Эти опавшие листья

– Это будет просто великолепно, – улыбнулся я. Этим утром мне все казалось великолепным. Я бы сейчас с такой же легкостью и радостью согласился бы пожить вместе с мисс Каррутерс или мистером Бримстоном.

– А как ваша фамилия? – спросила она.

– Челайфер.

– Челайфер? Случайно, не Фрэнсис Челайфер?

– Да, – подтвердил я.

– Фрэнсис Челайфер! Потрясающе! Я давно хотела познакомиться с вами.

Впервые после восстания из мертвых я вдруг понял, что уже завтра меня может ждать жестокое отрезвление. Мне сразу вспомнилось: где-то тут, буквально за углом, притаился реальный мир. Где-то совсем рядом.

– А как зовут вас? – поинтересовался я.

– Лилиан Олдуинкл, – ответил китайский фонарик, сложив губы в улыбку, которая выглядела неотразимой в своей сладости.

Синие фонари ее глаз сверкали с такой направленной интенсивностью, что даже шофер-дальтоник, который видит зеленые омнибусы на Пиккадилли, а в Грин-парке ему мерещится алая трава и красные деревья, заметил бы читавшийся в ее взгляде сигнал опасности.

Через час я уже возлежал на мягком сиденье «роллс-ройса» миссис Олдуинкл. Бежать не было возможности.

Глава VII

Бежать… Но я все еще находился в состоянии легкого опьянения, чтобы всерьез размышлять о бегстве. Мое дурное предчувствие завтрашнего похмелья стало всего лишь мгновенной вспышкой. Оно посетило меня и исчезло, потому что я снова погрузился в то, что представлялось мне бесконечной и милой комедией, которая разыгрывалась вокруг. Сейчас меня радовала жизнь, факт продолжения своего существования, возможность, чтобы со мной происходило что угодно, лишь бы происходило. Два или три молодых гиганта отнесли меня в номер отеля, одели и упаковали мои вещи. В вестибюле, дожидаясь, пока миссис Олдуинкл заберет меня, я провел испытания своих ног, и слабость в коленках стала новым источником радостного смеха.

Наконец появилась миссис Олдуинкл в бледного оттенка шелках и в огромной соломенной шляпе. Ее гости, объяснила она, отправились домой на другом автомобиле; я смогу прилечь на просторном заднем сиденье. А если мне станет дурно – она покрутила перед моим носом серебряной фляжкой с бренди. Бежать? Мне это и в голову не приходило, настолько я был околдован.

Я роскошно раскинулся на мягких подушках. Миссис Олдуинкл постучала в стекло водительского отсека. Шофер сделал неуловимое движение рукой, и машина покатилась вперед, разрезая носом толпу восхищенных любителей автомобилей, какая в Италии магическим образом мгновенно собирается рядом почти с каждым припаркованным у обочины средством передвижения. А миссис Олдуинкл являлась обладательницей особенно привлекающей внимание марки. Толпа с неохотой расступалась, давая нам проехать. Мы выкатили из двора «Гранд-отеля», свернули на главную улицу и пересекли площадь. В центре ее возвышался оставленный теперь на суше отступившим морем небольшой розовый форт, возведенный князьями Масса-Каррара для наблюдения за Средиземным морем, которое стало опасным из-за пиратствовавших варварских кораблей. Мы покинули городок и помчались по дороге, проложенной через равнину в сторону гор.

Навстречу нам медленно двигался в облаке пыли караван из белых быков, шедших зигзагами. Их было восемь пар, и они образовали длинную процессию, управляемые полудюжиной погонщиков. Те непрерывно покрикивали на животных, тянули за канаты и щелкали бичами. Быки тащили за собой низкую грузовую платформу, к ней был привязан огромный монолит из чистого белого мрамора. Пока мы медленно объезжали их, животные мотали головами, поворачивая их то туда, то сюда, будто отчаянно искали возможности сбежать. Их длинные кривые рога порой сцеплялись между собой, мягкие белые подгрудки из свисавших складок кожи покачивались из стороны в сторону. В пустых на первый взгляд коричневых глазах можно было все же прочитать выражение страха и словно бы мольбы о том, чтобы мы помнили об их глупости и не ждали, чтобы они перестали бояться автомобилей.

Миссис Олдуинкл указала на мраморную глыбу.

– Только вообразите, что мог бы создать из нее Микеланджело, – сказала она. А потом, заметив, что в указующей руке по-прежнему держит серебряную фляжку, посчитала нужным проявить заботу обо мне. – Уверены, что вам не нужно отхлебнуть немного бренди? – спросила она, склоняясь ко мне.

Два синих сигнала тревоги засияли мне прямо в лицо. От ее одежды исходил запах, в котором ощущалась примесь серой амбры. Изо рта несло гелиотропными леденцами для освежения дыхания. Но даже это меня не насторожило. Я не собирался никуда бежать. Тупые белые быки соображали в тот момент гораздо лучше, чем я.

Мы продолжали свой путь. Холмы постепенно приближались. Более отдаленные вершины из чистого песчаника теперь уже не были видны за поросшими лесом склонами. Исполненный глубочайшего довольства, я смотрел на этот почти горный пейзаж.

– Красиво! – сказал я.

Миссис Олдуинкл восприняла мои слова как комплимент в свой адрес.

– Я очень рада, что вы так думаете. Это чертовски… – отозвалась она тоном писателя, которому вы только что сказали, что чтение его последней книги доставило вам истинное наслаждение.

Мы подъезжали к подножию холмов, и они становились все величественнее, грозя преградить нам путь сплошной стеной. Но вскоре барьер неожиданно расступился перед нами, и, как в огромные ворота, мы въехали в долину, которая извилисто поднималась еще выше. Дорога теперь тянулась вдоль русла горной речки. По правую руку от нас мраморный карьер оставил в склоне холма огромный шрам на сотни футов. Гребень горы зарос соснами. Прямые и стройные стволы вздымались на тридцать футов без единой ветки, зато на самом верху их широкие и плоские хвойные кроны образовывали единый тонкий силуэт. Между ним и каменным склоном холма проглядывала полоса неба, почти не закрытая голыми стволами.

Мы ехали дальше. Шоссе вскоре сузилось и перешло в грязноватую и тесную улочку небольшого городка. Машина медленно двигалась вперед, часто подавая звуковые сигналы.

– Вецца, – пояснила миссис Олдуинкл. – Микеланджело приезжал сюда, чтобы выбрать мрамор.

– В самом деле? – Мне было приятно это слышать.

Над витриной большого магазина, заполненной белыми крестами, обломками колонн и статуями, я прочитал название: «Англо-американская фирма надгробий». С узкой улочки мы свернули на набережную. Противоположный берег резко вздымался вверх.

– Вот он! – торжествующе воскликнула миссис Олдуинкл, когда мы пересекали мост. – Вот мой дом.

С вершины холма вниз смотрел всеми двадцатью окнами удлиненный фасад; высоченная башня упиралась в небо.

– Этот дворец был построен в 1630 году, – сообщила она.

Мне даже лекция по истории доставила удовольствие.

Мы переехали на другую сторону моста, а затем замысловатым серпантином дорога повела нас в подъем через такие густые заросли олив, что они казались настоящим лесом. Крутой, поросший травой склон был разбит на бесчисленные мелкие террасы, на которых и высадили в свое время деревья. В серой прозрачной тени растений паслись небольшие стада овец. Босоногие дети подбегали к обочине дороги, чтобы посмотреть, как мы проедем мимо.

– Мне нравится думать о том, какими они были, эти княжеские дворы, – говорила миссис Олдуинкл. – Нечто вроде этого аббатства… Аббатства. – Фляжка с бренди от нетерпения затряслась в ее руке. – Ну, вы знаете… В Тингуми.

– Вы имеете в виду аббатство Телема? – уточнил я.

– Точно. Уединенный приют, где люди смогли бы вести интеллигентный образ жизни. Именно в нечто подобное я хотела бы превратить этот дом. И я рада, что случайно повстречала вас. Вы из числа тех людей, кого я хотела бы здесь видеть.

Она снова склонилась вперед, улыбаясь и сверкая глазами. Но даже перспектива попасть в аббатство Телема не отпугнула меня.

Машина въехала в просторные ворота. Я успел разглядеть широкую лестницу, которая мимо рядов кипарисов несколькими уступами вела к резной двери по центру фасада. Потом дорога сделала очередной вираж, автомобиль вписался в него, и вид пропал. По усаженному остролистниками участку мы обогнули холм пологой траекторией и подъехали к дому с одного из углов. Закончили путь на обширной площади, куда выходила более короткая копия величественного фасада. Отсюда лестница в форме подковы двумя изгибами поднималась к высокой и очень помпезной, но гостеприимно манящей двери, над которой был вывешен герб. Автомобиль остановился.

И как раз вовремя, как я замечаю, заново перечитывая написанное. Мало что может так наскучить и одновременно принести столь ничтожную пользу, как литературные описания. Сам автор может находить хоть какое-то удовлетворение в процессе поиска нужных ему выразительных слов. Увлеченный погоней за ними, он несется вперед, забывая о бедных читателях. А те плетутся по его перегруженному деталями и вязкому, как глина, тексту, напоминая отставших охотников, вечно пропускающих важные события. Писатели в большинстве своем сами что-то читают, хотя я, вероятно, должен сделать здесь исключение для тех своих коллег, кто специализируется на книгах о природе. Уж они-то не могут не знать, какой ужас – читать описания пейзажей. Но и это не удерживает их, чтобы не вывалить на других все, от чего пострадали сами. Вот почему я иногда думаю, что многими литераторами движет желание отыграться на ком-то и отомстить за собственные муки.

Остальные гости миссис Олдуинкл уже прибыли и дожидались нас. Я был представлен, и они показались мне очаровательными людьми. Маленькая племянница поспешила на помощь миссис Олдуинкл; молодой человек, сидевший раньше на веслах лодки, ринулся за племянницей и настоял, чтобы именно он отнес в дом вещи, которые она уже взяла у своей тетушки. Пожилой мужчина, рассуждавший об облаках, с добродушной улыбкой наблюдал за этой сценой. Однако другой человек с седой бородой, казалось, воспринимал происходившее с неодобрением. Молодая леди, сожалевшая о белизне своих ног, оказалась моей известной коллегой, мисс Мэри Триплау. На ней теперь было узкое зеленое платье с белым отложным воротничком, белыми запонками и пуговицами. В нем она выглядела, как актриса, играющая роль школьницы в оперетте Оффенбаха. Рядом с ней стоял загорелый молодой человек.

Я выбрался из машины, отказался от предложенной помощи и самостоятельно сумел (хотя и на нетвердых ногах – отрицать не буду) подняться по ступеням.

– Какое-то время вам необходимо соблюдать осторожность, – произнесла миссис Олдуинкл с материнской заботой. – Но вот и они, – добавила она, делая жест в сторону анфилады пустых залов, вход в которую мы только что миновали. – Это бывшие княжеские апартаменты.

Затем мы прошли через дом в обширный квадратный двор, окруженный с трех сторон постройками, а с четвертой была воздвигнута арка, обращенная к вершине холма. На пьедестале в центре двора стояла мраморная статуя почти в человеческий рост, изображавшая, как пояснила хозяйка, предпоследнего князя Масса-Каррара в удлиненном парике, в кожаном римском килте, обутого в котурны, чью грудь защищал панцирь с изображением головы Горгоны в центре и маленьким углублением, обозначавшим место для пупка на полированной поверхности в области живота. С выражением лица человека, который вот-вот собирается открыть вам потрясающий секрет, кому не терпится сделать это как можно скорее и самому получить удовольствие от вашего изумления, миссис Олдуинкл с улыбкой подвела меня к подножию монумента.

– Смотрите! – велела она.

Передо мной открылся один из театральных эффектов, для устройства которых, чтобы они могли ровно пять минут радовать глаз и воображение, монархи разбазаривали богатства целых провинций. От центра арки мраморные ступени поднимались к площадке у вершины холма, где в обрамлении из кипарисов маленький круглый храм имитировал языческую святыню, так же, как статуя в панцире и на котурнах во дворе имитировала героев Плутарха.

– А теперь взгляните сюда! – воскликнула миссис Олдуинкл и повела меня к другой от пьедестала стороне, а потом к широкой распахнутой двери, располагавшейся по центру длинного ряда зданий, протянувшихся в противоположном от арки направлении.

Просторный сводчатый коридор, похожий на туннель, пронизывал дворец насквозь. В дальнем конце можно было увидеть синеву неба и линию горизонта, где оно сливалось с морем. Мы прошли этим коридором, и, оказавшись на дальнем пороге дома, я сообразил, что стою на вершине лестницы, которую заметил снизу, когда мы въезжали в ворота. Все здесь походило на оперную декорацию, но только сделанную из настоящего мрамора с живыми деревьями.

– Ну, что вы обо всем этом думаете? – поинтересовалась миссис Олдуинкл.

– Грандиозно, – ответил я с энтузиазмом, который уже поумерила физическая усталость.

– Какой вид! – Миссис Олдуинкл пользовалась как указкой своим солнцезащитным зонтиком. – Обратите внимание на поразительный контраст кипарисов на фоне олив…

– Но вид гораздо более впечатляет, если смотреть от храма, – вмешалась юная племянница, которой явно хотелось помочь мне в полной мере оценить бесценность владений ее тетушки Лилиан.

Миссис Олдуинкл резко повернулась к ней.

– Надо же страдать таким недомыслием! – сурово выговорила она племяннице. – Постарайся не забывать, что бедный мистер Челайфер пока не оправился от последствий своего несчастного случая. Неужели ты собираешься заставить его подняться сейчас к храму?

Девушка покраснела и сникла. Мы присели.

– Как вы себя чувствуете? – спросила миссис Олдуинкл, вновь вспомнив о необходимости быть заботливой. – Как представишь, чем все могло закончиться, – добавила она, – в какой опасности… А я всегда была поклонницей ваших сочинений.

– И я тоже, – произнесла моя сестра по перу в зеленом платье. – Мне ваше творчество очень нравится. Хотя, должна признаться, некоторые ваши произведения кажутся излишне перегруженными смыслом. Мне больше нравятся простые, без прикрас зарифмованные стихи.

– Поистине мнение умудренной опытом женщины, – многозначительно посмотрел в ее сторону краснолицый джентльмен. – По-настоящему простые, примитивные натуры как раз хотят видеть поэзию усложненной, трудной для восприятия, а ее язык максимально далеким от того, каким пользуемся в повседневной жизни. Мы порой упрекаем литературу восемнадцатого века за ее ненатуральную красивость и неестественность. Между тем поэма «Беовульф» написана языком более сложным и изломанным, чем «Опыт о человеке» Поупа. А если вы сравните исландские саги с сочинениями доктора Джонсона, то заметите, что именно доктор пишет языком полудетской простоты и местами просто лепечет. Вот почему только очень сложные люди, живущие в ненатуральном окружении, желают видеть поэзию простой и легко понятной.

Я закрыл глаза, позволив волнам их беседы свободно перекатываться через меня. И на каком уровне велась беседа! Никакой князь Пападиамантопулос не смог бы задать тон выше. От усталости я начал трезветь.

Переутомление, телесная усталость – какой-нибудь прилежный ученый муравей просто обязан составить каталог и измерить величину различных воздействий, какие они оказывают. Причем всех. Потому что недостаточно только измерить время, в течение которого работяга за скромную зарплату доводит себя до такого состояния, что валится внутрь станка, перемалывающего ему кости. Узнать такую цифру было бы интересно и полезно, но ведь у проблемы существуют и иные, не менее важные аспекты. Это уже установленный факт, что легкое утомление обостряет в человеке сентиментальность и чувствительность. Самые откровенные любовные письма пишутся неизменно под утро. Именно ночью, а не после хорошего сна и отдыха мы склонны рассуждать об идеальной любви и предаваться печали. Под влиянием относительно небольшой усталости мы скорее, чем в другое время, готовы пускаться в обсуждение вселенских проблем, делать признания, оспаривать теологические догмы и строить планы на будущее. Мы также становимся более любвеобильны. Однако стоит переутомлению перейти некий предел, как мы полностью утрачиваем сентиментальность, похотливость, склонность в метафизике и доверительности. Нас уже не интересует ничто, кроме немощности собственного организма. Ни люди, ни окружающий мир не вызывают любопытства, мы готовы забыть о них, если только они не отказываются оставить нас в покое – в этом случае мы начинаем их ненавидеть, относиться к ним с отвращением и бессильной злобой.

Вот и мое физическое истощение внезапно перешло за критическую грань. Радость жизни, свойственная выздоравливающему, исчезла. Окружавшие меня люди перестали казаться красивыми, интересными и веселыми. Попытки миссис Олдуинкл вовлечь меня в общий разговор невыносимо раздражали. Когда я смотрел на нее, она представлялась мне чудовищем. Я слишком поздно сообразил, во что дал себя втянуть, приняв ее приглашение. Фантастические пейзажи, искусство, умные беседы о космосе, интеллигенции, любви… Все это было чересчур даже для отпуска.

Я закрыл глаза. Теперь, когда миссис Олдуинкл обращалась ко мне, я отвечал «да» или «нет», не вдаваясь в смысл ее слов. А беседа вокруг меня бушевала вовсю. От усложненности моей поэзии они перешли к искусству вообще. Только не это, мысленно твердил я, только не это… И делал все возможное, чтобы отключить свой слух, что мне на какое-то время удавалось, и я преуспевал в том, чтобы не понимать ничего из сказанного ими. Я думал о мисс Каррутерс, о Флаффи и мистере Бримстоне, о Гогз-Корте и мистере Боске.

Голос миссис Олдуинкл, когда она раздражалась, становился громким, проникая даже в мое намеренно замутненное сознание.

– Сколько раз мне повторять вам, Кардан, что вы ничего не понимаете в современном искусстве?

– Повторяйте хоть тысячу раз, – с улыбкой ответил мистер Кардан. – Я все равно знаю, какое доброе у вас сердце, – добавил он. – Я никогда не обижаюсь.

Но эта улыбка лишь вывела миссис Олдуинкл из себя. Она сделала жест королевы, показывающей подданному, что аудиенция окончена, и поднялась.

– Самое время, – произнесла она, посмотрев на часы. – У нас осталось достаточно времени, и я просто обязана до обеда успеть познакомить мистера Челайфера хотя бы с частью внутреннего оформления дворца. Вы пойдете со мной?

Она улыбнулась мне, как, наверное, улыбались сирены.

Слишком вежливый, чтобы напомнить, как она недавно накинулась на свою юную племянницу, я заявил, что в восторге от этой идеи. На подгибающихся ногах последовал за ней внутрь дома. У себя за спиной я услышал восклицание молодого гребца, в котором смешалось негодование и удивление:

– Но всего лишь минуту назад она утверждала, что мистер Челайфер слишком слаб, чтобы…

– Да, но то было совсем другое дело, – донесся голос краснолицего джентльмена.

– В чем же разница?

– А в том, мой юный друг, что в любом случае здесь право голоса имеет не каждый. Только я неизменно стараюсь быть исключением. Не лучше ли нам присоединиться к ним?

Миссис Олдуинкл заставляла меня любоваться росписью потолка, пока я чуть не упал от головокружения. Она из комнаты в комнату протащила меня по всей эпохе барокко, а потом мы по лестнице спустились в средневековье. Когда мы добрались до оружейной комнаты, я так устал, что едва держался на ногах. Колени дрожали, меня подташнивало.

– Перед вами старинная оружейная комната, – с энтузиазмом вещала миссис Олдуинкл. – И лестница отсюда ведет на вершину башни.

Она указала на низкую нишу в стене, в которой даже среди пыльной полутьмы виднелись нижние ступени винтовой лестницы, кончавшейся на бог весть какой высоте.

– Туда ведут двести тридцать две ступени, – уточнила хозяйка.

В этот момент гонг, созывавший к обеду, донесся откуда-то из другого конца этого необъятного и почти пустого здания.

– Слава тебе, Господи! – воскликнул краснолицый мужчина.

Но миссис Олдуинкл, как стало очевидно, не была рабыней расписания и пунктуальности.

– Какой вы скучный, – заметила она. – Но ничего. Не обращайте внимания на гонг. Мы успеем поесть. Я хотела до обеда забраться на башню. Оттуда открывается вид с высоты птичьего… – Она оглядела присутствующих. – Ну, что вы об этом думаете? Рванем наверх? Это займет пару минут. Давайте! Сделаем это!

И не дожидаясь результатов вроде бы устроенного ею референдума, энергично направилась к нише.

Я последовал за ней. Но не успел сделать и пяти шагов, как пол и стены комнаты словно отдалились, а потом исчезли. У меня в ушах стоял невыносимый грохот. В глазах потемнело. Я чувствовал, что падаю. Во второй раз после завтрака я терял сознание.

Когда же пришел в себя, то лежал на каменном полу, а моя голова покоилась на коленях миссис Олдуинкл. Она протирала мне лоб влажной губкой. И первое, на что я обратил внимание, были нависшие надо мной ее ярко-голубые глаза: очень близкие, яркие и внушавшие тревогу.

– Бедненький наш, – промолвила она. – Бедняжка, милый.

А затем, подняв голову и оглядевшись, миссис Олдуинкл злобно заорала на владельцев ног, брюк и юбок, которые я мог туманно разглядеть слева и справа от себя:

– Назад! Всем отойти назад! Вы хотите, чтобы несчастный молодой человек еще и задохнулся?

Часть III

Любовные параллели

Глава I

Как он ни старался, лорду Ховендену никак не удавалось в последние несколько дней хотя бы на минуту остаться с Ирэн наедине. Перемена случилась внезапно, как только в доме появился этот тип по фамилии Челайфер. До его приезда был период – начавшийся также неожиданно, как и закончился, – безмерного счастья. Когда бы не подвернулся момент побыть наедине с Ирэн, она всегда оказывалась готова и, что самое главное, тоже охотно использовала такую возможность. Они даже отправлялись несколько раз вдвоем на долгие прогулки, заплывали далеко в море, сидели рядом в саду, болтая или молча, но неизменно счастливые. Он рассказывал ей об автомобилях, о танцах и об охоте, а порой, чувствуя себя не совсем уютно из-за серьезности вопроса, о положении рабочего класса. Ирэн с удовольствием слушала и тоже вносила свою лепту в общение. Они обнаружили, что их вкусы во многом совпадают. В общем, все это было сплошным очарованием, пока продолжалось. А потом, с прибытием Челайфера, все вдруг закончилось. Когда выдавалась подходящая минута, Ирэн неизменно оказывалась занята и сама не делала предложений уединиться ненадолго или отправиться погулять, как пару раз поступала в более счастливые деньки. У нее не было даже времени просто поговорить с ним. Ее мысли, казалось, блуждали далеко, когда с озабоченным и сосредоточенным видом она спешила куда-то через залы дворца или по дорожкам сада. И у лорда Ховендена сердце разрывалось от боли, когда он замечал, что спешила Ирэн неизменно туда, где находился Челайфер. Стоило тому после обеда незаметно выскользнуть в сад, можно было не сомневаться, что уже через минуту Ирэн исчезнет в том же направлении. Если Челайфер предлагал прогуляться вместе с Кэлами или с мистером Карданом, Ирэн всегда со смущением, но решительно, как человек, преодолевавший робость во имя важного дела, просила разрешения присоединиться к ним. А если случалось так, что Челайфер и мисс Триплау пытались остаться вдвоем, Ирэн непременно тихо и незаметно отправлялась вслед за ними.

Для всего этого лорд Ховенден мог найти лишь одно объяснение. Ирэн влюбилась в этого мужчину. Хотя правдой было и то, что она никогда не пыталась сама заговаривать с Челайфером, находясь в его обществе. Казалось даже, будто на нее наводит трепет его отточенное умение многозначительно молчать, намеренно неискренние проявления вежливости, попытки ухаживаний и комплименты. А на самом деле с Ирэн, как вынужден был признать соперник Челайфера, тот вел себя подчеркнуто корректно. Излишне подчеркнуто. Ему претило ироничное и даже немного саркастическое отношение к предмету своего обожания; любой должен был бы проявить к маленькой Ирэн чуть больше человечности. Вот почему лорду Ховендену хотелось свернуть этому типу шею. Причем по двум взаимоисключающим причинам: за соблазнение юной девицы и за высокомерно презрительное отношение к ней же.

Ирэн выглядела несчастной. Личико с по-детски огромными и влажными глазами, с коротковатой верхней губой в последние дни напоминало лицо обиженного и грустного ребенка. Лорд Ховенден предполагал, что Ирэн томится любовью к этому дрянному человеку, хотя что она в нем нашла, для него оставалось непостижимым. К тому же скоро стало очевидно, что и старушка Лилиан тоже подпала под обаяние Челайфера, причем нередко выглядела из-за этого полнейшей дурой. Неужели Ирэн могла осмелиться соперничать с тетушкой Лилиан? Не надо обладать даром пророка, чтобы предсказать, какая дьявольская буря разразится, если миссис Олдуинкл узнает, что Ирэн пытается перебежать ей дорогу. Но чем больше лорд Ховенден размышлял об этой ситуации, тем сильнее запутывался. И пребывал в угнетенном состоянии.

В такое же уныние была повергнута и Ирэн. Однако не по той причине, какая не давала покоя лорду Ховендену. Она действительно проводила бо`ль-шую часть дней с тех пор, как в доме появился Челайфер, преследуя нового гостя несчастной тенью. Но делала это не по собственной воле и не по своему желанию. Челайфер приводил ее в трепет; наблюдение лорда Ховендена оказалось на удивление точным. Но вот в чем он глубоко заблуждался, так это в своем опасении, будто Ирэн могла влюбиться в человека, которого побаивалась. А ходила она за ним по пятам, подчиняясь просьбе миссис Олдуинкл. И если Ирэн выглядела несчастной, то главным образом потому, что несчастной была тетя Лилиан, и еще чуть-чуть оттого, что ей претило полученное от тети поручение. Оно было не только неприятным само по себе, но и мешало продолжать так удачно складывавшиеся отношения с Ховенденом.

С той самой ночи, когда тетя Лилиан отпускала шуточки по поводу ее холодности и слепоты, Ирэн поставила себе цель видеться с Ховенденом как можно чаще. Она стремилась доказать неправоту тети Лилиан. Она не была ни бесчувственной, ни слепой, не хуже любой другой девушки замечала, что нравится кому-то, и умела с теплотой оценить это. После тех случаев с Жаком, Марио и Петером тетя Лилиан проявляла несправедливость, дразня племянницу подобным образом. Движимая острым желанием как можно скорее опровергнуть мнение тети Лилиан, Ирэн даже стала делать смелые шаги навстречу Ховендену. Сам он был так застенчив, что, если бы она ничего не предприняла, потребовались бы месяцы, прежде чем Ирэн смогла бы убедить тетю в ошибочности ее суждений. Она с ним беседовала, ходила на прогулки, готовая в любой момент предаться беспредельной страсти. Но в действительности их роман развивался не так, как ее прежние отношения с молодыми людьми. Ирэн что-то чувствовала, но несхожее с эмоциями, какие вызывали у нее Петер или Жак. С ними все получалось бурно, возбуждало и волновало, но всегда оказывалось тесно связано с большими отелями, джазовыми оркестрами, цветными огнями над головой и с неутомимым стремлением тети Лилиан взять от жизни все, с ее вечными навязчивыми опасениями, что она упускает нечто важное, даже находясь в эпицентре праздника. «Наслаждайся, отпусти поводья», – повторяла тетя Лилиан. «Какой он красавчик! Что за прелесть – этот паренек!» – так она говорила, стоило мимо пройти любому молодому человеку.

Ирэн неуклонно следовала советам тетушки. Порой, когда она танцевала, а свет, музыка и движущаяся вокруг толпа сливались в одно пульсирующее целое, ей действительно начинало казаться, будто она на седьмом небе от счастья. И Петер или Жак, которых тетя Лилиан чуть ли гипнотически заставляла ее считать потрясающими, становились отчасти источниками блаженства. Под пальмами в саду, в перерывах между танцами Ирэн даже позволила себя поцеловать, и опыт запал в душу. Но подходило время кому-нибудь из них уезжать, и Ирэн переживала расставания без сожалений. Шампанское переставало пузыриться и играть.

Но с Ховенденом вышло иначе. Он исподволь нравился ей все больше и больше. Он был славным и простым, полным сил и юным. Совсем юным – ее особенно привлекало в нем это. Ирэн чувствовала, что, несмотря на возраст, он даже моложе нее. Остальные были старше; более опытные и зрелые, они и вели себя с ней смелее и нахальнее. Но Ховенден не походил на них. С ним можно было чувствовать себя в безопасности. Рядом с ним вопрос о любви вообще не возникал или не приобретал насущной, первостепенной важности. Каждый вечер тетя Лилиан интересовалась, как у них продвигаются дела, разгорается ли подлинная страсть. И Ирэн не знала, что ответить. Очень скоро она потеряла всякое желание обсуждать Ховендена с тетей; он так отличался от других, а в их дружбе пока ничто не прояснилось. Это была своего рода чувственная дружба. Ирэн заранее страшилась вопросов тети Лилиан и испытывала к ней почти неприязнь, когда в обычной бестактной и безжалостной манере та начинала допросы. Появление Челайфера принесло поначалу даже облечение, поскольку тетя Лилиан сразу углубилась в собственные эмоции. У нее не оставалось ни времени, ни желания думать о чьих-либо еще. Но вскоре наблюдение и, можно сказать, слежка, порученные тетей, сделали почти невозможным общение Ирэн с Ховенденом. Словно ее вообще больше здесь не было, с грустью думала о себе Ирэн. Вот только тетя Лилиан погрузилась в печаль. Как же ей не помочь всеми возможными средствами? Бедная, бедная тетя Лилиан!

– Я хочу узнать, что он обо мне думает, – сказала тетя Лилиан во время их очередной ночной встречи. – В каких словах отзывается обо мне при гостях?

Ирэн честно ответила, что ни разу не слышала от Челайфера никаких отзывов о тете.

– Тогда слушай внимательнее и держи глаза и уши открытыми.

Но сколько бы она ни вслушивалась, Ирэн обычно не о чем было доложить. Челайфер вообще не упоминал о тете Лилиан. А для миссис Олдуинкл это было чуть ли не хуже, чем если бы он говорил о ней дурно. Нет ничего ужаснее, когда тебя игнорируют.

– Мне кажется, ему нравится Мэри, – предположила она. – Сегодня я заметила, как он смотрит на нее странным пристальным взглядом.