Эти опавшие листья

И Ирэн получила особое распоряжение присматривать за ними. Но, как она обнаружила, ревность миссис Олдуинкл не имела под собой никаких оснований. Между Челайфером и мисс Триплау никогда не проскакивало ни слова, ни взгляда, в которых самое воспаленное воображение могло бы уловить намек на интимную близость.

– Он очень необычный, невероятно сложное существо.

Таким стал постоянный рефрен миссис Олдуинкл в разговорах о Челайфере.

– Кажется, он безразличен ко всему. Холодная, неподвижная, непроницаемая маска. Но в то же время достаточно одного взгляда, и чувствуешь, что под этой маской… – Миссис Олдуинкл покачала головой и вздохнула.

А ее рассуждения о нем продолжались и продолжались по какому-то замкнутому кругу, возвращаясь к исходной точке, так и не дав оснований для каких-либо выводов. Бедная тетя Лилиан! Она была несчастна.

В своих фантазиях миссис Олдуинкл всегда начинала с того, что спасала Челайферу жизнь. Она видела себя на пляже между морем и небом на фоне отдаленных гор, похожей на одну из романтических фигур с полотен Огастеса Джона, что стоят в задумчивости и страстном восторге экстаза на фоне космических пейзажей. Ей казалось, у нее есть все от героинь Джона вплоть до огненно-красной туники и изумрудно-зеленого зонтика. А у ее ног, как Шелли, как Леандр, выброшенный волнами на песок Абидоса, лежал молодой поэт: бледный, обнаженный, полуживой. И она склонялась над ним, возвращала к жизни, помогала подняться и (в фигуральном, конечно, смысле) на материнских руках относила в тихое райское убежище, где он мог бы набраться сил для поэзии, вдохновения для творчества.

Миссис Олдуинкл рисовалась почти реальная картина событий, пропущенная сквозь мощную систему кривых зеркал ее воображения. А принимая во внимание эти «факты», сложившуюся затем ситуацию и ее собственную впечатлительную натуру, становилось неизбежным возникновение у миссис Олдуинкл романтических чувств к своему внезапному гостю. Одного лишь того, что он был человеком новым, а значит, величиной неизвестной, и притом поэтом, при любых обстоятельствах оказалось бы для миссис Олдуинкл достаточно, чтобы проявить к нему интерес. Но живя в полнейшей иллюзии, что она спасла его из морской пучины, а теперь пыталась стать источником вдохновения, заставляло обычный интерес перерасти в нечто большее. Было бы противно ее естеству, если бы она в него не влюбилась. К тому же он сам облегчал ей задачу, обладая поэтичной мужской привлекательностью. И потом он был действительно странным – странным до загадочности, до мистерии. Сама по себе его холодность манила и одновременно наполняла отчаянием.

– Он не может быть равнодушным ко всем и вся, как старается внушить нам, – твердила она Ирэн.

Желание сломать возведенную им вокруг себя стену, проникнуть в его внутренний мир и разгадать загадку служило катализатором любви.

С того момента, когда миссис Олдуинкл нашла его при столь драматических обстоятельствах, которым ее фантазии только добавили романтизма, она воспылала желанием сделать Челайфера своей собственностью. Стремилась завладеть им, как видом с холма или итальянским искусством. Он сразу же стал для нее лучшим из ныне живущих поэтов, но отсюда вытекало, что только она одна умела правильно понимать и интерпретировать его творчество. Миссис Олдуинкл отправила в Лондон телеграмму, чтобы ей прислали его книги.

– Когда я думаю, – говорила она, склоняясь очень близко и глядя в его лицо, – что вы могли утонуть, как Шелли… – Она содрогнулась. – Эта мысль для меня невыносима.

В ответ Челайфер кривил в улыбке свои такие египетские губы и отвечал:

– В редакции «Журнала кроликовода-любителя» были бы безутешны.

Или что-нибудь подобное. О, какой он странный!

– Он словно ускользает от меня, – жаловалась миссис Олдуинкл своей юной наперснице в часы ночных бдений.

Она могла попытаться взять стену штурмом, втереться в доверие и обойти ее, так сказать, с фланга; но вот только Челайфера невозможно было застать врасплох. Он умело маневрировал. Его никак не получалось присвоить себе. И, с точки зрения миссис Олдуинкл, пока ничего не значило, что он был лучшим из поэтов, а она его музой. Челайфер уклонялся от нее. Причем не только в духовном и интеллектуальном, но и в буквальном смысле слова. Уже через пару дней пребывания во дворце Чибо-Маласпина он приобрел магическую способность исчезать. Только что был на виду – прогуливаясь по саду или сидя в большом зале, но стоило миссис Олдуинкл на секунду отвлечься, как ее взгляд, вновь обращенный на него, находил лишь пустоту. Челайфер пропадал, полностью растворялся. Миссис Олдуинкл отправлялась на поиски, но не обнаруживала никаких следов. Однако к следующему застолью, безукоризненно пунктуальный, он входил в столовую и вежливо осведомлялся у хозяйки, хорошо ли она провела утро или день, а когда она, в свою очередь, спрашивала, где он находился, небрежно отвечал, что ходил гулять или писал письма.

После одного из таких исчезновений Ирэн, которой тетушка поручила охоту на гостя, сумела наконец раскрыть его убежище на вершине башни. Она сама преодолела двести тридцать две ступени, чтобы с самой высокой точки обозреть сады и склоны окрестных холмов. Если Челайфер бродил где-то там, она бы непременно увидела его с башни. Но когда она, запыхавшись, оказалась у квадратной площадки, с которой через бойницы маркизы и князья древности кидали камни и лили расплавленный свинец на головы врагов во дворе, ее ждал испуг, едва не заставивший кубарем скатиться вниз. Потому что стоило ее голове показаться из люка в полу, и перед глазами, ослепленными ярким солнцем, возникла, как ей показалось, гигантская фигура. Она не просто возвышалась над Ирэн, но и приближалась.

Ирэн издала слабый вскрик, сердце подпрыгнуло всего лишь раз, а потом вообще перестало биться – такое у нее сложилось впечатление.

– Позвольте мне вам помочь, – раздался вежливый голос. Гигант склонился и взял ее за руку. Это был Челайфер. – Значит, вам захотелось забраться сюда и с высоты птичьего полета полюбоваться живописными пейзажами? – спросил он, когда Ирэн выбралась из люка. – Понимаю вас. Я и сам питаю пристрастие к подобному.

– Вы так меня напугали, – прошептала Ирэн. Ее лицо побледнело.

– Приношу свои глубочайшие извинения, – произнес Челайфер, и возникла долгая пауза.

Через минуту смущенная Ирэн спустилась вниз.

– Ты нашла его? – спросила миссис Олдуинкл, когда племянница вышла на террасу.

Та покачала головой. Ей не хватило смелости рассказать тете Лилиан о пережитом приключении. Она понимала, как огорчит тетю известие, что Челайфер был готов преодолеть двести тридцать две ступени, чтобы избежать необходимости находиться в ее обществе.

Тогда миссис Олдуинкл попробовала справиться с его привычкой исчезать, держа гостя постоянно в поле своего зрения. Она устроила так, чтобы Челайфер всегда сидел за столом рядом с ней. Зазывала его на прогулки пешком и в автомобиле, просила составить себе компанию в саду. Теперь не без труда и пуская в ход всевозможные стратегические уловки, Челайферу удавалось улучить момент свободы и одиночества. В первые несколько дней пребывания здесь ему достаточно было лишь сказать: «Мне надо пойти к себе, чтобы написать письмо». И все. Миссис Олдуинкл прониклась таким восхищением творческим потенциалом Челайфера, что не смела возражать и не отпускать его. Но уже скоро хозяйка нашла способ лишить его и этой возможности, настаивая, что ему будет лучше сочиняться в тени падубов или в одном из выложенных из пористого песчаника гротов в стене нижней террасы. И Челайфер зря тратил время, объясняя, что терпеть не может читать или писать вне стен дома.

– Но в том восхитительном окружении, – упорствовала миссис Олдуинкл, – вас может посетить особенное вдохновение.

– Единственное окружение, которое действительно дарит мне вдохновение, – это бедняцкие кварталы Лондона к северу от Хэрроу-роуд, например.

– Неужели? – вскидывалась миссис Олдуинкл.

– Уверяю вас, что это чистейшая правда.

И тем не менее ему приходилось отправляться под кроны падубов-остролистников или в гроты. Держа почтительную дистанцию, миссис Олдуинкл имела возможность почти непрерывно видеть его. Причем примерно каждые десять минут она на цыпочках приближалась к его пристанищу и, улыбаясь, как она воображала, улыбкой Сибиллы, прижав указательный палец к губам, клала рядом с его неизменно остававшимся девственно-чистым листом бумаги букет из поздних роз, георгинов, астр или же несколько розовых ягод, сорванных с бересклета. Галантно, используя какую-нибудь затертую и не слишком искреннюю фразу, Челайфер благодарил ее за дары, и с прощальной улыбкой, теперь уже не Сибиллы, но исполненной нежности и сладости, миссис Олдуинкл так же тихо удалялась, как Эгерия, расстававшаяся с царем Нумой, оставив ему новый повод для вдохновенных трудов. Однако ее усилия не срабатывали, поскольку, когда бы она ни спросила, много ли он сочинил, Челайфер отвечал: «Ни строчки», одновременно улыбаясь ей улыбкой сфинкса, какую миссис Олдуинкл находила мистически загадочной и странной.

Часто миссис Олдуинкл делала попытки направить разговор на те возвышенные темы, к тем высотам духа, откуда казалось естественно и просто обратиться к такому предмету, как любовь. Две души, привыкшие дышать разреженным воздухом религии, искусства, этики или метафизики, легко могли бы существовать в атмосфере идеальной любви, территория которой простирается перед всеми, кто способен покорить такие же высоты духовности. Миссис Олдуинкл считала, что к любви непременно надо спускаться с неземных высот. Фигурально выражаясь, ты сажал свой аэроплан на заснеженную вершину Попокатепетля, чтобы потом совершить спуск к тропической tierra calientе[19] на лежавших у подножия равнинах. Но вот беда – с Челайфером невозможно было одолеть вместе ни одной из подобных вершин. Стоило, например, миссис Олдуинкл начать с жаром рассуждать о поэзии и счастье родиться поэтом, как он скромно признавался, что вовсе не поэт, а лишь посредственный игрок в гальму – то есть китайские шашки.

– Но как вы можете отзываться о себе подобным образом? – восклицала хозяйка. – Это же богохульство по отношению к искусству и вашему таланту! Разве вы не наделены талантом?

– Разумеется. Как выясняется, у меня большой талант редактора «Журнала кроликовода-любителя», – отвечал Челайфер с очаровательной улыбкой.

Иногда она сразу стартовала с темы любви, но без особого успеха. Челайфер вежливо соглашался с каждым ее словом, а когда миссис Олдуинкл начинала наседать, желая узнать его мнение по данному вопросу, произносил:

– Я ничего не знаю об этом.

– Но вы обязаны знать, – настаивала она. – У вас должна быть своя точка зрения. Вы же наверняка имеете опыт.

Челайфер качал головой.

– Увы, – печально вздыхал он, – никакого опыта у меня нет.

Это было безнадежно.

– Что мне делать? Как поступить? – в отчаянии задавала вопросы миссис Олдуинкл в ночные часы.

Вооруженная всей мудростью своих восемнадцати лет, Ирэн предлагала наилучший выход из положения: перестать думать о нем. По крайней мере в таком смысле. Миссис Олдуинкл не соглашалась. Она полюбила, потому что верила в любовь, желала любви, и повод для нового страстного романа подвернулся сам собой. Она спасла поэта от гибели. Как же могла она не влюбиться в него? И хотя обстоятельства и сама личность являлись в основном плодами ее воображения, она влюбилась почти сознательно в эти обрывки своих фантазий. Но вот для того чтобы избавиться от влюбленности, пути не существовало. Романтические вожделения пробудили гораздо более глубинные инстинкты, смягченными и олитературенными проявлениями которых они, по сути, являлись. Мужчина молод, хорош собой. Это факты, а не плоды фантазий. И эти низменные желания, пробужденные ото сна, получившие ясную цель для удовлетворения – как теперь их можно загнать обратно? «Он – поэт. Из любви к поэзии, по страстности своей натуры и еще потому, что я спасла его, моя влюбленность в него была неизбежной». Ах, если бы все исчерпывалось только этим! Тогда у миссис Олдуинкл оставалась бы возможность последовать совету Ирэн. Но из темных глубин и неизведанных пропастей ее естества доносился другой голос: «Он молод. Красив. Дни жизни каждого из нас сочтены и быстротечны. Я старею. Но мое тело томится любовной жаждой».

Как же могла она перестать думать о нем?

– А вдруг он тоже полюбит меня, хотя бы немного? – продолжила миссис Олдуинкл, получая извращенное удовольствие от мучений, которые причиняла сама себе. – Вдруг он ответит на мое чувство, поняв причины моих поступков, прочитав мои мысли, потому что прежде всего я сама люблю его, восхищена его творчеством, понимаю чувства художника и умею проникаться ими. Но не отпугнет ли его мой уже преклонный возраст? – Она уперлась взглядом в зеркало. – У меня старое лицо.

– Вовсе нет! – возразила Ирэн.

– Я покажусь ему отвратительной, – не унималась миссис Олдуинкл. – Этого окажется достаточно, чтобы оттолкнуть его от меня, пусть даже он обнаружит во мне иные привлекательные черты. – Она глубоко вздохнула. Слезы медленно заструились по обвислым щекам.

– Не надо так говорить, тетя Лилиан! – воскликнула Ирэн. – Не надо!

Слезы навернулись на глаза ей самой. В этот момент она сделала бы все, только бы вернуть счастье тете Лилиан. Ирэн обняла ее за шею и поцеловала.

– И не печальте себя так сильно, – прошептала она. – Просто больше не думайте об этом. Что особенного в этом мужчине? Почему он так важен для вас? Вам следует думать прежде всего о многих людях, которые действительно вас любят. Например, я, тетя Лилиан. Я люблю вас очень-очень…

Миссис Олдуинкл довела себя страданиями до определенной степени успокоения. Она промокнула слезы из уголков глаз платком.

– Если буду рыдать, – сказала она, – то стану и вовсе некрасивой.

Наступило молчание. Ирэн продолжала расчесывать волосы тети, она уже надеялась, что мысли той направлены в другом направлении.

– По крайней мере, – сказала миссис Олдуинкл, прерывая долгую паузу, – тело у меня молодое.

Эта реплика расстроила Ирэн. Ну почему тетя Лилиан не могла думать ни о чем другом? Однако ее расстройство скоро перешло в смущение, в смятение и даже в стыд, когда миссис Олдуинкл решила продолжить тему и ударилась в интимные физиологические подробности. Несмотря на пять лет школы тетушки Лилиан, на сей раз Ирэн была в шоке.

Глава II

– Только мы с вами вдвоем, – произнес мистер Кардан ближе к вечеру, когда после появления мистера Челайфера минули уже две недели, – не участвуем в этом.

– Не участвуем в чем? – спросил мистер Фэлкс.

– В любовных играх, – ответил мистер Кардан.

Он смотрел вниз через край балюстрады. На следующей террасе под ними медленно прохаживались Челайфер и миссис Олдуинкл. Уровнем ниже можно было разглядеть мелкие и будто приплюснутые силуэты Кэлами и мисс Триплау.

– А еще двое, – продолжил мистер Кардан, словно подводя итог мысленному подсчету, который они с собеседником вели молча, одними глазами, – ваш молодой ученик и маленькая племянница отправились вверх по склону холма. Хотите поинтересоваться, в чем мы с вами не принимаем участия?

Мистер Фэлкс кивнул.

– Да. И правду сказать, мне не по душе обстановка в этом доме, – произнес он. – Конечно, во многих отношениях миссис Олдуинкл замечательная женщина. Однако…

– Понимаю, на что вы намекаете, – усмехнулся мистер Кардан.

– Буду рад, когда мне удастся увезти отсюда молодого Ховендена, – добавил мистер Фэлкс.

– Удивлюсь, если вам удастся увезти его одного.

– Здесь царит атмосфера моральной расхлябанности и вседозволенности… Не скрою, мне не нравится подобный образ жизни. Вероятно, во мне сильны классовые предрассудки, но я его решительный противник.

– У каждого из нас есть свой любимый изъян, – заметил мистер Кардан. – Вы забываете, мистер Фэлкс, что нам может не нравиться образ жизни, который ведете вы сами.

– Не могу согласиться, – возразил мистер Фэлкс. – Разве можно сравнивать мой образ жизни с тем, как живут обитатели этого дома? Я непрестанно тружусь во имя благородной цели, отдаю всего себя на благо общества…

– А вот мне доводилось слышать мнение, – перебил его мистер Кардан, – что нет более утонченного наслаждения, сильнее опьяняющего чувства, чем то, которое получаешь, обращаясь с речью к огромной толпе, а потом заставляешь ее двигаться в указанном тобой направлении. И еще утверждают, что испытываешь острое удовольствие от грома аплодисментов. Причем люди, познавшие и то, и другое, считают, будто блаженство от власти предпочтительнее хотя бы потому, что длится гораздо дольше всех услад, какие могут дать нам вино или любовь. Нет-нет, мистер Фэлкс, у нас столько же оснований осуждать вашу моральную расхлябанность, как у вас – нашу. Я всегда считал, что самые острые, гневные статьи против сквернословия и откровенных описаний в литературе появляются именно в тех периодических изданиях, чьи редакторы известны как законченные алкоголики. А коррупцию в наши дни более всех клеймят с высоких трибун проповедники и политики с непомерно раздутым тщеславием, рвущиеся к власти и влиянию, не стесняясь в средствах. Одно из величайших завоеваний девятнадцатого века состояло в предельном сужении понятия «аморальный» в чисто практических целях и до такой степени, что вне морали были поставлены только те, кто слишком много пьет или чрезмерно предается любовным утехам. А остальные, повинные во множестве других смертных грехов, получили возможность с негодованием смотреть сверху вниз на распутников и пьяниц. И пользуются ею при каждом удобном случае до сих пор. Особое отношение всего лишь к двум смертным грехам из семи – величайшая несправедливость. И от имени прелюбодеев и выпивох я выражаю громкий протест против подобной дискриминации. Поверьте мне, мистер Фэлкс, мы достойны порицания нисколько не больше вас, то есть всех остальных. И в сравнении с некоторыми вашими политическими союзниками я чувствую себя вправе почитаться чуть ли не святым.

– И все равно, – сказал мистер Фэлкс, чье лицо в тех местах, где его не прикрывала белая борода пророка, сильно покраснело от еле сдерживаемой злости, – вам никогда не переубедить меня, что здесь не самая здоровая обстановка для столь молодого человека, находящегося в наиболее впечатлительном возрасте, как Ховенден. Вы можете изощряться в парадоксах и остроумии сколько угодно, но, повторяю, своего мнения я не изменю.

– Нет необходимости повторяться, – промолвил Кардан, покачав головой. – Неужели вы подумали, что я искренне верю в возможность переубедить вас? Я бы никогда не стал попусту растрачивать время, чтобы заставить зрелого мужчину с устоявшимся мировоззрением поверить в справедливость того, во что он заведомо не хочет верить. Вот было бы вам лет двенадцать или даже двадцать, я, вероятно, попытался бы. Но в ваши годы? Нет, никогда.

– Тогда к чему спор, если вы не стремитесь, чтобы ваша точка зрения возобладала? – усмехнулся мистер Фэлкс.

– Спор ради самого спора, – ответил мистер Карден. – Нужно же нам чем-то себя занять. Я, например, мог бы написать гораздо более содержательный учебник по изящным искусствам, чем Джузеппе Парини[20].

– Вероятно, – сказал мистер Фэлкс, – но я не читаю по-итальянски.

– И я бы не читал, – подхватил мистер Кардан, – если бы обладал столь не ограниченными возможностями тратить время без толку, какими обладаете вы. К несчастью, я родился без страстного стремления заботиться о благополучии рабочего класса.

– Между прочим, рабочий класс… – с жаром ухватился за его слова мистер Фэлкс. – Как там гласит священный текст: какою мерою мерите, такою и вам будут мерить?[21] – произнес мистер Кардан.

Насколько пугающе верными оказались эти слова! Последние десять минут он надоедал своими разглагольствованиями бедняге мистеру Фэлксу, а теперь тот полностью развернул ситуацию, воздавая мистеру Кардану полной мерой. Более чем полной! Он посмотрел через край балюстрады. На нижних террасах по-прежнему прогуливались парочки. Интересно, о чем они беседуют? Кардану захотелось спуститься и послушать. Но мистер Фэлкс разыгрывал теперь перед ним свою истинно пророческую роль.

Глава III

Жаль, что мистер Кардан не мог слышать в тот момент слов хозяйки. Он был бы в восторге, потому что говорила она о себе самой. Ее рассуждения на подобную тему ему особенно нравились. Немного встречалось личностей, утверждал он, чья официальная версия, то есть собственное мнение о себе, так разительно отличалась бы от мнения, сформировавшегося у других. Однако она не часто давала ему шанс сравнить их. При мистере Кардане миссис Олдуинкл смущалась, ведь он знал ее очень хорошо и долго.

– Порой, – говорила миссис Олдуинкл, прохаживаясь с Челайфером по второй из трех террас, – мне жаль, что я слишком чувствительная. Я все воспринимаю остро – даже в мелочах. Это как… Это как… – Она сжимала кулаки, словно пытаясь нащупать нужное выражение. – Это как жить без кожи, – закончила она свою мысль с улыбкой.

Челайфер сочувственно кивнул.

– Я до такой ужасной степени проникаюсь чувствами и мыслями других людей, – продолжала миссис Олдуинкл. – Им даже не нужно ничего говорить мне, я и так понимаю, что их беспокоит.

Челайфер с опаской подумал, понимает ли она, что беспокоит его сейчас. Однако усомнился в этом.

– Воистину необычайный дар, – улыбнулся он.

– Но у него есть свои минусы, – признала миссис Олдуинкл. – Вы не представляете, какие страдания я испытываю, когда люди вокруг меня несчастны, особенно если в этом есть доля моей вины. Когда болею, то прихожу в отчаяние, видя, как слуги и сиделки проводят ночи без сна, постоянно сбегают и поднимаются по лестнице, чтобы помочь мне. Знаю, это прозвучит глупо, но моя симпатия к ним так глубока, что иногда мешает мне выздороветь быстрее, чем я могла бы.

– Страшно подумать, – отозвался Челайфер тоном точно отмеренной вежливости.

– Вам трудно даже вообразить, как глубоко воздействуют на меня муки других. – Миссис Олдуинкл с нежностью посмотрела на него. – В тот день, когда вы потеряли сознание… Вам, наверное, даже не понять…

– Это должно было сказаться на вас самым неблагоприятным образом, – сказал Челайфер.

– На моем месте вы пережили бы те же чувства, принимая во внимание все обстоятельства, – заявила миссис Олдуинкл, вложив особый смысл в последние слова фразы.

Но Челайфер скромно покачал головой.

– Боюсь, – произнес он, – что сам я не умею переживать мучения других людей.

– Ну почему вы всегда спешите очернить самого себя? – воскликнула миссис Олдуинкл. – Почему изображаете свой характер в таких мрачных тонах? Вы же прекрасно знаете, что вовсе не такой, каким хотите казаться. Притворяетесь человеком более жестким и сухим, чем на самом деле. Для чего?

Челайфер улыбнулся:

– Вероятно, чтобы восстановить истинное вселенское равновесие. На свете так много людей, которые изображают существ более мягких, чем в действительности. Я прав?

Миссис Олдуинкл словно не слышала вопроса.

– Но вы… – тянула она свою песню дальше. – О вас я хотела бы знать все.

Она посмотрела ему в лицо. Челайфер снова улыбнулся и промолчал.

– И хотя вы сами мне ничего о себе не расскажете, это не имеет большого значения. Я уже все поняла. Я обладаю тончайшей интуицией. Опять-таки в силу своей особой чувствительности. Ощущаю характеры людей. И никогда не ошибаюсь.

– Вам остается позавидовать, – сказал Челайфер.

– Не стоит даже пытаться ввести меня в заблуждение, – продолжила она. – Ничего не получится. Я понимаю вас.

Челайфер вздохнул, но незаметно; она уже повторила эти слова несколько раз.