы цвета воронова крыла. Заметив, что я открыл глаза и смотрю на него, он улыбнулся и обнажил ослепительно белые зубы, а его карие глаза сверкнули из глазниц, словно окруженных синей глазурью.
Кто-то спросил по-итальянски, как я себя чувствую. Я повернулся. Плотного сложения мужчина с крупным красным лицом, кожа на котором загрубела, и с черными усами сидел рядом со мной. В одной руке он держал чайную чашку, в другой – ложку. На нем был белый парусиновый костюм. Пот крупными каплями стекал по лицу, и создавалось впечатление, что его намазали маслом. Во все стороны от его очень ярких черных глаз мелкие морщинки разбегались, как лучи от нимба. Он протянул ложку. Я слизнул содержимое. Его крупные загорелые руки сверху поросли мелкими волосиками.
– Я – доктор, – объяснил он.
Я кивнул и улыбнулся. Мне казалось, что никогда прежде я не встречал более симпатичного врача. А потом я увидел над собой синее небо, цвет которого красиво подчеркивал край розового зонта. Опустив глаза, заметил, что люди по-прежнему стоят вокруг меня, но теперь поодаль – и улыбаются. Между их фигурами проглядывало море.
– Спасибо, – сказал я доктору и снова закрыл глаза.
И много людей, таких прекрасных… В кроваво-красной пелене, образовавшейся под моими веками, я слышал их голоса. Медленно, с блаженным чувством вдыхал солоноватый воздух. Молодой атлет продолжал массировать ступни. Не без усилия я приподнял руку и положил себе на грудь. А затем легкими движениями, как слепой, ощупывающий страницу со шрифтом Брайля, провел кончиками пальцев по гладкой коже. Ощутил ребра и мелкие углубления между ними. И почти сразу почувствовал едва заметную ритмичную пульсацию – биение своего сердца. Пальцы, ползавшие по странице, прочитали странное слово. Но я даже не пытался вникать в его смысл. Мне стало радостно, что слово оказалось на месте. Я еще долго лежал неподвижно, лишь прощупывая свое сердцебиение.
– Как вы себя чувствуете? – спросил доктор.
Я открыл глаза.
– Хорошо.
Он снова улыбнулся. Лучики, разбегавшиеся от нимбов его глаз, удлинились. Получилось так, словно символ святости странным образом приобрел еще больший сакральный смысл.
– Хорошо не быть мертвым, – заметил он.
– Очень хорошо.
Я посмотрел на небо и на большой розовый зонт у себя над головой. И опять увидел молодого гиганта, расположившегося у меня в ногах. Потом бросил взгляд влево и вправо. Круг глазевших на меня зевак постепенно рассеялся. Оказавшись вне опасности, я перестал быть для них объектом, вызывавшим сочувствие и любопытство. Отдыхающие вернулись к своим обычным занятиям. Я наблюдал за ними совершенно счастливый.
Молодая пара в купальных костюмах медленно прошла мимо меня к морю. Их лица, шеи, плечи, обнаженные руки и ноги покрывал мягкий до прозрачности коричневый загар. Они двигались неспешно, держась за руки, так грациозно, с такой величавой легкостью, что мне захотелось плакать. Они были очень молоды, стройны и сильны. Они были красивы, как пара очень породистых лошадей. Изящно, небрежно и торжественно они, казалось, удалялись от меня в мир, где не существовало ни добра, ни зла. Не имело значения, что они могли сделать или сказать; их существование было заведомо оправдано самим фактом присутствия здесь. Они задержались на мгновение, окинули меня взглядами – пара карих и пара серых глаз, сверкнули в мою сторону белозубыми улыбками, спросили о самочувствии, и когда я ответил, что мне лучше, еще раз улыбнулись и пошли дальше.
Маленькая девочка в темно-желтом сарафанчике, цвет которого выглядел бледным на фоне ее загорелой кожи, подбежала и замерла в двух или трех ярдах в стороне, разглядывая меня очень серьезно. У нее были огромные глаза, прятавшиеся за невероятной длины ресницами. А поверх них открывался широкий и выпуклый лоб, который сделал бы честь любому философу. Курносый носик был так мал, что почти не выделялся на лице. Черные, тонкие и непослушные ее волосы буквально стояли на голове в состоянии перманентного взрыва. Она долго смотрела на меня. Я тоже отвечал ей пристальным взглядом.
– Что тебе нужно? – спросил я.
И внезапно при звуках моего голоса ребенком овладел приступ застенчивости. Девочка прикрыла лицо ладонью, словно защищаясь от возможного удара. Но через секунду осторожно взглянула на меня. Лицо ее раскраснелось. Я обратился к ней еще раз. Она повернулась и убежала, направившись к своей семье, расположившейся под скудной и колеблющейся тенью большого полосатого зонта. Я видел, как девочка кинулась в объятия своей дебелой мамаши в белом муслине. А затем, зарывшись лицом в грудь мамочки и благополучно забыв о моем существовании, она вернулась к игре с младшей сестрой с таким важным видом, словно ей удалось предотвратить некий неприятный инцидент.
Откуда-то издали траурно и протяжно донесся крик продавца – разносчика пончиков.
– Бомболони!
Две молоденькие американские девушки в фиолетовых купальных платьях прошли мимо, разговаривая друг с другом.
– И он так интересно мыслит, – услышал я реплику одной из них.
– Но мне в нем гораздо больше нравятся его зубы, – заметила вторая.
Вскоре в поле моего зрения оказались немолодой мужчина с большим животом, какой появляется у тех, кто слишком любит макаронные изделия, и очень худенький мальчик лет двенадцати – оба мокрые и блестящие от морской воды. Горячий песок обжигал им пятки, и они вприпрыжку пересекли раскаленный пляж, за чем мне было даже приятно наблюдать. Но подошвы ступней полоумной Кончетты покрывал слой более огнеупорного материала. Босая, она каждое утро спускалась с гор, неся в одной руке корзину с фруктами, а другой опираясь на длинный посох. Она продавала свой товар на пляже, а потом обходила окрестные виллы, пока ее корзина не пустела. После чего Кончетта отправлялась в путь обратно – через равнину и в горы. Отвернувшись от толстяка и хлипкого мальчугана, я увидел, что она стоит надо мной. На ней было сильно поношенное и покрытое пятнами старое платье. Седые волосы прядями выбивались из-под широкополой соломенной шляпы. Немолодое лицо было тонким, узким и с вечно любопытным выражением на нем; морщинистая кожа коричневым пергаментом обтягивала кости. Опершись на посох, она молча смотрела на меня.
– Значит, это ты утопший иностранец, – наконец произнесла она.
– Если бы он утонул, то не был бы жив, – сказал доктор.
Молодой гигант счел это удачной шуткой и разразился басовитым смехом.
– Иди своей дорогой, Кончетта, – продолжил доктор. – Ему сейчас необходим покой. А твои бессвязные речи здесь совершенно ни к чему.
Кончетта не обратила на него внимания. Она привыкла к подобному обращению с собой.
– Милость Божья, – начала она, покачивая головой, – что бы с нами со всеми сталось, не будь ее? Ты еще совсем молоденький, много чего успеешь сделать. Но это Бог уберег тебя. Я – старая. Но и моя опора в кресте. – Выпрямившись, она приподняла свой посох. У его верхнего конца был гвоздем прибит крестик из двух обломков дерева. Кончетта со всей страстью приложилась к нему губами. – Я люблю крест, – добавила она. – Крест красив, он…
Но ее прервала молодая сиделка из детской комнаты, прибежавшая, чтобы купить килограмм лучшего винограда. Религии не дозволялось мешать бизнесу. Кончетта взялась за свои маленькие металлические весы, положила в миску виноградную гроздь и принялась двигать груз в поисках точки равновесия. Сиделка стояла рядом. Она была круглолицей, румяной, с ямочками на щеках, с черными волосами и глазами, похожими на две черные пуговицы. И фигурой она напоминала спелый фрукт. Молодой силач смотрел на нее с откровенным восхищением. Но она лишь покосилась в его сторону, после чего он перестал для нее существовать, и девушка стала напевать что-то себе под нос, словно оказалась одна на необитаемом острове и хотела взбодриться.
– Шестьсот граммов, – объявила Кончетта.
Девушка расплатилась и, напевая, все еще одна на необитаемом острове, стала удаляться мелкими шажками, плавно покачивая бедрами и двигая ягодицами, похожими на луну, видимую сквозь быстро несущиеся облака. Молодой гигант прекратил массаж и устремил взгляд ей вслед. С лунным изяществом и с лунной медлительностью сиделка уходила все дальше, не слишком твердо держась на своих высоких каблуках среди песка.
– Красивая, – произнес доктор, озвучив то, что сейчас, безусловно, ощущал молодой человек.
Впрочем, и я тоже. Она была полна жизни, подчинялась предписаниям своей натуры, ходила под лучами яркого солнца, ела виноград и делала то, что описывалось глаголом rabear. Я снова закрыл глаза. Сердце билось ровно под кончиками моих пальцев. Я чувствовал себя Адамом, только что созданным и еще слабым, как бабочка, едва вылупившаяся из куколки. Красная глина пока не высохла, чтобы позволить мне держаться на ногах. Но уже скоро она обретет крепость камня, я поднимусь и начну вприпрыжку бегать по этому кусочку нового для меня мира, сам стану молодым гигантом, грациозным и восхитительным, но ребячливым, как странствующий сумасшедший.
Есть люди, которые всю жизнь живут, будто в состоянии постоянного выздоровления. Каждую минуту они чувствуют себя так, как если бы только что чудом избежали гибели. И умеют получать удовольствие и радость от того, что не умерли. Они живы, и этого вполне достаточно для полнейшего ощущения счастья. А для тех, кому это не дано от природы, секретный путь к счастью заключается в том, чтобы три раза в день перед едой тонуть и спасаться. Теперь я могу рекомендовать этот более радикальный рецепт от тоски вместо своего прежнего предложения установить аттракционы в каждой конторе.
– Вы здесь один? – спросил доктор.
Я кивнул.
– Родственников нет?
– Пока нет.
– И друзей тоже?
Я покачал головой.
– Ясно, – произнес он.
На носу у доктора росла бородавка. Я вдруг заметил, что разглядываю ее с вниманием. Это была примечательная бородавка – белая, но с чуть заметным покраснением на поверхности кожи. Она напоминала маленькую и незрелую вишенку.
– Вы любите вишни? – спросил я.
Доктор удивился.
– Да, – ответил он, но не сразу, а немного поразмыслив, словно ответ необходимо было тщательно взвесить.
– Я тоже.
А потом я рассмеялся. И на сей раз моя дыхательная система выдержала приступ хохота без напряжения.
– И я тоже. Но только, чтобы они были спелые, – добавил я. Мне казалось, что никогда в жизни я так удачно не шутил.
А затем в мою жизнь решительно вошла миссис Лилиан Олдуинкл. Оглядевшись вокруг, все еще _сотрясаясь от остатков бурного приступа смеха, я вдруг увидел леди, напоминавшую китайский фонарик. Ее огненной расцветки наряд потускнел, потому что был мокрым, но все равно ярко сиял в аквариумной зеленой тени солнцезащитного зонтика, а лицо леди выглядело так, словно это не я, а она сама только что чуть не утонула.
– Мне сказали, что вы англичанин, – произнесла она лишенным мелодичности тоном, который я слышал недавно, когда она переврала цитату из Шелли.
Я со смехом подтвердил данную информацию.
– Говорят, вы почти утонули.
– Верно, – кивнул я, продолжая хихикать.
– Очень сочувствую вашему… – У нее была манера бросать фразы неоконченными. Слова вдруг терялись в каком-то нечленораздельном, смятом звуке.
– Право, не стоит огорчаться, – заверил я. – Это вовсе не так печально, знаете ли. По крайней мере, когда все закончилось…
Я дружелюбно уставился на нее с моим вновь обретенным безграничным любопытством выздоравливающего. Она ответила мне столь же долгим взглядом. Ее глаза навыкате, подумал я, напоминают красные отражатели, которые обычно привинчивают к задним крыльям велосипедов. Они вбирали в себя свет, а потом выпускали его обратно концентрированным лучом.
– Я пришла спросить, могу ли чем-нибудь помочь, – произнесла леди – китайский фонарик.
– Очень мило с вашей стороны.
– Вы здесь один?
– Совершенно. По крайней мере сейчас.
– Тогда, может, согласитесь провести пару дней в моем доме, пока вы… – Она снова зажевала концовку и рукой обозначила недостающие слова, чтобы потом продолжить: – У меня дом вон там. – Дама указала в сторону горной части пейзажа, столько раз описанного Шелли.
В своем легкомысленном настроении я без раздумий принял приглашение.
Поделиться книгой: